Счастье невозможно отобрать

      Они молодожены, которые для всех кажутся идеальной парой, сошедшей с страниц слащавых романов.              На галерейных открытиях Хёнджин придерживает Ёнбока за талию, чуть ниже ребер, по-собственнически, но бережно, словно он может рассыпаться от одного неловкого движения. Поправляет ему воротник, когда тот отходит от фуршета с каплей соуса на рубашке. Смотрит, как Ёнбок улыбается гостям, щурясь от вспышек, и растягивает губы сам, но снисходительно, тепло и… почти искренне.              Люди шепчутся: «Какая красивая пара», «Он так его любит», «Повезло же мальчишке».              Ёнбок и правда верит, что повезло. Иногда по утрам, когда Хёнджин ещё спал, он прижимался щекой к его лопатке и беззвучно шевелил губами: «Спасибо». Он не знал, кому адресует эту молитву. Богу? Случаю? Той официантке, которая пролила кофе ему на рубашку и тем самым свела их? Он просто благодарил за то, что его выбрали.              Их встреча была случайной, но словно предначертанной самой судьбой. Эту историю печатали на обложках глянца и пересказывали шепотом в курилках, как самую сладкую городскую легенду. Там было всё, за что люди готовы платить в кино: случайность, красивые декорации и мужчина, от одного взгляда которого пересыхало в горле. Иногда казалось, что они всего лишь актеры в идеальном фильме, где все события происходят в их пользу. Встреча в кафе, полная неловкости из-за испорченной напитком одежды. Свидания в ресторанах на крыше небоскреба, на которых Хёнджин с теплой улыбкой ухаживал за Ёнбоком. Куча подарков, по стоимости равных цене нескольких квартир. Первый секс, наполненный заботой и нежностью, а после утренние объятия и совместный завтрак. Их отношения складывались прекрасно, заставляя остальных завидовать, захлёбываясь слюной.              Предложение о браке не заставило себя долго ждать. Всего лишь спустя пару месяцев, во время благотворительного мероприятия, на глазах толпы, вооруженной десятками камер, Хёнджин встал на одно колено и поклялся любить Ёнбока всю жизнь.               Ёнбок всегда удивлялся их различиям в характерах, мыслях и увлечениях. Хёнджин казался закрытым для всех, таким холодным и недосягаемым, словно в жизни его ничего не волновало кроме работы и дохода. Ёнбок замечал, что его возлюбленный почти никогда не смотрел людям в глаза дольше двух секунд. Скользил взглядом по лицу, считывал, оценивал и отпускал. Кроме Ёнбока... На него он смотрел, не отрываясь, и Ёнбок думал: «Это и есть любовь». Он часто ловил себя на мысли, что живет в чужой сказке, где ему по ошибке выдали главную роль. Рядом с Хёнджином он чувствовал себя воробьем, который каким-то чудом залетел в клетку к райской птице и теперь боится дышать, чтобы его не выгнали.              Сам Ёнбок был простым до ужаса, наивным и бесконечно добрым. Он ничего не смыслил в тендерах и корпоративных слияниях, путал акции с облигациями и засыпал на третьей минуте совещания, привалившись к плечу мужа. Хёнджин только вздыхал, укрывал его пиджаком и жестом просил помощника говорить тише. Ёнбок любил его за это. Он никогда не просил заботы к себе или особого отношения. Это был негласный ритуал. Ёнбок просыпался от запаха парфюма на подкладке, вдыхал его и снова проваливался в сон. Ему казалось, что так именно пахнет защита и любовь.              Иногда Ёнбок не мог долго уснуть по ночам, ворочаясь в их постели, тогда Хёнджин прижимал его крепко к себе и спрашивал:              — Что-то случилось?              — Не знаю… Нет, ничего, — замирал Ёнбок. — Просто… Я так сильно счастлив, это похоже на сон… Так много людей наблюдают за нами, а вдруг сглазят?              Хёнджин ухмыльнулся, прижимаясь губами к его щеке.              — Глупый, счастье невозможно отобрать. Спи.              В такие моменты Ёнбок чувствовал себя так, словно его накрывают самым теплым одеялом в мире и засыпал, доверяя каждому слову. Ведь Хёнджин прав, их любовь никто не сможет отнять.              

