𝑻𝒉𝒆 𝑮𝒂𝒎𝒆 𝒐𝒇 𝑪𝒐𝒏𝒕𝒓𝒐𝒍.

--- Люцифер всегда был немного не в ладу с собственной головой. Это не бросалось в глаза, не вырывалось наружу истериками или чем-то очевидно безумным — нет, его странность была тихой, въевшейся в кости, словно узор, который видишь, только если поднести близко к свету. Но самое главное, самое определённое — он был контролирующим. Не просто педантичным или властным, а тем, кому необходимо держать руку на пульсе, сжимать, не отпускать, знать, что ни одна ниточка не выскользнет из пальцев. Эту сторону себя он прятал особенно тщательно. Особенно от своей дочурки Чарли. Чарли, с её открытым сердцем и верой в лучшее в каждом, с теми её «местечками», которые при неудачном стечении обстоятельств могли обернуться катастрофой. Она была светом, и Люцифер отчаянно не хотел, чтобы этот свет уловил тени, ползущие по стенам его души. Его девочка ни за что, ни при каких обстоятельствах не смогла бы даже допустить мысль о том, что её такой добродушный, местами даже глуповатый и неуклюжий отец способен состоять в таких отношениях с Адамом. Невозможно, немыслимо, за гранью восприятия. С тем самым Адамом, который при каждом удобном случае, на каждом слове, словно заевшая пластинка, втаптывал его в грязь фразами о том, какой Люцифер «придурок». Хотя сам Адам был далеко не подарок. И всё же, вот такие дела. Никто не знает, что скрывается за злостью. Никто не знает, что прячется за добротой. За высокомерием. Даже за самой, казалось бы, непорочной невинностью. Люди (и демоны, и ангелы) носят маски так долго, что маска срастается с лицом, становясь второй кожей. Но под кожей — кровь, мышцы, нервные окончания. И тайны. Так что, быть может, вы задумаетесь: кто же на самом деле вас окружает? Друг? Подруга? Или враг, который научился улыбаться? И все они далеко не так просты, как кажутся. Люцифер — живое тому доказательство. Он добр, но эта доброта соседствует с ледяным высокомерием существа, которое помнит сотворение мира и своё место в нём. А Адам язвителен и доминантен, он оттачивал своё остроумие как клинок веками. Но за этой стеной, сложенной из камня взаимных оскорблений и противостояния, может скрываться нечто гораздо более глубокое, вязкое и всепоглощающее. Нечто, что способно повергнуть многих в шок, а может — в извращённое, трепетное наслаждение от того, что вам открылась эта тайна. --- В комнате висел полумрак. Не тот тревожный, гнетущий мрак, а мягкий, интимный, спускающийся с высоких сводов и тающий в углах. Несколько свечей дрожащим пламенем выхватывали из темноты куски пространства: край тяжёлой драпировки, изгиб ножки кровати, блики на влажной коже. Сама комната была выдержана в спокойных, тёплых тонах — вероятно, при дневном свете здесь царила бы уютная, почти пастельная гармония. Но сейчас, в этом эротическом, густом как мёд полумраке, цвета смешались, потеряли имена и стали просто фоном, декорацией к тому, что происходило в центре. В центре находились два силуэта. Один лежал на кровати, распластанный. Его руки были заведены за голову и стянуты узлом ткани, который держал крепко, не давая даже миллиметра свободы. Во рту темнел кляп-цилиндр, натягивающий уголки губ, заставляющий слюну скапливаться и стекать по подбородку. Над ним, нависая подобно грозовой туче, возвышался второй... — Хах, Адам, — голос Люцифера струился маслом, обволакивая, — странно то, что ты сейчас так молчалив. — Он произнёс это так, будто сам нескольким временем ранее собственноручно не затянул ремни кляпа на его затылке. Его пальцы коснулись подбородка Адама, приподнимая, заставляя смотреть в лицо. Люцифер с улыбкой — мягкой, почти нежной — рассматривал его лицо. Покрасневшее, мокрое от слёз, с опухшими от невысказанных слов губами. — Ты сейчас так возбуждающе выглядишь, — выдохнул он, и в голосе проскользнула хрипотца, — у меня аж встаёт... — Мм... ММХХ... Мм... — заглушённые, сдавленные стоны прорывались сквозь преграду, как вода сквозь плотину. Адам дёрнулся, инстинктивно пытаясь отползти, отодвинуться, исчезнуть с линии огня. Но Люцифер, даже не меняясь в лице, положил тяжёлую ладонь ему на бедро, припечатывая к месту, напоминая, кто здесь задаёт правила. — А, а, а, Адам, — голос Люцифера приобрёл назидательные, почти отеческие нотки. — Ты очень плохо себя ведёшь. Тебя надо перевоспитывать. — Он говорил это, вводя третий палец туда, где уже было тесно и горячо, растягивая, приучая к вторжению, то и дело задевая чувствительную простату. — Ты и так плохо себя сегодня вёл. Там, в холле отеля. Ты так утопаешь в своей гордости, задрирая нос выше небес. А сейчас... — он сделал паузу, смакуя момент, — сейчас ты в моей власти. Захочу — заставлю плакать. Захочу — стонать. Да хоть лаять, как пёс, и ты не посмеешь ослушаться. — Власть сочилась из каждого его слова, из тембра, из того, как он смотрел. Люцифер снова приподнял его подбородок, удерживая мутный, влажный взгляд, а затем склонился к шее. Он не поцеловал. Он впился. Зубы сомкнулись на нежной коже с силой дикого зверя, который наконец добрался до горла жертвы. Люцифер буквально вгрызался в плоть, и его лицо при этом оставалось пугающе спокойным — лишь в глазах тлела ровная, удовлетворённая искра. Адам забился, из его горла вырвался придушенный, жалобный скулёж. Слёзы хлынули с новой силой, прокладывая мокрые дорожки к вискам. Люцифер отстранился ровно настолько, чтобы увидеть след своих зубов — глубокий, рваный, пульсирующий. Из прокушенных мест тонкими струйками потекла золотая кровь, светящаяся в полумраке, драгоценная и святая. Он ухмыльнулся, довольно, сыто, и, склонившись, медленно, с расстановкой слизал горячую жидкость, смакуя металлический привкус божественного. Адам продолжал тихо мычать, мелко подрагивая всем телом. Покончив с кровью, Люцифер, поднял взгляд. В глазах плясали черти. Хитро, почти по-детски озорно улыбнувшись, он чмокнул место укуса — звонко, влажно — и отстранился. Его пальцы выскользнули из тела Адама, оставляя пустоту, которая тут же заполнилась пульсирующим желанием. Взяв тюбик со смазкой, Люцифер неторопливо выдавил прозрачный гель на вибратор. Тот тускло блеснул в свете свечей. — Ты же знаешь, Адам, что это за игрушка? — проворковал