Там, где кончаются советы

Поздний вечер медленно расползался по звукозаписывающей студии, словно густая чернильная вода, заполняющая каждый угол и каждую складку пространства, и в этом вязком затемнении тишина становилась почти физически ощутимой, так что даже легкий скрип стула или щелчок клавиши звучали чрезмерно громко, будто мир нарочно усиливал их, чтобы добраться до его нервов. Феликс сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, удерживая ноутбук на коленях, запутавшись в проводах наушников, и в сотый раз прокручивал демо своей песни, вслушиваясь в каждую ноту с таким напряжением, словно от этого зависело не качество трека, а его собственное право на существование. Бит шел по кругу, объемный и глухой, похожий на тяжелое сердцебиение, и он тихо пробормотал, не замечая, что говорит вслух: — Ну же! А если так? Мне кажется, сюда так и просится виолончель. Дорожка закончилась. Он включил снова, надеясь, что теперь точно найдет ответ. В этот момент дверь осторожно скрипнула, и в проеме показался Бан Чан. Он оперся плечом о косяк с привычной, почти извиняющейся улыбкой, потому что еще не включил дотошного продюсера, которого в последнее время хотелось удавить. — Ты здесь, — мягко сказал он. — Я услышал музыку и подумал, что это ты все еще работаешь. Феликс не обернулся, потому что знал, что если посмотрит, то не сможет удержаться от едкого замечания, а так у него по-прежнему сохранялся шанс удержать язык за зубами. — Угу. — Можно послушать? Тишина повисла слишком плотной пеленой. — Я… вообще-то хотел записаться один, хен, — слова Феликса давались тяжело. — Я не буду мешать, честно, — Чан шагнул внутрь, уже открывая ноутбук. — Просто посижу. Может, подскажу что-то по припеву. Феликс сжал челюсти и процедил сквозь стиснутые зубы: — «Подскажу что-то». — Ликс, ты же знаешь, я не критикую, я просто… — Я знаю, — резко перебил он, — ты просто помогаешь. — Тогда в чем проблема? Феликс наконец повернулся, и голос прозвучал неожиданно высоко, чего с ним практически не случалось: — В том, что я не просил помощи. Чан моргнул. — Я думал, ты всегда рад. Это же твои слова. «Ага, — мрачно пронеслось в мыслях Феликса, — когда мне было девятнадцать». — Я хочу хоть одну песню сделать полностью сам, понимаешь? Сам. Без «попробуй так», без «давай мягче», без «это слишком личное». — Я не говорил, что слишком личное, — резко возразил Чан. — Но ты подумал. Между ними повисло молчание, а затем Чан вздохнул. — Ладно. Если хочешь один — я уйду. Просто… не загоняй себя. — Я не загоняю, — упрямо процедил Феликс, больше не злясь на самого себя за резкость, как было двумя днями ранее, когда он попросил хена не трогать почти готовый инструментал. — Хорошо, — Чан кивнул. — Позови, если понадоблюсь. Дверь закрылась, и от этой тихой покорности стало только хуже. — Черт… — выдохнул Феликс, закрывая лицо ладонями. Гнев клокотал в груди. — Ну почему моя собственная песня не может быть просто моей? Через час он уже стоял у квартиры, где жили Джисон и Минхо, и прижимал ноутбук к себе так, будто тот мог защитить его от собственного настроения. Он несколько секунд просто смотрел на дверь, прежде чем все-таки нажать звонок. Щелкнул замок, и дверь открылась. Минхо выглядел так, будто его только что разбудили: растрепанные волосы, мятая футболка, сонные глаза. — Енбок? — он удивленно моргнул. — Ты чего в такое время? — Джисон дома? Из всех вас он сейчас кажется наименее раздражающим. — Нет, — хен покачал головой, пропустив мимо ушей грубость младшего, который явился к нему на порог раньше, чем сварился утренний кофе. — Ушел в магазин, скоро вернется. А что случилось? Феликс пожал плечами. — Можно я просто посижу, подожду? Минхо не задавал лишних вопросов, просто отошел от двери и лениво потянулся. — Заходи, конечно. Хочешь чай? Или воду? Молока для кофе все равно нет. — Нет, мне ничего не нужно. — Мне же лучше. Эта обычность, бытовая простота его голоса действовала почти обезболивающе. Феликс поставил ноутбук на зарядку, сел на пол в гостевой комнате и включил трек, а Минхо устроился на диване, наблюдая за ним краем глаза, не вмешиваясь, словно понимал, что любое лишнее слово может вывести обычно спокойного Енбока из себя. Феликс начал начал напевать