К ослепительной темноте

Выходные подкрались незаметно, и забывшийся в поисках и сборе нужной ему информации Арсений попросту упустил это из виду, а потому очень удивился, когда, собравшись и приехав на работу, попутно размышляя, в какую сторону в собственном расследовании ему направиться и кого следующим попытаться найти, поцеловал запертую на все замки входную дверь. Охранник, эту самую дверь и открывший, дабы проверить, кому там взбрело в голову ее выломать в неприемно-нерабочий день, психотерапевту удивился не меньше, после чего пояснил, что на дворе ныне суббота, весь персонал уже давно занял свои рабочие места, включая дежурного врача, и доктору здесь попросту нечего делать, если он, конечно, не решил работать сверхурочно и его никто не вызвал. Арсений, стушевавшись, извинился, что потревожил его, уверил, что в его планы пока не входит работать здесь круглосуточно и поспешил спрятаться в старенькой родной “тойоте”, где, уставившись на сложенные на лобовом стекле дворники невидящим взглядом, не сдержал нервного смешка. Кажется, он слишком увлекся и ему определенно стоит хоть немного, но отвлечься и отдохнуть. Помощь пришла, откуда ее не ждали. Не успел он вернуться домой и набрать Матвиенко, чтобы поделиться недавним недоразумением, и заодно предложить отвлечься от мирской суеты вместе, как смартфон ожил сам, высвечивая на экране короткое слово из четырех букв. “Мама”. Первым порывом было смахнуть вызов, как случайно открытую картинку, и выключить телефон, либо просто перевести его в режим “самолет”. Нет, маму он любил, между ними никогда не было серьезных ссор, да и общение никогда не казалось тягостным, однако, в последнее время (а именно последние десять лет) Арсений предпочитал держать с ней дистанцию, видеться поменьше и разговаривать не больше пяти минут, в которые ловко вмещал стандартное “со мной все хорошо” и “все по-старому, ничего не произошло”. И то, что жила она в Москве, в этом ему очень даже хорошо помогало. А дело все было в жалости. Жалости, которую он ненавидел и не мог терпеть, даже от собственной матери. Но разве можно объяснить это родителю, что искренне любит тебя и просто не может не жалеть свое чадо, когда в его жизни произошло столько ужасов и бед?  Теряясь в сомнениях и порывах, Арсений пялился на телефон в своей руке пока тот не стих, уйдя обратно в спящий режим. Звонок, оставшийся не отвеченным, оборвался. Попов было чертыхнулся, что так стормозил, но телефон принял еще один вызов, все от того же абонента. – Привет, мам, – поздоровался он, стараясь сделать голос максимально нейтральным, без единой нотки грядущего недовольства. – Здравствуй, сынок, – послышалось в трубке сквозь какие-то, едва слышные, шорохи и помехи. – Я бы с удовольствием начала наш разговор с привычного “Как ты там?”, но, боюсь, в этот раз придется с подобными вопросами повременить. Голос женщины был бодрым, но как будто не по-настоящему, словно она лишь пыталась бодриться, чтобы его не волновать. Арсений мгновенно напрягся, чуть крепче сжав смартфон в руке. Он ведь уже давно не маленький мальчик, хоть и оставался таким в глазах своей родительницы, как и она была для него просто мамой, всегда прекрасной и молодой, но на деле и сама не молодела – до семидесятилетия ей оставалось чуть больше полугода. А он так часто об этом забывал… – Что-то случилось? – только было зародившееся внутри недовольство от незапланированного звонка моментально сменилось волнением, и уже его скрыть ему не удалось. – Я прямо слышу, как ты весь напрягся, перестань, – женщина хохотнула, а в голосе послышались нотки ребячества. – Я не при смерти, даже не надейся. Просто не ожидала, что с моего последнего визита в Питер у вас так оживится дорожное движение, и несколько сумасшедших таксистов, что не дают покоя у нас, переберутся сюда и будут изводить уже вас… Но я в порядке, честно. Волноваться причин нет, никаких.  – Погоди, что? – окончательно запутавшись, Арсений с искренним недоумением уставился на телефон, что, неведомо зачем, отнял от уха. И тут же вернул обратно, когда услышал, как мама продолжила говорить. – Я прилетела час назад, вызвала такси из Пулково, уже хотела тебе позвонить, чтобы сказать, что скоро буду, но на перекрестке вылетела машина и налетела на нас… Ничего серьезного, сынок, даже водитель толком не пострадал, про меня и говорить нечего.  – Мама, – едва ли не простонал Арсений мученически, на ходу собираясь обратно. – Почему ты не предупредила, что прилетишь? Я бы сам тебя встретил!.. – Чтобы ты опять отбрехался, что у тебя много работы и нет времени, чтобы уделить его мне? – таким же тоном отозвалась та. – Нет, мой дорогой, я на такие фокусы больше не поведусь. Тебя, как и папу, нужно перед фактом ставить, чтобы уже никуда сбежать не мог. Звучало резонно, а самое главное справедливо. Попов, натягивая свободной рукой пальто, почувствовал, как неприятно засосало под ложечкой чувство вины.  Как был плохим мужем и отцом, так и сыном оказался бездарным… Неутешительная статистика, однако. – Где ты сейчас? – отложив подобные размышления на потом, спросил он. – Ты только не волнуйся, хорошо? – сразу же послышалось в трубке мягко-убедительное. Таким тоном мама еще в детстве уверяла его, когда обрабатывала ранку на ноге, что вот ну чуть-чуть пощипет, что вообще больно не будет, правда-правда, как комарик укусит, ну сущий пустяк. Но больно было и еще как, поэтому такому тону ее голоса Арсений перестал верить еще тогда, и не верил до сих пор. – Мама, – они словно поменялись местами, и уже он интонацией напоминал строгого родителя, что одним словом давал понять своему балагурному ребенку, что юлить бесполезно и лучше признаться в своих проказах прямо сейчас. – Ну хорошо-хорошо, – женщина опять хохотнула, нисколько не испугавшись грозного голоса сына. – В больницу меня забрали. На скорой привезли, таксист мой вызвал, испугавшись, как бы со мной ничего не случилось. Врач сказал, что ничего серьезного, возможно легкое сотрясение, но возраст, сам понимаешь, решили перестраховаться. Приедешь? Это частная клиника, она тут недалеко от проспекта, где авария случилась, находится. Я бы, конечно, и сама справилась, но, боюсь, если я воспользуюсь карточкой Сергея Александровича, чтобы оплатить здесь свое нахождение, он не поймет и обязательно приедет разбираться. А ты сам знаешь, что нашего папу лучше не тревожить по пустякам.  Арсений, не сдержавшись, фыркнул. Мама была абсолютно права, от первого до последнего слова: ее муж и его отец тактом особым никогда не отличался, зато имел способность из любой мелочи раздуть проблему глобального масштаба и проехаться катком по каждому, кто в процессе разбирательств попадется ему под руку. Поэтому Арсений никогда не признавался ему, с кем подрался в школе; поэтому всегда исправно учил уроки, чтобы не схлопотать по шее даже за четверку. Да и в Питер умотал при первой возможности, лишь бы только в телефонных разговорах слушать недовольство по поводу выбора профессии и места работы. Лучше ему и правда остаться дома и не знать, что его жена, которую он, несомненно, очень сильно любит, пострадала, пусть и, по ее же словам, не слишком сильно. Он мальчик не бедный, на себя одного много денег не тратит и вполне в состоянии оплатить услуги в частной клинике, только бы мама была в порядке, а отец в блаженном неведении, благодаря которому в порядке будут уже они оба, и избегут скандала из-за собственной неосмотрительности. Погодите… В частной клинике?.. – Мам… А в какой больнице ты сейчас находишься?  Услышав в динамике до зубовного скрежета знакомый адрес, Арсений запнулся и чуть не скатился с лестницы, свернув себе шею к чертям собачьим, и, вновь не удержавшись, нервно хихикнул. Все дороги ведут в Рим, чтоб его.  А вернее, к Антону Шастуну.