он, и голос его был ласков, как у хозяина, разговаривающего с нашкодившим, но любимым щенком. — Хочешь с ней поиграть? Он начал вводить вибратор медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как мышцы Адама сжимаются в протесте, как по телу проходит дрожь дискомфорта. Адам дёрнулся, пытаясь то ли вытолкнуть, то ли приспособиться. Люцифер тут же надавил на бедро, стальным захватом останавливая любое движение, и ввёл вибратор глубже, к самой простате. — Будь хорошим мальчиком, — голос Люцифера стал мурлыкающим, обещающим. — И может быть, я развяжу тебе твой прелестный ротик. Он включил вибратор на самую низкую мощность. Адам нахмурился, чувствуя лишь лёгкое, едва уловимое гудение где-то внутри. Слишком слабо, почти насмешка. Но когда Люцифер переключил на средний режим, вибрация стала явственной, навязчивой. Разница между «почти ничего» и «уже слишком» оказалась поразительной. Адам забился, заёрзал, извиваясь, пытаясь уйти от нарастающего, странного, сладкого и одновременно невыносимого ощущения. — Что же ты так сильно брыкаешься? — Люцифер склонил голову набок, изображая искреннее недоумение. — Неужели не нравится? Адам отчаянно закивал. Кивок вышел дерганым, умоляющим. — Да? — в голосе Люцифера прорезалось притворное удивление. — А это что тогда? — его пальцы легко коснулись влажного лба Адама, стирая капли пота. — Пот на лбу. Дрожь в коленях. И вот это... — его рука скользнула ниже, обхватывая твёрдую, пульсирующую эрекцию Адама. — Тоже случайно? Адам застонал. Стон утонул в кляпе, превратившись в отчаянное, высокое мычание. Слёзы катились градом. Люцифер медленно, мучительно медленно, начал двигать рукой вверх-вниз. Вверх-вниз. В такт вибрации внутри. Адам выгибался, скулил, плакал, ощущая, как напряжение скручивается внизу живота в тугую, готовую лопнуть пружину. Кульминация была близко — дыхание участилось, мышцы свело сладкой судорогой. И в этот самый момент Люцифер сжал пальцы у основания члена, пережимая уретру, отсекая путь к разрядке. — Терпи, — голос стал жёстче, холоднее. — Я не разрешал тебе кончать. Адам поднял на него взгляд. Туманный, залитый слезами, с дорожками соплей на раскрасневшемся лице. В этом взгляде смешались мольба, ненависть, унижение и дикая, животная благодарность. Люцифер замер. «Милый...» — пронеслось в голове короткое замыкание. Чувство, которому не стоило давать имя. — Ты так умоляешь меня взглядом, — произнёс он с широкой, ехидной улыбкой, скрывая за ней эту секундную потерю контроля, — даже не открывая рта. Это талант. Он убрал палец. Возобновил движения. Ритмично, настойчиво. Не прошло и секунды — Адам кончил, выгибаясь дугой, выдыхая в кляп долгий, сдавленный, освобождающий стон. Люцифер вытер руки о сбившееся постельное бельё, равнодушно, как о салфетку. Затем потянулся к застёжкам кляпа. Когда ремни ослабли, Адам открыл рот, и слюна, смешанная с остатками гордости, потекла по подбородку. Люцифер, не дав ему и секунды на то, чтобы перевести дух, тут же впился в его губы поцелуем. Глубоким, голодным, собственническим. Его язык проник внутрь, властно обвивая язык Адама, захватывая в плен, переплетаясь, доминируя. Это было продолжением игры, продолжением наказания, продолжением обладания. Он целовал его, пока лёгкие не начали гореть, и только тогда отстранился, на несколько миллиметров, глядя в затуманенные, распахнутые глаза Адама, который судорожно, жадно хватал ртом воздух, пытаясь вернуть себя в реальность. Воздух в комнате стал плотнее, насыщеннее — он пропитался потом, воском и тем особым, электрическим напряжением, которое возникает, когда хищник окончательно утвердил свое право на добычу. Тишина, повисшая после оргазма, была обманчивой — лишь затишье перед бурей. Пальцы Люцифера, еще хранившие тепло чужого тела, скользнули по прохладногму пластику пульта. Движение было ленивым, почти рассеянным — так перебирают четки, так гладят кошку, так готовятся нанести решающий удар. Его большой палец лег на ползунок регулятора и, без малейшего колебания, двинул его вверх. Почти максимум. Гул вибратора изменил тональность — теперь это был не ритмичный пульс, а низкое, угрожающее гудение, которое, казалось, резонировало с самими стенами. Секунду назад Адам, расслабленный, опустошенный, только начинал приходить в себя — восстанавливал дыхание, смаргивал пелену с глаз. Но этот звук ворвался в его сознание сиреной. Реакция была мгновенной и неконтролируемой. Громкий, сорванный стон вырвался из горла — не столько от физического ощущения, сколько от шока. Тело, еще не отошедшее от разрядки, оказалось совершенно беззащитным перед новой волной стимуляции. Адам дернулся так, будто его ударило током, и в ту же секунду прикусил губу. Сильно. До белизны в уголках рта. До солоноватого привкуса крови. Руки его дернулись в путах — впустую. Ткань, некогда мягкая и податливая, теперь врезалась в запястья плотными жгутами. Кожа под ней покраснела, воспалилась, натерлась до горячего, пульсирующего зуда. Каждое движение, каждая безуспешная попытка освободиться лишь усугубляли положение — узел затягивался туже, трение усиливалось. Но Адам продолжал дергать, потому что не двигаться было невозможно. Люцифер, небрежно мазнув взглядом по пульту, опустил его на тумбу. Стекло отозвалось тихим звоном. И тогда он приблизился. Он не спешил. Он позволял себе смаковать момент, растягивать его, как тянучку, как жидкий мед по теплому хлебу. Его лицо оказалось совсем рядом — так близко, что Адам чувствовал его дыхание на своих пылающих щеках. И эта улыбка. Господи, эта улыбка. Ехидная. Сытая. Глубокая, как пропасть. В ней не было жестокости в привычном понимании — не было оскала, не было звериного торжества. Это была улыбка коллекционера, рассматривающего редкий экземпляр. Улыбка художника, завершившего мазок и отступившего на шаг полюбоваться. В ней читалось: «Ты мое творение. Я создал этот момент. Я создал тебя таким». И Адам чувствовал. Чувствовал каждой клеткой кожи, каждым нервным окончанием. Под этим взглядом, под этой улыбкой он ощущал себя не первым человеком, не прародителем, не гордецом, свергающим небеса. Он ощущал себя чем-то иным. Дешевым. Выставленным напоказ. Использованным. Он