***

             В ту ночь была вечеринка в честь завершения сделки. Хрустальные люстры дробили свет на тысячи осколков. Шампанское искрилось, смех звенел, а бриллианты на шеях гостей ловили блики и отправляли их дальше по паркету, шелку платьев и безупречно уложенным волосам.              Ёнбок устал от чужих лиц. Улыбка застыла на скулах, пальцы онемели от веса бокала с вином, к которому он практически не притрагивался. Хёнджин весь вечер был рядом, наблюдая за тем, чтобы к его возлюбленному излишне не приставали.              — Ты сегодня особенно красив, — шепнул он, поправляя воротник. — Мне надо отойти побеседовать со старым приятелем. Держись рядом, я быстро.              Ёнбок кивнул. Он не любил оставаться один, но ради Хёнджина был готов стерпеть любой дискомфорт. Каждая минута ожидания стоила того, чтобы потом снова оказаться в его руках.               В зале внезапно стало душно и тесно. Слишком много взглядов, которые оценивающее скользили по фигуре, одежде и макияжу. «Счастливчик», — читалось в чужих глазах, — «Повезло же пригреться».              Ёнбок научился не обижаться. Обида — это проблема, а он не желал доставлять лишних неприятностей. Но ему все же захотелось уйти от чужих назойливых глаз и сделать передышку. Он толкнул дверь в малую гостиную, там было тихо, пахло старой кожей и табаком. Дверь на небольшой балкон была прикрыта, в сумраке виднелись две фигуры, одна из которых оказалась слишком знакомой.              — …серьезно, Хёнджин? Из всех кандидатур ты выбрал это?              Ёнбок замер, прислушиваясь к насмешливому голосу.              — Он идеален. — Хёнджин ответил собеседнику спокойным деловым тоном.              — Идеален? — друг хмыкнул. — Да он же ребёнок. Он в жизни ничего не видел, кроме своих розовых очков.              — В этом и смысл.              Ёнбок почувствовал, как кровь застучала в ушах.              — Он наивный, простодушный и доверчивый. Ему даже в голову не придет копать под меня, — Хёнджин говорил так, будто описывал удачную сделку. — Умные жены и мужья опасны. Они замечают детали, задают вопросы, ревнуют, проверяют телефон. А этот… — раздался легкий смешок, от которого Ёнбока пробил озноб. — Этот будет смотреть на меня щенячьими глазами до самой старости. Удобный вариант. Ты же сам видишь наш совместный имидж идеальной семьи.              — И ты не боишься, что однажды ему надоест?              — Кому? Ему? — в голосе Хёнджина проступило снисхождение, почти жалость. — Ёнбок никуда не уйдет. Я же для него почти Божество. Он слишком сильно «любит».              Любит…              Ёнбок слышал, как это драгоценное и хрупкое слово упало в тишину комнаты, звякнуло и разбилось.              — Ну он то может и любит, — друг раздался хохотом. — А ты?              Ёнбок очень надеялся услышать заветные слова и готов был простить всё сказанное до этого. Ведь они же счастливы?              — Что? Люблю? — Хёнджин хмыкнул. — Он красивый, спору нет. Сосет даже неплохо. Но говорить о любви… — пауза. — Смешно.              Ёнбок не помнил, как вышел. Ноги несли сами, подальше от такого знакомого, но уже чужого смеха. Мраморный пол уходил из-под подошв, люстры расплывались в золотые пятна. Он толкнул первую попавшуюся дверь, влетел в уборную и только тогда разрешил себе упасть.              Раковина была холодная, Ёнбок сжимал её край побелевшими пальцами и смотрел на свое отражение в зеркальной стене.              «Он идеален».              Почему-то эта фраза, сказанная с такой теплотой несколько часов назад, сейчас ощущалась как плевок в лицо.              «Удобный вариант».              Он ждал, что зеркало треснет, он проснётся, а Хёнджин войдет, обнимет со спины и скажет: «Глупый мой, это была шутка».              Но ничего не менялось.              Ёнбок всхлипнул. Слезы текли некрасиво, нос распух, а тушь размазалась по щекам. Хёнджин говорил, что ему идет плакать, что в слезах он напоминает прозрачный и безумно дорогой хрусталь.              «Ты похож на фарфоровую куклу».              Сейчас он был просто мокрым и таким жалким, каким не был никогда. Тошнота, вызванная отвращением, подбиралась к горлу липким горячим комом. Ёнбок развернулся, готовый бежать к унитазу, но наткнулся взглядом на кого-то постороннего.              — Ох, Феликс, — незнакомец, поняв, что на него обратили внимание, вдохнул. — Долго же ты продержался…              Ёнбок поднял голову. У двери, прислонившись плечом к косяку, стоял мужчина, который появился словно из неоткуда. Его лицо выглядело призрачно-знакомым, но память отказывалась выдавать даже крохи информации.              — Не думал даже, что ты способен на такую истерику, — мужчина улыбался. — Буду припоминать её годами.              Ядовитый смех заполнил уборную, осел на плитку и заструился по венам обжигающей лавой.              — Что?              Ёнбок отшатнулся. Спина уперлась в стену, холод кафеля пробил тонкий шелк рубашки.              — Вы меня с кем-то перепутали… Я не Феликс. Кто вы такой?              Мужчина не ответил. Он смотрел на Ёнбока с выражением, которое бывает у охотника, загнавшего зверя в ловушку. Однако, в его глазах, под слоем насмешки, скрывалось нечто тяжёлое. Он смотрел на Ёнбока не как на сломавшуюся игрушку, а как на равного.              — Ты прав, — сказал он наконец. — Ты не Феликс.              Ёнбок даже не успел выдохнуть с облегчением, как незнакомец продолжил:              — Ты Ёнбок. Милый, глупый, удобный Ёнбок, который пьет латте с карамелью, боится грозы и верит, что муж его любит.              Каждое слово попадало прямо в разбитое сердце, кроша его ещё сильнее.              — А знаешь, кто сделал тебя таким?              Мужчина шагнул ближе. Ёнбок вжался в стену, пальцы скользили по гладкому кафелю, ища зазор, спасение, хоть что-то.              — Ты сам, — выдохнул незнакомец. — Твоё же агентство.              В руке что-то блеснуло. Мужчина занёс хирургически острый шприц прямо над головой Ёнбока.              — Пора тебе вспомнить своё задание, — голос стал почти ласковым. — Агент Ли Феликс.              Игла вошла в шею ровно и без колебаний, будто в масло. Кожа послушно разошлась, впуская чужеродную жидкость. Ёнбок открыл рот, но крик не родился. Раздалось только беззвучное «а» и хриплый выдох, больше похожий на свист проколотой шины.              Первым исчез запах, он перестал чувствовать одеколон Хёнджина, который остался на его воротнике. Следом исчез звук, смех мужчины уплыл, будто под воду, часы перестали тикать, а собственное сердцебиение заглохло. А потом пришла память, она врывалась тысячами игл под кожу и осколками стекла в затылок.              Стрельбище, запах пороха, такой родной, что свело скулы. Холодный пот на лбу, пальцы на спусковом крючке. Выстрел, ещё один, группа в яблочко. Инструктор хлопает по плечу: «Молодец, Ликс». Иностранные языки. Четыре, нет, пять. Гребаный мандаринский, который он учил три месяца и возненавидел, но вызубрил до последнего иероглифа. Лужи крови на асфальте. Своей? Чужой? Уже не разобрать. Годы тренировок, сотни заданий, тысячи жертв. Лица, имена, пароли, явки, точки на картах. Команда, заменившая семью. Маски, ставшие второй кожей. Постоянный риск, борьба и жажда наживы…              Он вспомнил всё.              И имя… Его настоящее имя.              Феликс.              Ёнбок, что улыбался глазами, пил латте и верил в любовь, закричал. Этот крик напоминал предсмертный, словно человека убивают чужими воспоминаниями. Совместные вечера с Хёнджином, походы по магазинам, глупые сериалы по выходным, тепло и бесконечная нежность в сердце — всё это пошло рябью, исказилось и лопнуло, как мыльный пузырь. Кто-то внутри него рвался наружу. Тот, кого заперли глубоко, налили в уши сладкий сироп и завязали глаза розовой тканью. Тот, кого похоронили заживо, под слоем невинности, глупости и веры в сказки.              «Меня зовут Ёнбок, мне двадцать три, я люблю мужа…»              Врёшь.              «Я не умею стрелять, я боюсь крови…»              Врёшь. Врёшь. Врёшь.              «Я же никогда не вру… Я…»              Замолчи.              Пальцы, которые минуту назад беспомощно скребли кафель, сжались в кулак. Костяшки побелели, хватка стала стальной, ресницы дрогнули.              Феликс открыл глаза, и они были сухими. Ни слез, ни страха, ни той фарфоровой хрупкости, которой Хёнджин любовался час назад. В зеркальной стене напротив отражался чужой человек. Тот же размазанный макияж, та же дорогая рубашка, но осанка стала жестче, линия губ тоньше, а взгляд напоминал лезвие.              — Здравствуй, Ликс, — улыбнулся незнакомец. — Давно не виделись.              Феликс моргнул, посмотрел на мужчину со шприцем в руке, затем перевёл взгляд на лицо, на родинку на щеке, которую сам называл «меткой снайпера».              — Джисон, — выдохнул Феликс. — Ты бы, бля, ещё дольше тянул.