***

Здоровью матери действительно ничего не угрожало – к тому моменту, как Арсений приехал в указанную ей клинику, осмотр был уже проведен, и врач, к которому его любезно провели, заверил, что волноваться не о чем, Татьяна Николаевна отделалась лишь испугом, парой незначительной ушибов и легчайшим из сотрясений, что не должно дать никаких осложнений в будущем, а потому ее смело можно забирать домой, но, разумеется, если ее самочувствие внезапно ухудшится, они в любое время суток могут вернуться для повторного осмотра и, если понадобится, госпитализации и лечения. После чего с дежурной вежливой улыбкой протянул бумагу с итоговой суммой за предоставленные услуги. К бумажке, врачу, его увещеваниям, да и к общей обстановке, окружившей его со всех сторон, Попов отнесся довольно скептически, хотя понимал, что не имеет на это никаких оснований. Эта клиника, как и все остальные, уже давно не принадлежала семейству Шастунов, да и Антон давным-давно окончил свою медицинскую практику, сменив ее на принудительное заключение в психиатрической лечебнице. И все же, Арсений не мог отделаться от мысли, что, несмотря на то, что он уже давно взаперти, то, что он оставил за собой, то влияние, которое он оказывал на других людей, в стенах этой клиники, где он провел столько времени, учась плохому и хорошему, а после работая и прикрывая безупречной практикой собственные злодеяния, осталось по сей день. И даже сменившиеся правила и персонал не могли уничтожить это полностью.  Но так казалось только ему. Врачи продолжали свое дело, исправно помогая каждому, на чей вызов пришли, медсестры сновали туда-сюда по коридорам, выполняя их поручения, санитары лихо махали швабрами и тряпками, натирая полы и стены едва ли не до ослепительного блеска, а пациенты, не выказывая никакого волнения ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим, послушно выполняли рекомендации, без страха ходили на процедуры и принимали прописанные ими лекарства, не учиняя скандалов и не пытаясь выведать, есть ли среди медперсонала скрытые убийцы и психопаты. Для них история уже давно пришла к своему логическому завершению; справедливость была восстановлена, все ошибки исправлены, и бояться было абсолютно нечего. И им было так же откровенно наплевать на какого-то там психотерапевта, что буквально варился в одном определенном отрезке жуткого прошлого, о котором все уже благополучно забыли.  Да и ему самому стоило хоть ненадолго забыться. Не для этого он сюда пришел. Спешно оплатив выставленные ему счета, Арсений вернулся на этаж, куда определили его мать, и, уточнив у медсестры на посту номер палаты, направился туда в искренней надежде, что та уже в курсе своей скорой выписки, и надолго они здесь не задержатся. Татьяна Николаевна и правда все знала, поэтому встретила сына не лежа в постели под теплым пуховым одеялом, а рядом с ней, в своей одежде. У ног стояла ее дорожная сумка, а в руках она держала пальто, что, видимо, отказалась сдавать в гардероб, решительно настроившись не оставаться здесь даже на день. Обняв женщину и помогая ей облачиться в верхнюю одежду, Арсений мысленно отметил, что, не глядя на то, что сам старался держать дистанцию и общаться в большинстве своем на расстоянии, все же соскучился по ней. По ее теплым бережным объятьям, по улыбке, такой теплой и родной, по ее голосу, не искаженном динамиками телефона. Просто… по ней. – Совсем исхудал, – цокнула она неодобрительно, когда их короткие сборы подошли к концу, дорожная сумка успешно перекочевала в руки Попова-младшего, а стерильная палата, напоминающая больше номер в отеле, осталась за их спинами. – Кухня, небось, уже километровым слоем пыли покрылась, пока ты всякой ерундой уличной закидываешься.  – Мама, – Арсений закатил глаза. – Тебе не кажется, что, если бы я питался фаст-фудом, я бы наоборот вес набрал? – А кто про фаст-фуд говорит? – мгновенно возмутилась та. – На улице под ногами что только не попадается, представить страшно! В приличные же заведения тебя и бульдозером не затащить… И попробуй только сказать, что это не так! – Мама! Кажется, в эти выходные он и правда отвлечется от всех забот. Даже если не захочет.