чувствовал себя шлюхой. Эта мысль обожгла его изнутри — горькая, унизительная, но при этом странно, извращенно возбуждающая. Он ненавидел это чувство. Он ненавидел Люцифера за то, что тот умел его вызывать. Но еще больше он ненавидел себя за то, что, несмотря на всю ненависть, тело отзывалось на эту улыбку предательской дрожью. — Адам. Голос Люцифера был тихим, вкрадчивым — таким говорят с детьми или с особо ценными животными, которые заслуживают индивидуального подхода. Он приподнял подбородок Адама, заставляя смотреть в глаза. Кончики пальцев — прохладные, в отличие от пылающей кожи — легли на горячую, влажную челюсть. И Адам понял, какое у него сейчас лицо. Он не видел себя, но чувствовал: распахнутые, мутные от возбуждения и слез глаза, зрачки, расширенные настолько, что радужка почти исчезла; прикушенная в кровь губа, припухшая, яркая; щеки, мокрые от пота и слезных дорожек; брови, сведенные к переносице в выражении, которое невозможно было классифицировать — то ли мольба, то ли вызов, то ли капитуляция. Лицо человека, который все еще цепляется за остатки достоинства кончиками окровавленных пальцев. Пошлое лицо. Бесстыдное. Откровенное. Люцифер смотрел на это лицо с нескрываемым удовольствием, и его улыбка становилась все шире, все опаснее. — Если ты будешь так молчать, — произнес он раздельно, чеканя каждое слово, — мне придется надеть на тебя кляп. Пауза. Пальцы на подбородке чуть сжались, требуя внимания. — Ведь без него, — голос упал до шепота, — ты все равно молчишь. Как рыба. Как статуя. Как будто я трахаю куклу. Он наклонился ближе. Губы почти касались ушной раковины — горячее, влажное дыхание обожгло мочку, заставив Адама вздрогнуть и глухо застонать сквозь стиснутые зубы. — Так что выбирай. — Каждое слово падало в ухо тяжелой, вязкой каплей. — Или ты сейчас, перестаешь сопротивляться и начинаешь издавать те звуки, которые я хочу слышать. Или я надеваю кляп. Пауза, наполненная лишь низким гулом вибратора. — До утра. Еще пауза. Люцифер позволял информации осесть, пропитать сознание. — А завтра, в отеле — его голос стал почти ласковым, почти нежным, — Будешь улыбаться Чарли. Будешь пить кофе и обсуждать планы по спасению грешников. Будешь изображать из себя нормального, цивилизованного. И все это время — здесь, — его ладонь легла на ягодицу Адама, сжала, напоминая, — у тебя будет вибратор. На полной мощности. Адам дернулся, пытаясь отстраниться от этой руки, от этого голоса, от этой перспективы. — И ты знаешь, что тогда будет. — Люцифер не повышал тона, но в его голосе появилась та особенная, стальная нотка, которая не терпела возражений. — Ты же помнишь прошлый раз? Помнил. Конечно, он помнил. Как они сидели за длинным столом в зале отеля «Хазбин». Как Чарли увлеченно рассказывала о новых методах реабилитации, размахивая руками и сверкая глазами. Как Вэгги пыталась вести протокол, то и дело сбиваясь и краснея. Как Аластор скалил зубы в своей неизменной улыбке, от которой у всех присутствующих каменели затылки. И как в самый разгар обсуждения — когда Чарли задала прямой, важный вопрос, требующий вдумчивого, серьезного ответа — вибратор, заботливо размещенный Люцифером несколько часов назад, включился на самую высокую мощность. Адам тогда не просто дернулся. Он подпрыгнул на стуле так, что едва не опрокинул чашку с кофе. Его лицо, обычно непроницаемое или надменно-скучающее, залилось краской, какой не видели со времен Эдема. Он закусил губу до крови, вцепился пальцами в столешницу, побелев костяшками. И пытался — отчаянно, изо всех сил — сохранить контроль. Чарли смотрела на него с беспокойством, спрашивала, все ли в порядке, не заболел ли он, не вызвать ли врача. Хорошая, добрая, наивная девочка. А Люцифер сидел напротив, невозмутимый как скала, и в его глазах плясали бесенята. Адам не мог ответить Чарли. Не мог произнести ни слова. Потому что если бы он открыл рот — из него вырвался бы не ответ, а стон. Позорный, сдавленный, животный стон. Он тогда кое-как выдавил из себя, что ему нужно срочно отлучиться, вскочил, едва не порвав брюки о край стула, и буквально выбежал из зала, чувствуя спиной насмешливый, тяжелый взгляд Люцифера. А в коридоре, прислонившись лбом к холодной стене, он кончил в свои собственные штаны, как мальчишка на первом свидании. Он помнил. О, он слишком хорошо помнил. Поэтому сейчас, глядя в эти темные, бездонные глаза, Адам медленно, с видимым усилием, разжал зубы. Отпустил искусанную губу. Позволил своему телу расслабиться — насколько это вообще было возможно с вибратором, вгрызающимся в простату. И из его горла начали вырываться звуки. Сначала тихие, прерывистые, больше похожие на всхлипы. Потом — громче. Ритмичные. Стоны, которые он так долго сдерживал, выходили на свободу, и с каждым из них с Адама спадал еще один слой брони, еще одна маска, еще одна тысяча лет гордости. — Хороший мальчик. Голос Люцифера был теплым, почти ласковым. В нем не осталось ни ехидства, ни угрозы — только удовлетворение. Удовлетворение хозяина, чей пес наконец выучил команду. Люцифер опустил взгляд ниже. Грудь Адама вздымалась часто и неровно, кожа блестела от пота, соски — твердые, темные, напряженные — молили о внимании. И Люцифер, как щедрый бог, даровал это внимание. Его ладони легли на влажную, горячую грудь — не грубо, но собственнически, полностью покрывая мышцы своими длинными пальцами. Он мял, сжимал, разминал плоть, как скульптор, работающий с податливой глиной. Длинные пальцы очерчивали круги вокруг сосков, приближаясь, отступая, дразня бесконечным приближением без касания. Адам выгибался навстречу этим рукам — неосознанно, инстинктивно. Его стоны стали выше, отчаяннее. Он хотел. Он так хотел, чтобы эти пальцы наконец коснулись — по-настоящему, в полную силу. Но Люцифер медлил, смакуя его ожидание. Когда терпение почти иссякло, Люцифер наконец склонился. Его рот накрыл сосок — горячий, влажный, требовательный. Язык описал медленный, чувственный круг, пробуя солоноватый пот на вкус. Затем — втянул в себя, посасывая с той особенной, тягучей интенсивностью, от которой у Адама подгибались пальцы ног. Покусывание. Легкое, почти нежное. Зубы сомкнулись на чувствительной вершине, не