куплет почти беззвучно, проверяя, как текст ложится на мелодию, но споткнулся о припев. — Черт возьми! — выругался он. Он сорвал наушники, убежденный, что ему нужна эта чертова виолончель. Это то, чего не хватало треку. Но где достать ее в такой ранний час? — Да что за… — Может, перерыв? — осторожно спросил Минхо. — Нет, — резко выпалил Феликс, — нет, я не хочу перерыв! — слова вылетали сами. — Я хочу, чтобы хоть раз меня не трогали! Минхо примирительно поднял руки. — Ладно. Ладно, молчу. Но молчание оказалось хуже. Феликс вскочил, начал ходить по комнате, будто стены давили. — Он опять пришел, представляешь? Я никого не звал, а Чан все равно явился. — М-м-м, — Минхо дал понять, что слушает. — И начал: «может, мягче», «может, выше», «может, не так лично». Почему все думают, что знают лучше меня? — Енбок-а… — Нет, серьезно, — его голос становился громче, — почему я не могу просто сделать по-своему? Почему мне каждый раз говорят, как правильно? Особенно тогда, когда я не нуждаюсь в советах! — Он просто заботится, — спокойно напомнил Минхо. — Вот именно! — Феликс взвился еще сильнее. — Я знаю, что заботится! И от этого еще хуже! Я способен записать свою собственную песню без гребаных подсказок и указаний, потому что это моя песня. Моя! Минхо встал, засунул руки в карманы домашних штанов и подошел ближе. — Подожди, давай… — Не надо меня успокаивать! — Я не собираюсь. — Тогда что ты собираешься сказать?! Теперь они стояли слишком близко, но только один из них дышал тяжело, его руки дрожали. — Я устал, хен, — обессиленно прошептал Феликс. — Я просто устал, понимаешь? Если Крис не слушает меня, может, Джисон до него достучится? Поэтому я и пришел. Минхо смотрел на него долго, внимательно, так, будто видел не угасающую вспышку злости, а что-то гораздо более хрупкое под ней. — Понимаю, — он кивнул, покачиваясь взад-вперед. Сейчас Минхо мало напоминал того, к кому порой обращались с опаской. — Нет, не понимаешь, я… И в этот момент губы Феликса накрыли чужие. Поцелуй оказался неожиданным, теплым, тягуче медленным, как будто Минхо не затыкал его ртом, а осторожно накрывал ладонью шумящий источник боли. Феликс замер. — Мм… — рваный выдох пролетел между ними. Минхо не давил, только мастерски удерживал на себе внимание, вытесняя из груди бурлящее негодование, смешанное с усталостью. Секунда. Две. — Дыши, — прошептал он прямо в губы. И Феликс вдруг понял, что действительно перестал дышать. Он сам шагнул ближе, сжал ткань чужой мятой футболки. — Хен… — Тс-с, — Минхо оборвал его на полуслове, а затем стиснул веснушчатое лицо, по которому начал расползаться румянец. Поцелуй стал глубже, затяжнее, ленивее, и в нем не было спешки, только тепло и терпение, и пальцы Минхо, которые внезапно заскользили по прогибающейся под ними спине, словно успокаивая, словно говоря без слов: «я здесь, ты можешь наконец расслабиться». — Ты слишком громко думаешь, — прошептал хен. — Заткнись… — выдохнул Феликс, и это прозвучало не со злостью, а почти просьбой. Они снова поцеловались, и мир наконец стал тихим. По-настоящему тихим. Но именно в этот момент дверь хлопнула. — Я вернулся! — раздался голос Джисона. — И купил большую бутылку яичных желтков. Они отпрянули друг от друга так резко, будто их ударило током. — Оу… — протянул показавшийся Хан, глядя на них. — Я что-то пропустил? Разве мы не свободны до обеда? — Я к тебе пришел, — быстро сказал Феликс, избегая взгляда Минхо. — Ко мне? — хмыкнул он. — Ну ладно, проходи тогда. — Ага. Мне нужно поговорить с тобой о Крисе. У них быстро завязался деловой разговор, а затем дверь комнаты Джисона закрылась. Минхо остался один, уже забывший, что хотел кофе, который теперь может сварить. Он невольно коснулся губ пальцами и тихо усмехнулся, чувствуя все еще теплый, сладкий вкус вишневого бальзама, который почему-то показался важнее собственной мелодии, которая мучила его вот уже вторую неделю. Вернувшись к столу за блокнотом, Минхо поймал себя на мысли, что из этого утра, из этой злости Енбока, из этого внезапного поцелуя вполне может родиться не одна песня, потому что иногда единственный способ помочь человеку — это не говорить с ним, а просто притянуть ближе и дать долгожданной тишине в мыслях сделать все остальное.