***

Утро понедельника встретило Арсения кружкой крепчайшего кофе и классическим, заботливо и кропотливо приготовленным, английским завтраком. Мама, что и озаботилась этим самым завтраком для сына, в тот момент, когда он, любезно уступив ей спальню, сонно и подслеповато щурясь, выбрался из гостиной, собирала ему по контейнерам не менее сытный обед, и без слов, одним лишь взглядом предупредила, что не потерпит отказов взять его с собой на работу. Отказываться тот и не собирался, хотя и подозревал, что, скорее всего, добрую половину отдаст Матвиенко, потому что просто не сможет осилить все в одиночку, и лишь коротко обнял родительницу, прошептав на ухо слова про доброе ясное утро – которое за окном на самом деле было серым и как будто бы грязным – после чего поплелся в душ. Выходные пролетели так же незаметно, как и практически вся предыдущая неделя, и к понедельнику Арсений оказался решительно не готов. Мама, сама того не ведая, спутала сыну все планы и заставила напрочь забыть о работе, и о том, что его там ждет.  Вторую половину субботы они провели в спорах, что едва не переросли в откровенный скандал, когда Татьяна Николаевна, в свойственной ей (да и всем матерям в принципе) манере практически с порога вынесла вердикт, что в квартире ее нерадивого сыночка просто ужасающий бардак, который необходимо в срочном порядке ликвидировать, а так же немедленно выкинуть из холодильника всю полуфабрикатную дрянь, да и вообще, сынок, твоя берлога стала уж слишком холостяцкой, даже у нашего папы не все так плохо было, когда я с ним познакомилась, это же сущий кошмар! На справедливые замечания Арсений внимания не обратил, заслуженно принимая каждое из них, и начал возмущаться только когда мать принялась самостоятельно приводить свой план в исполнение, потому что “ты всего пару часов назад попала в аварию, тебе отдыхать нужно, мама, фу, брось метелку, я не безрукий, ну пожалуйста, я папе расскажу!”. Собственно, из-за угрозы пожаловаться отцу они чуть и не разругались, но, после клятвенного заверения со стороны Попова-младшего, что он ни в коем случае не станет никому звонить, они наконец пришли к компромиссу в виде совместной уборки (в течение которой, не слушая возражений, Арсений взял на себя большую часть фронта работ, оставив матери мелочи вроде протирания пыли и мытья посуды) и обширного заказа продуктов через приложение доставки на дом. Только после этого женщина успокоилась и, накормив сына плотным ужином, пошла отдыхать. Воскресенье же они провели в уютном, безмятежном спокойствии, не ругались больше и не спорили. После заботливо приготовленного Татьяной Николаевной, завтрака они решили прогуляться по городу. Женщина была в Питере не первый раз и из достопримечательностей видела практически все, но ей так нравилась архитектура северной столицы, что она просто не могла отказать себе в удовольствии полюбоваться ей вновь, а Арсений просто не хотел ей перечить, ссылаясь на вчерашнее происшествие, и лишь несколько раз по пути уточнил, как она себя чувствует, тем не менее, довольствуясь лаконичным “я в порядке, сынок, если станет нехорошо, я сразу скажу”. Пообедали они в одной из попавшихся по дороге кафешек, которую Татьяна признала неплохой и достойной