причиняя боли — лишь напоминая, что они здесь, острые, готовые в любой момент сомкнуться сильнее. — АХХ... АХ... МГХ!.. Слова рвались наружу вместе со стонами, спотыкаясь, ломаясь, теряя смысл. — Не-ахх... люци... Люцифер мгх! Не на... Не надо. Не надо так. Не надо останавливаться. Не надо продолжать. Не надо ничего — и надо все сразу. Адам пытался двинуться — то ли приблизиться, то ли отстраниться, он и сам не знал. Но тело, эта предательская, слабая оболочка, отказывалось подчиняться. Вибрация там, внизу, растекалась по позвоночнику горячими волнами. Ласки здесь, на груди, взрывались под кожей фейерверками. Это было невыносимо. Это было невозможно приятно. И тело, глупое, инертное тело, отталкивало это наслаждение. Выгибалось прочь от источника удовольствия, пытаясь убежать от собственной реакции. Инстинкт самосохранения, встроенный в каждую клетку, кричал: «Слишком хорошо. Так не бывает. Опасно». И мышцы сокращались, уводя прочь. Но Люцифер не отпускал. Он следовал за каждым движением, не позволяя разорвать контакт. Наконец он оторвался от груди. С влажным, чмокающим звуком, от которого у Адама перехватило дыхание. Но руки его никуда не делись — продолжали мять, сжимать, дразнить. Пальцы играли с сосками, сдавливая, скатывая их в твердые горошины. — Тебе нравится? — спросил Люцифер. Он смотрел пристально. В упор. В самую душу. — Ну же, ответь мне, Адам. Голос его был спокоен, но в глазах горел тот опасный, голодный огонь, который Адам научился распознавать за долгие месяцы их тайной, безумной связи. — Или тебя ждет наказание. Наказание. Это слово упало в тишину комнаты, как камень в стоячую воду. Круги пошли во все стороны, задевая самые чувствительные струны. Адам открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Ничего. Голос не шел. Слова застревали в горле комками ваты, слюны, непролитых слез. Гордость — та самая, древняя, выкованная в райских садах и закаленная тысячелетиями падений и восстаний — вцепилась в голосовые связки мертвой хваткой. Она была растоптана, унижена, размазана тонким слоем по этим шелковым простыням. Но она все еще дышала. Все еще цеплялась за жизнь. И Адам молчал. Только стоны. Только сбитое дыхание. Только взгляд, в котором смешались вызов и мольба, ненависть и желание. Люцифер усмехнулся. Усмешка была короткой, почти беззвучной. Он слегка отстранился — всего на несколько дюймов, но этого хватило, чтобы Адам почувствовал холод, сиротливость, потерю. Его тело дернулось вслед за уходящим теплом, и он возненавидел себя за этот рефлекс. — Ладно, — голос Люцифера звучал буднично, почти скучающе. — Твой выбор. Он щелкнул пальцами. Звук был сухим, четким, как удар хлыста. И в то же мгновение в воздухе материализовалось нечто. Адам не успел увидеть, не успел понять. Пространство над ладонью Люцифера словно схлопнулось внутрь себя, образовав воронку, а затем расширилось обратно, выплевывая в реальность предметы. Телепортация? Сотворение из пустоты? С Люцифером никогда нельзя было знать наверняка. Магия Первого Падшего не подчинялась законам, известным смертным или даже большинству бессмертных. Когда свет свечей отразился от гладких, ровных поверхностей, Адам увидел. Свечи. Не те дешевые, парафиновые палочки, которые продаются в супермаркетах. Нет. Это были изящные, длинные, идеально ровные столбики чистого, девственно-белого воска. Они лежали на ладони Люцифера, как снаряды в арсенале. Как инструменты в руках хирурга. Адам смотрел на них, и его зрачки расширялись от смеси ужаса и — он ненавидел себя за это — любопытства. — Я тут решил разнообразить наш секс, — произнес Люцифер тоном человека, предлагающего попробовать новый сорт чая. — Как думаешь, тебе понравится? Он не ждал ответа. Вопрос был риторическим. Щелчок зажигалки — такой же, как щелчок пальцев, сухой и уверенный. Фитиль вспыхнул крошечным, трепетным пламенем. Люцифер чуть наклонил свечу, давая воску время прогреться, расплавиться у основания огонька. Его взгляд нашел талию Адама. Там, где ребра переходили в мягкость живота, где кожа была особенно тонкой, чувствительной, почти прозрачной. Люцифер замер на мгновение, целясь, прицеливаясь, выбирая точку удара. Первая капля упала медленно, величественно, как крошечная комета, оставляющая за собой невидимый хвост из горячего воздуха. Она коснулась кожи. Адам дернулся. Это не было больно в привычном смысле слова. Не та боль, от которой хочется кричать и рвать на себе волосы. Это было горячо — обжигающе, но терпимо. Остро. Внезапно. Чужеродно. Капля застыла на коже белой, неровной чешуйкой, быстро теряя прозрачность и тепло. Но Люцифер не дал Адаму времени прийти в себя. Его пальцы — сильные, властные — сомкнулись на щиколотке, удерживая ногу на месте. Вторая рука, со свечой, переместилась выше, зависла над внутренней поверхностью бедра. Вторая капля. Третья. Четвертая. — Как тебе? — спросил Люцифер, и в его голосе не было и тени насмешки — только искреннее, почти научное любопытство. — Нравится? Он поднял взгляд на лицо Адама, изучая реакцию. — Подумал, тебе нужно больше разнообразия, чем простой секс. Который у нас обычно. «Обычно». Если бы Адам мог говорить, если бы его голосовые связки не парализовало смесью унижения и возбуждения, он бы рассмеялся. Обычно. Люцифер говорил об их сексе так, будто они — супружеская пара с пятидесятилетним стажем, у которой все давно предсказуемо и приелось: миссионерская поза по средам, оральные ласки по субботам, раз в месяц — ролевые игры. Но это была ложь. Наглая, циничная, прекрасная ложь. Если вы, читатель, представили себе, что Люцифер и Адам занимаются чем-то обыденным, рутинным, «как все» — то вы ошиблись. Глубоко, непростительно ошиблись. Потому что Люцифер не умел делать ничего «обычно». Каждая их встреча была экспериментом. Каждое прикосновение — исследованием границ дозволенного. Каждый раз он придумывал что-то новое. Кляп? О, кляп был лишь базой, фундаментом, отправной точкой. Кляп был его визитной карточкой, его «здравствуйте». Но за этим «здравствуйте» следовали долгие, изощренные часы пыток удовольствием. Люцифер коллекционировал секс-игрушки с той же страстью, с какой Чарли коллекционировала сломанные души. Его