в ней потрапезничать, а вернувшись домой ближе к вечеру, отужинав (“Даже не спорь, сдохлик ты мой, пока я жива и здесь, ты будешь питаться правильно и три раза в день, как положено!”) и окончательно поддавшись уютной атмосфере, устроились на диване в гостиной и посмотрели любимый мамин фильм, “Любовь и голуби”. Возвращаться в суровую реальность не хотелось. Рядом с матерью, ее заботой, шутками и светлой улыбкой Арсений невольно забыл о том, что происходит за пределами его квартиры, на почти двое суток став прежним, маленьким ребенком, что еще не знал жестокости этого мира, не ведал ни забот, ни горестей, и боялся разве что отца, когда тот возвращался домой в плохом расположении духа. Да и то не сказать, что сильно: Татьяна Николаевна, как истинная хранительница очага, сына в обиду не давала, ловко успокаивая мужа еще до того, как тот рассердится всерьез. Малодушно захотелось вернуться в те времена, когда он был всего лишь беззаботным юнцом с великими целями и амбициями. Когда еще не встретил Алену, не женился, не стал отцом… И когда все это не потерял. Но время не останавливалось, как бы сильно он этого не хотел. В отражении зеркала он видел не маленького мальчика, а взрослого мужчину, что выглядел куда старше своих сорока восьми лет; в кухне его встретила мать, все такая же улыбчивая и добрая, но все равно уже немолодая, почти что старушка. Комната его сына все так же была заперта на замок, храня в себе только воспоминания и пыль. А на работе его ждал (он знал, был уверен, что ждет) бездушный хладнокровный убийца, которому было откровенно побоку на его жизнь, лишив его самой важной ее части.  И от этого было никуда не деться, сколько бы он не пытался об этом забыть. – Когда ждать тебя домой? – примерно через час, провожая его к выходу, спросила Татьяна Николаевна.  – Не думаю, что задержусь надолго, – ответил он, накидывая пальто и обуваясь. – Сегодня у меня сеанс только с одним пациентом. Если не придется планировать никаких встреч после него, помогу Сереже с его подопечными, если понадобится, своих пациентов проведаю, и сразу домой. Думаю, часа в три-четыре буду уже здесь. Арсений немного нервно поправил очки, решив благоразумно промолчать о том, с кем именно у него назначен сеанс. У него были слишком хорошие выходные, чтобы портить оставшееся после него приятное послевкусие новым спором и жалостью, что непременно появится в таких же, как у него, голубых глазах. – Хорошо, я приготовлю что-нибудь вкусненькое к твоему возвращению, – улыбнувшись, женщина легонько приобняла его, и отступила, пропуская к двери. – Передавай Сереже привет. Пусть заглядывает в гости, как будет время. Я была бы не прочь с ним увидеться и поболтать. Арсений невольно закатил глаза. Знает он, о чем она будет с ним болтать. О том, как же тут Сенечка ее ненаглядный себя вел, чего такой болезный перед маменькой появился, что же Сереженька так плохо за ним приглядывал… Матвиенко, к слову, так же был в курсе и вряд ли захочет отхватить люлей, а потому наверняка сольется с этого приглашения, придумав себе кучу неотложных – и не существующих – дел. Хотя, надо сказать, Татьяну Николаевну он любил. Пусть и немного побаивался. – Хорошо, я передам. До вечера, мам. – Пока, родной.