ящики в прикроватной тумбе ломились от вибраторов всех форм, размеров и мощностей; от анальных шариков, которые можно было вынимать по одному, растягивая экстаз на часы; от фаллоимитаторов, имитирующих члены демонов, ангелов и существ, вообще не поддающихся классификации. Однажды, в приступе вдохновения, Люцифер принес плеть. Адам помнил ту ночь. Помнил, как тонкие полоски кожи оставляли на его спине ровные, аккуратные розовые линии. Помнил, как Люцифер чередовал удары — резкие, хлесткие — с долгими, ласковыми поглаживаниями, от которых воспаленная кожа горела еще сильнее. Помнил, как кончил, даже не коснувшись своего члена, просто от ритмичных ударов и этого унизительного, сладкого чувства подчинения. Это был не один раз. Это были разы, во множественном числе. После той ночи Адам не мог сидеть три дня. Три проклятых дня он пил виски в баре отеля, стоя у стойки, делая вид, что разглядывает коллекцию бутылок, а на самом деле пытаясь найти позу, в которой спина не будет гореть адским огнем при каждом движении. Чарли подходила, спрашивала, все ли в порядке, и Адам отвечал сквозь стиснутые зубы, что да, конечно, просто решил разнообразить досуг, знаешь ли, столько лет живу, а стоять пить еще не пробовал. Она посмотрела на него с той особенной, чарлиевской смесью беспокойства и веры в лучшее, и сказала, что это замечательно — пробовать новое. Если бы она знала, какое именно «новое» пробовал ее отец. А теперь — это. Воск. Это было действительно новое. Адам не был мазохистом. По крайней мере, он так себе говорил каждое утро, глядя в зеркало и пытаясь не замечать следов от зубов на шее, царапин на спине и того особенного, расслабленно-сытого выражения собственного лица. Не был. Никогда не был. Это просто... обстоятельства. Но втайне, в самой темной, запретной глубине своей измученной гордостью души, Адам знал правду. Ему нравилось. Нравилось, как Люцифер смотрит на него — не как на равного, не как на противника, даже не как на любовника. Как на собственность. Как на инструмент для удовольствия. Как на нечто, что можно сломать, собрать заново и сломать опять, и каждый раз находить в этом процессе новую, изощренную красоту. Нравился этот голос — низкий, вкрадчивый, не терпящий возражений. Эта власть, абсолютная и безоговорочная. Это ощущение, что ты больше не отвечаешь за себя, не контролируешь ни свое тело, ни свои реакции, ни свои стоны. Что кто-то другой взял на себя ответственность за твое удовольствие — и использует эту ответственность с безжалостностью хирурга и нежностью любовника. Это было пошло. Это было извращенно. Это было самым прекрасным, что случалось с Адамом за последние несколько тысяч лет. Не будь он Адамом — первым человеком, первым бунтарем, первым, кто посмел бросить вызов небесному порядку — он, возможно, сдался бы сразу. Стал бы тем наивным, нежным существом, каким его когда-то создали. Выполнял бы все команды, подставлял бы шею под зубы и бедра под удары, и мурлыкал бы от счастья. Но он был другим. Тысячи лет падений и восстаний выковали из него нечто иное — острое, колючее, опасное. И именно это — его сопротивление, его вечная, безнадежная борьба с собственной капитуляцией — заводило Люцифера сильнее любой покорности. Адам задумался — всего на секунду, выпав из реальности в свои мысли. И этой секунды хватило. Капля. На сосок. Адам вскрикнул — громко, отрывисто, не успев прикусить язык. Его тело дернулось в путах с такой силой, что ткань жалобно скрипнула. Но Люцифер не остановился. Вторая капля — на второй сосок. Третья — на ключицу, в ложбинку, где бился бешеный пульс. Четвертая — на живот, чуть ниже пупка, туда, где кожа была особенно нежной. Пятая — на бедро, с внутренней стороны, почти у самой паховой складки. И шестая. Адам успел увидеть траекторию. Успел понять, куда целится Люцифер. Успел открыть рот — не для стона, для крика, для мольбы, для «прекрати, пожалуйста, только не туда». Но слово застряло в горле. Капля упала прямо на головку его члена. Горячая. Белая. Вязкая. Адам задохнулся. Воздух покинул легкие единым, судорожным выдохом, а вдох никак не приходил. Его рот открывался и закрывался беззвучно, как у рыбы, выброшенной на песок. Глаза, огромные, влажные, смотрели на Люцифера с выражением чистого, невыносимого ужаса. И желания. Так много желания, что оно застилало взор белой пеленой. — Прекра... — наконец выдавил он, и голос его был чужим — хриплым, сломанным, умоляющим. — Люци... пожалуйста... Он даже не знал, о чем просит. Остановиться? Продолжать? Убить его? Освободить? Взять? Оставить? — Пожалуйста, — повторил он, и это слово упало в тишину, тяжелое, окончательное. Люцифер смотрел на него. На воск, застывающий белыми бляшками на разгоряченной коже. На слезы, текущие по вискам в волосы. На эрекцию, пульсирующую в такт сердцебиению, несмотря на обжигающие капли. — Пожалуйста? — переспросил он мягко, почти нежно. — Что «пожалуйста», Адам? Его свободная рука легла на член, не сжимая, просто присутствуя. — Пожалуйста, продолжай? — Его большой палец очертил круг вокруг головки, не касаясь застывшего воска. — Или пожалуйста, остановись? Он склонил голову, заглядывая в глаза. — Ты должен научиться формулировать свои желания, милый. Иначе как я пойму, чего ты хочешь на самом деле? Адам смотрел на него. Сквозь слезы, сквозь пелену возбуждения, сквозь тысячелетия гордости, рассыпающейся в прах. Он не ответил. Он не мог. Он лишь открыл рот — шире, свободнее, позволяя стонам вырываться наружу без сопротивления. И Люцифер улыбнулся. Улыбка была теплой. Почти счастливой. — Вот так, — прошептал он, наклоняясь к уху. — Вот теперь ты идеальный. И его пальцы сомкнулись вокруг члена, начиная медленное, ритмичное движение. А свеча в другой руке склонилась ниже, готовая уронить следующую каплю. Горячую. Белую. Сладкую. --- Когда очередная капля горячего воска упала на внутреннюю поверхность бедра Адама, его нога дернулась с такой рефлекторной силой, что едва не отправила Люцифера в неловкий полет. Удар пришелся бы точно в бок, если бы Люцифер, обладающий реакцией, отточенной за миллиарды лет существования, не отшатнулся в последнее мгновение с грацией танцора. Адам замер, ожидая