***

На подземном этаже опять было тихо, но Арсений помнил о том, как его “встретили” в прошлый раз, а потому воспринял спокойно, и в камеру, где, вырубленный мощными препаратами, крепко и безмятежно спал Василий, заглядывать не стал, и сразу направился в конец коридора. Половину утра он потратил на то, чтобы окончательно вернуться в работу и забыться уже в ней. Перебирал в памяти заученные назубок материалы дела, мысленно воспроизводил разговоры со Светланой Краевской и Дмитрием Позовым, вспоминая детали, что заинтересовали его больше всего, и заодно вспомнил, на чем они с Шастуном закончили беседу в прошлый раз. Сергей будто почувствовал, что другу сегодня явно не до его общества, и со своего этажа не показывался, чем невольно помог Попову сосредоточиться на рабочем процессе, набраться решимости выйти из кабинета и спуститься наконец к единственному на сегодня пациенту, с которым ему нужно поработать. Однако, стоило ему увидеть его, расслабленно сидящего на жесткой койке, в смирительной рубашке, с так привычной ему ехидной ухмылкой, Арсений отчетливо осознал – подготовился, да не совсем. – Утречка, док! – Шастун будто бы не заметил его замешательства, или просто сделал вид, приветствуя его с широкой улыбкой, что, впрочем, не теряла издевательского оттенка. – Стоит признать, я ждал вас чуть раньше. Василек спит уже добрый час, если не больше, опять проснется раньше времени, и нам помешает… Разрешите узнать, что вас задержало? Сегодня же только я записан на ваш прием, я ведь ничего не путаю?  Прежде чем ответить, Арсений занял выделенный ему стул напротив камеры, поправил очки и открыл историю болезни, что взял с собой. Со стороны могло показаться, что он просто внимательно перечитывает то, что записал в нее в прошлый визит сюда, но на деле он собирался с силами, дабы вернуть былые спокойствие и решительность, с какими приходил сюда ранее. Казалось, прошла всего неделя, да и ту он провел, выискивая новые детали и факты и общаясь с людьми, что знали Шастуна лично. Все, так или иначе, было связано с ним. Да что там, даже приезд матери и тот привел к нему.  Но, как оказалось, говорить и думать о нем это одно дело, и совсем другое говорить с ним самим.  В прошлый понедельник он еще не знал, что у него есть человек, который искренне его любит и верит в него по сей день. Не знал, что есть человек, что искренне сожалеет, что когда-то так же в него поверил. Он не знал, не чувствовал еще в полной мере его влияния… – Док? – Шастун нахмурился, но психотерапевт этого не заметил, все еще не поднимая на него взгляд. Зато отчетливо услышал, как из его голоса исчезли лукавые, насмешливые нотки. – Вы в порядке?  Простой, короткий вопрос, заданный без присущей ему издевки, подействовал на Попова, как ледяной душ, полившийся на голову, когда этого совсем не ожидал. Резко выпрямившись, он посмотрел на мужчину, да так, что улыбка мгновенно исчезла с его лица, меняя его выражение на искренне, по-настоящему удивленное. – Что-то случилось, – он уже не спрашивал, а утверждал очевидное. – Что произошло за эту неделю? Вы выглядите так, словно призрака увидели, док, вы чег… Арсений, сам того не заметив, сжал зубы и перебил его резким: – Светлана Витальевна скучает по тебе. Я бы даже сказал, слишком сильно для простой классной руководительницы. Только произнеся это, выпалив практически, Арсений мысленно врезал себе со всей дури по затылку, сдерживая так и просящееся наружу ругательство. Столько яда в его голосе не было даже в их первую встречу, когда он еще сопротивлялся его предложению, попросту не веря, что он говорит о таком всерьез. Не так нужно было начинать сегодняшний разговор, не с того. Это идет вразрез с намеченным планом, это непрофессионально, в конце-концов! – А вот Дмитрий Темурович, кажется, напротив до сих пор жалеет, что имел честь быть одним из твоих учителей, – сорвалось с губ следом, не менее едкое и в корне расходящееся с мыслями. Шастун, слушая его, пожалуй, впервые в жизни по-настоящему растерялся. Он смотрел на психотерапевта во все глаза, и, судя по всему, искренне не понимал, что вообще происходит. Таким Арсений не видел его никогда. С самого ареста и до суда; с первого дня заключения здесь и до прошлого