гнева. Ожидая вспышки ярости, удара, наказания за эту непроизвольную попытку сопротивления. Но Люцифер не разозлился. Он просто покачал головой — медленно, укоризненно, как строгий учитель, глядящий на нерадивого ученика, который снова и снова наступает на одни и те же грабли. — Адам, Адам, — произнес он с мягкой, почти отеческой укоризной. — Ты никогда не учишься на своих ошибках. Он поставил свечу на тумбу — аккуратно, фитилем от себя, чтобы воск не капал на полированную поверхность. И затем его рука потянулась к тумбе. Адам проследил за этим движением взглядом, и его сердце пропустило удар. Брови сошлись к переносице, на лбу пролегла глубокая складка. Только не это. Только не эта проклятая тумбочка. Он знал, что там внутри. Видел содержимое не раз и не два. Каждую ночь, каждую их встречу Люцифер открывал эту тумбу с видом фокусника, достающего из шляпы очередного кролика. Вибраторы всех форм и размеров — от крошечных, почти незаметных, до монструозных, от одного вида которых у Адама перехватывало дыхание. Анальные шарики на цепочке, которые можно было вынимать по одному, растягивая удовольствие на бесконечность. Фаллоимитаторы, копирующие анатомию демонов, ангелов и существ, не поддающихся классификации. Плетки, наручники, зажимы для сосков — целая коллекция инструментов для пыток удовольствием. И этот чертов садист даже не прятал их. Не убирал подальше, не маскировал под безобидные предметы. Тумбочка стояла на виду, в открытом доступе, как насмешка, как постоянное напоминание: «Я готов к тебе в любой момент. И у меня есть чем тебя удивить». Люцифер запустил руку внутрь, пошарил, выбирая, перебирая инструменты с видом гурмана, изучающего меню. И наконец извлек на свет божий ремень. Широкий. Короткий. Из мягкой, но прочной черной кожи, с блестящей пряжкой. Не для порки — по крайней мере, не в этот раз. Для фиксации. — Хмм, — протянул Люцифер, разглядывая ремень с довольным видом. — Думаю, это тебя хоть немного успокоит. Его рука легла на ногу Адама — на ту самую, что едва не отправила его в полет. Пальцы сомкнулись на щиколотке, приподнимая, сгибая ногу в колене. Адам дернулся было, но Люцифер уже застегивал ремень, фиксируя голень в согнутом положении, пристегивая ее к бедру или к чему-то еще — Адам не видел, да и не хотел видеть. Главное, что нога теперь была обездвижена, притянута к телу, открытая, беззащитная. — Так-то лучше, — удовлетворенно кивнул Люцифер, поглаживая зафиксированную ногу долгим, почти нежным движением. Ладонь скользнула по икре, по колену, по внутренней стороне бедра. — Тебе и правда стоит поменьше брыкаться. А то тебе же хуже будет. Он улыбнулся — той особенной, опасной улыбкой, от которой у Адама каждый раз поджимались пальцы ног. И его рука, все еще поглаживающая бедро, скользнула ниже. Пальцы легонько коснулись члена — лишь мазнули по напряженной плоти, дразня, напоминая о себе. А затем спустились еще ниже, к промежности, к тому месту, где вибратор продолжал свою монотонную, изнуряющую работу. Один палец проник внутрь — легко, почти играючи, скользнув по смазке, по вибратору. Адам выгнулся, глухо застонав. Вибрация отдавалась теперь не только в простате, но и в пальце Люцифера, создавая странный, интимный резонанс. Люцифер мог бы вытащить вибратор. Мог бы потянуть за тонкую веревочку, оставленную снаружи для этой цели, и игрушка выскользнула бы послушно и быстро. Но так было скучно. Так было предсказуемо. Вместо этого Люцифер надавил на вибратор изнутри, толкая его глубже, прижимая к простате с новой, усиленной силой. Адам вскрикнул. Не застонал — вскрикнул, выгнувшись почти дугой, оторвав плечи от простыней. Его тело, казалось, пыталось сложиться пополам вокруг этой точки проникновения, вокруг этого пульсирующего, вибрирующего центра наслаждения. Пальцы вцепились в путы, в простыни, в собственную плоть — лишь бы найти опору, лишь бы не улететь в эту пустоту, полную звезд и искр. Люцифер поиграл с ним так несколько мгновений — толкая, отпуская, снова толкая, наблюдая, как Адам мечется на кровати, как его стоны становятся все выше, все отчаяннее, как слезы текут по вискам в волосы, не успевая высыхать. И только когда Адам уже был на грани — на самом краю, откуда один шаг до разрядки — Люцифер вытащил вибратор. Вытащил резко, одним движением, не давая телу времени привыкнуть к пустоте. Адам всхлипнул — жалобно, потерянно, как ребенок, у которого отняли любимую игрушку. Его мышцы сжались вокруг ничего, ища, хватая пустоту. Люцифер отбросил вибратор в сторону — тот упал на пол с глухим стуком, все еще вибрируя, все еще гудя, напоминая о себе. Затем его пальцы сомкнулись вокруг щиколотки свободной ноги — той, что не была пристегнута ремнем. Он приподнял ее, поднес к своему лицу, почти касаясь щекой чувствительной кожи. Их взгляды встретились. Люцифер смотрел на Адама — в его заплаканные глаза, в его приоткрытый, хрипло дышащий рот, в его лицо, на котором смешались боль, удовольствие, унижение и желание. Затем, не отрывая взгляда, он повернул голову к ноге и, чуть склонившись, впился зубами в икру. Укус был не слабым. Не нежным. Он был глубоким, чувствительным, рассчитанным на то, чтобы оставить след. Зубы Люцифера сомкнулись на нежной коже с внутренней стороны, где бился пульс, где нервные окончания подходили особенно близко к поверхности. Адам дернулся — резко, инстинктивно, всем телом. Но Люцифер удерживал ногу железной хваткой, не позволяя вырваться. Его челюсти сжимались все сильнее, пока Адам не почувствовал, что еще немного — и пойдет кровь, но этого не случилось. — Адам, — голос Люцифера был задумчивым, почти рассеянным, когда он наконец разжал зубы и отстранился, разглядывая свежий след — красный, быстро темнеющий, наливающийся синевой, — не думаешь, что на тебе мало отметин? Он провел пальцем по укусу, надавливая, заставляя Адама шипеть сквозь зубы. — Ты как чистый мольберт, — продолжил Люцифер, и в его голосе звучало настоящее, искреннее восхищение. — Белый. Пустой. Ждущий, чтобы его раскрасили. — Он наклонился ближе, заглядывая в глаза. — Кровавым цветом. Адам смотрел на него. В этом взгляде было все: страх, возбуждение, ненависть, желание, отчаяние. Но ответа не было. Он