понедельника. Никогда он не был настолько потерянным, буквально застигнутым врасплох. Он никогда ничего не пугался, каждое обвинение, брошенное ему в лицо, встречал злобной ухмылкой, а иногда даже и не менее зловещим хохотом. Даже будучи за решеткой он, казалось, всегда владел ситуацией, какой бы та не была, его ничто не было способно ввести в замешательство, он будто предугадывал каждое слово и действие человека и был готов в любую секунду отразить удар, оставаясь непобедимым, до самого конца. Поэтому, видеть его сейчас таким растерянным было весьма необычно, но… приятно? Задуматься об этом Арсений не успел, как и полностью прочувствовать. Да что там, он вообще обо всем на свете забыл, в том числе и о том, почему вообще заговорил с ним в таком тоне, когда Шастун, не сводя с него широко раскрытых глаз, тихо, практически неслышно спросил: – Вы… виделись с ними? Он не стал дожидаться ответа – который, впрочем, не особо был нужен, все было и так очевидно – и поднялся с кровати, делая шаг к решетке. – То есть, вы, – так и не повышая голоса, продолжил он, – потратили эту чертову неделю, чтобы найти их и поговорить о том, что я сам мог вам рассказать? – от потерянности на его лице не осталось и следа. Медленными, короткими шагами к Арсению приближался зверь. Хищный, опасный… А еще, кажется, невольно им разозленный.  – То есть, то, что я обещал рассказать вам все, не утаивая и малейших деталей, – даже его голос слово за словом терял человеческий тон, превращаясь в угрожающее шипение, – для вас было пустым звуком? Какого черта вы полезли туда, куда я не просил? Какого черта вы сделали то, чего от вас не требовалось? Психотерапевт замер на месте, не в силах отвести от Шастуна глаз. Еще минуту назад он испытывал такой спектр чувств, что не мог даже толком определения ему дать, так много всего в нем перемешалось. И страх, и разочарование, и злость, и даже удовлетворение и радость, что смог, нашел наконец рычаги, надавив на которые, заставил его потерять былые браваду и пыл. Но сейчас, в эту конкретную секунду, что смотрел в потемневшие от ярости глаза напротив, так сильно, что, казалось, и зрачка в них было не различить от темноты, что буквально затопила радужку вокруг них, он отчетливо осознавал, что испытывает только дикий, благоговейный ужас. Потому что эти самые рычаги не пожар тушили, а открывали клетку спящего монстра.  Кажется, он действительно слишком забылся… – То есть, прошлый сеанс, на котором я не сказал ни единого лживого слова, честно приняв новые правила игры, ничего вам не показал, да, доктор?! Оставшееся до решетки расстояние Шастун преодолел в пару широких резких шагов, практически врезаясь в толстые железные прутья, и смерил Попова таким лютым взглядом, что он невольно сглотнул, не смея сдвинуться с места даже на миллиметр. А потом вдруг улыбнулся. Оскалом зверя, что наконец-то, после долгой и изнурительной погони, загнал желанную добычу в ловушку. – Что ж, будь по-вашему, – произнес он, чуть склонив голову набок. – Вы сами свернули не туда и сбились с намеченного курса. Если вам так не терпится узнать обо всем, минуя условия нашего договора, вы и дальше не станете меня слушать. Но не думайте, что я так просто об этом забуду. Я всегда держал свое слово, док. И мне искренне жаль, что вы оказались на это не способны. Надеюсь, в течении этой недели вы пересмотрите свое к этому отношение и мы вернемся к тому, на чем остановились в прошлый раз. Ну а пока… Ухмыльнувшись еще шире, мужчина сделал было шаг назад… И со всей силы ударился головой о решетку, громко, оглушительно захохотав. От неожиданности Арсений отшатнулся, чуть не упав со стула, но Шастун, приводя его в еще больший ужас, продолжал биться о прутья решетки головой и смеяться, словно не чувствуя боли и не замечая крови, что начала выступать на месте, казалось бы, бесконечных ударов. Двери в другом конце коридора с шумом, почти неслышимым за его хохотом, открылись нараспашку: в отделение забежало двое санитаров и охранник, который, видимо, и поднял тревогу. Именно он и вывел психотерапевта с этажа, не позволяя ему увидеть, как санитары скручивали взбесившегося заключенного, с помощью грубой силы и мощного транквилизатора заставляя его успокоиться и уснуть.