молчал. Сжимал зубы, сжимал кулаки, сжимал все, что можно было сжать, лишь бы не произнести ни слова. Лишь бы не дать Люциферу этой победы. Он тоже ждал. Его глаза, темные, бездонные, буравили Адама насквозь, проникая в самые потаенные уголки души. Но Адам лишь отвернулся, пряча лицо в подушку. Щеки его горели. Румянец заливал не только лицо, но и шею, грудь, плечи. Черт, здесь было слишком жарко. Воздух плавился, стены сжимались, простыни прилипали к влажной коже. Люцифер чуть нахмурился, не получив ожидаемой реакции. Его брови сошлись к переносице, в глазах мелькнуло что-то — разочарование? Нетерпение? — Ну что ж, — произнес он тихо, почти ласково, и в этой ласковости таилась смертельная опасность. — Раз ты молчишь, я тебя заставлю говорить. Он наклонился к шее Адама. И начал. Это не были засосы. Засосы — это для влюбленных подростков, для тайных встреч на заднем дворе. Но это, это были укусы. Глубокие, чувствительные, рассчитанные на боль. Люцифер впивался зубами в нежную кожу шеи — там, где билась жилка, где каждый укус отдавался эхом в висках. Он кусал сильно — не до крови, но почти, оставляя после себя красные, быстро синеющие отметины. Следы. Метки. Каждый укус был отдельным произведением искусства. Люцифер не просто кусал — он смаковал, он втягивал кожу в рот, он играл с ней зубами, он оставлял после себя идеальные полукружия следов, которые будут заживать неделями. Адам дергался. Он пытался оттолкнуть Люцифера, но связанные руки не слушались, пристегнутая нога не давала уйти, свободная нога упиралась в матрас без толку. Он мычал, стонал, всхлипывал — но не говорил. Не просил остановиться. — Адам, — голос Люцифера пробивался сквозь пелену боли, — тебе всего лишь нужно попросить остановиться, если тебе не нравится. Пауза. Тишина. Только тяжелое дыхание и гудение свечей. — Или твоя гордость не позволяет? Ответа не было. Люцифер продолжил. Его зубы находили все новые и новые места: за ухом, под челюстью, у ключицы, на плечах. Каждый укус был как укол иглы — острый, болезненный, но странно, извращенно приятный в своей интенсивности. Адам чувствовал, как слезы текут по щекам. Горячие, соленые, беспомощные. Они капали на подушку, впитывались в ткань, оставляя темные влажные пятна. Боль была невыносима — не физически, хотя и физически тоже, а морально. Это была боль от унижения, от потери контроля, от собственной слабости. Но признаться в этой боли. Попросить остановиться. Сказать вслух: «Мне больно, перестань». Это было невозможно. Это ударило бы по гордости сильнее, чем любой укус. Это значило бы признать, что он проиграл. Что Адам, первый человек, первый бунтарь, первый, кто посмел бросить вызов небесам, сломался под зубами падшего ангела. Он молчал. Люцифер оставил шею. Его взгляд скользнул ниже, к ногам. Он перешел к бедрам, к коленям, к икрам. Он кусал уже не так сильно — скорее помечая, чем наказывая, — но все равно чувствительно. Особенно на внутренней стороне бедра, где кожа была тонкой, почти прозрачной. Там каждый укус заставлял Адама вздрагивать и сжиматься. — Ну у тебя и выдержка, Адам, — произнес Люцифер, и в его голосе смешались усмешка и что-то еще — уважение? Восхищение? Досада? — сложно было понять. Он отстранился, разглядывая дело своих рук. Шея, плечи, грудь, бедра Адама теперь были покрыты россыпью красных и синеватых отметин. Следы зубов разной степени интенсивности — от легких, почти невидимых, до глубоких, явно болезненных. Тело Адама выглядело как поле боя, как карта, на которую нанесли все точки вторжения. А лицо... Лицо было мокрым от слез. Глаза красными, распухшими. Губы искусанными в кровь. Взгляд потерянным, затуманенным, но все еще упрямым. И это лицо, это заплаканное, униженное, прекрасное лицо, возбуждало Люцифера так, как ничто другое в этом мире или за его пределами. Черт. Он хотел его. Прямо сейчас. Хотел взять его — сильно, глубоко, до крика, до потери сознания. Хотел выебать его так, чтобы он забыл свое имя, забыл, кто он, забыл, где находится. Хотел, чтобы в его глазах остался только Люцифер. Только Люцифер и больше ничего. Но он сдержался. Как говорится, самое вкусное — на потом. Десерт подают после основного блюда, а не до. Люцифер любил растягивать удовольствие, любил играть с Адамом, как кошка с мышью, любил доводить его до грани и оттаскивать назад, снова и снова, пока тот не начнет умолять. Его рука легла на член Адама. Реакция была мгновенной. Плоть, уже напряженная, стала тверже, горячее, пульсирующее. Адам дернул бедрами навстречу ладони — непроизвольно, инстинктивно, прежде чем успел себя остановить. — Хах, — усмехнулся Люцифер, начиная медленное, ритмичное движение. — Какой же ты мазохист, Адам. Он смотрел на него — в упор, не отрываясь. — Так кричишь. Так отталкиваешь. Говоришь, как ненавидишь. Но вот только твоя эрекция, — его пальцы сжались чуть сильнее, проходя по всей длине, — выдает тебя с головой. Адам тут же отвернулся. Он не мог смотреть в эти глаза. Не мог видеть это торжество, эту насмешку, это знание. Щеки его горели огнем — от стыда, от возбуждения, от унижения. Он прикусил губу, пытаясь сдержать стоны, но они все равно вырывались — тихие, сдавленные, жалкие. Люцифера эта реакция одновременно умиляла и раздражала. Умиляла, потому что делала Адам таким... живым, таким настоящим. Раздражала, потому что он хотел видеть его лицо. Хотел видеть каждую эмоцию, каждую тень, каждую вспышку. Он взял Адама за подбородок — твердо, но не грубо, и повернул к себе. — Смотри на меня, — приказал он тихо, но властно. — Я хочу видеть твое лицо, когда ты будешь кончать. Его пальцы продолжали двигаться — медленно, ритмично, с идеальным, выверенным давлением. А вторая рука удерживала подбородок, не давая отвернуться, заставляя смотреть. Взгляд Люцифера был пристальным. Пронизывающим. Он буравил Адама насквозь, проникая в самую душу, будто читая каждую мысль, каждое чувство. В этом взгляде было все: власть, желание, наслаждение, и что-то еще — что-то глубокое, темное, что Адам не мог, не смел назвать. Черт. Адам мог выдержать все. Мог терпеть боль, унижение, насмешки. Мог молчать, когда его кусали до крови. Мог не кричать, когда вибратор вжимался в простату. Мог делать вид, что ему все равно, когда Люцифер играл с его телом, как с игрушкой. Но этот взгляд... Этот взгляд прожигал насквозь. Он будто говорил без слов: «Ты мой. Ты всегда был моим. Ты будешь моим, даже когда меня не станет». В нем была такая сила, такая глубина, такая бесконечность, что Адаму казалось — он кончит от одного только этого взгляда, без всяких прикосновений. И черт его побери — это было правдой. Он смотрел в глаза Люцифера не отрываясь. Смотрел, как завороженный, как кролик на удава. Его тело дрожало, дыхание сбивалось, мышцы сводило судорогой приближающегося оргазма. Он пытался держаться — изо всех сил, из последних остатков гордости. Но взгляд Люцифера высасывал эту гордость, вытягивал ее, как насос, оставляя только голое, животное желание. Оргазм накрыл его волной. Неожиданно, мощно, сокрушительно. Адам выгнулся, простонав — не сдерживаясь, не стесняясь, не думая о гордости. Семя выплеснулось на живот Люцифера, на его руку, на простыни — горячее, густое, обильное. Он кончал, кажется, целую вечность. Спазмы шли волна за волной, вытряхивая из него душу, оставляя только пустоту и дрожь. — Хах, — Люцифер не убирал руки, позволяя Адаму прочувствовать каждое мгновение разрядки до конца. — Адам. Как тебе, когда твою гордость топчут в землю? Он склонил голову набок, разглядывая его с выражением сытого, довольного кота. — Нравится? Адам прерывисто дышал. Воздух врывался в легкие с хрипом, со свистом, с трудом. В глазах все еще стояла пелена — та самая, послектатическая дымка, сквозь которую мир кажется размытым, нереальным, слишком далеким. Он слышал голос Люцифера, но слова доходили до сознания медленно, с задержкой, сквозь вату. И вдруг — то ли под влиянием этой пелены, то ли от какого-то безумного, неконтролируемого импульса — Адам потянулся вверх. Он поцеловал Люцифера. Не чмокнул, не коснулся губами. Он поцеловал по-настоящему — глубоко, с языком, активно, требовательно. Его язык ворвался в рот Люцифера, сплетаясь с его языком, дразня, играя, завоевывая. Это был поцелуй, полный страсти, отчаяния, желания — всего того, что Адам не мог выразить словами, что прятал за своей гордостью и молчанием. Это было что-то новенькое. Обычно Адам стонал. Обычно плакал. Обычно молчал или сопротивлялся. Но чтобы он сам, по собственной инициативе, потянулся к Люциферу с поцелуем — такого не случалось никогда. Когда Адам наконец отстранился, между их губами на секунду протянулась тонкая ниточка слюны — прозрачная, блестящая в свете свечей, и тут же лопнула. Язык Адама на мгновение высунулся, облизывая припухшие губы, и этот жест был таким интимным, таким бессознательно-чувственным, что у Люцифера перехватило дыхание. Он замер. В прямом смысле — замер, как статуя, как вкопанный. Его мозг, способный обрабатывать миллиарды мыслей в секунду, на мгновение завис, перегрелся, выдал синий экран смерти. Черт возьми. Черт возьми, Адам реально был тем человеком — или ангелом? Или демоном? — от которого никогда не знаешь, чего ожидать. Люцифер почувствовал, как стало тесно в штанах. Очень тесно. Невыносимо тесно. Он прикусил губу, глядя на Адама — на его разметавшиеся волосы, на влажные от слез щеки, на припухшие губы, на этот потерянный, затуманенный, но такой прекрасный взгляд. Он хотел его. Боже, как он хотел его. Сейчас. Немедленно. Взять его, опрокинуть на кровать, войти в него глубоко, до упора, и не выходить, пока оба не потеряют сознание. С огромным трудом, стиснув зубы, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони — он сдержался. Потому что игра еще не закончена. Потому что самое интересное — впереди. Потому что с Адамом можно играть бесконечно, и каждый раз находить новые грани, новые реакции, новые способы сломать его и собрать заново. — Ты можешь приятно удивлять, — усмехнулся Люцифер, и в его усмешке было что-то новое — теплота, смешанная с удивлением. — Неужели гордость дала трещину? Его рука, все еще лежащая на груди Адама, лениво, почти рассеянно принялась играть с соском. Пальцы сжимали, пощипывали, катали твердую горошину, не прилагая особых усилий, просто развлекаясь, просто напоминая о своем присутствии. Адам вздрогнул — легкая, почти незаметная судорога прошла по телу. Но он ничего не ответил. Только тихо, едва слышно простонал — скорее выдохнул, чем издал звук. Люцифер улыбнулся шире. — Давай-ка теперь еще немного поиграем, — произнес он с садистским удовольствием, смакуя каждое слово. — По твоим действиям кажется, что ты не наигрался. Но не волнуйся, — он наклонился ближе, почти касаясь губами уха Адама, — я порадую тебя сполна. И снова его рука потянулась к тумбочке. Ящик открылся с тихим скрипом. Люцифер запустил руку внутрь, нащупывая нужные предметы — он знал их расположение наизусть, мог найти с закрытыми глазами. И через мгновение извлек на свет две вещи. Первой была маска. Не простая — специальная, анатомическая, с аккуратным отверстием для рта и удобными креплениями. И к ней прилагался хвост. Люцифер взял в руки этот хвост — пушистый, темновато-рыжий, почти такого же цвета, как волосы Адама, если смотреть на них в полумраке свечей. Лис. Прелестный лисий хвост, мягкий, шелковистый, с пробкой на конце. Он обильно смазал пробку — тщательно, не жалея лубриканта, чтобы вхождение было максимально комфортным. Затем наклонился к Адаму. — Расслабься, — прошептал он почти нежно. — Это быстро. Адам даже не успел понять, что происходит. Одно движение — и что-то прохладное коснулось входа. Второе движение — мягкое, но настойчивое давление. И бац — хвост уже был внутри, вставленный глубоко, надежно, так, что не выпадет даже при самых активных движениях. Адам моргнул, удивленный, что не почувствовал боли. Только распирание, только напоминание, только этот странный, непривычный вес внутри. Люцифер тем временем уже потянулся к ремню на его ноге. Пряжка щелкнула, освобождая голень. А затем его пальцы принялись развязывать узлы на руках. Адам смотрел на него с недоумением. Впервые за этот вечер Люцифер развязывал его, не дожидаясь конца, не требуя ничего взамен. Это было... странно. — Что ты... — голос Адама был хриплым, севшим от криков и стонов, — что ты делаешь? Люцифер не ответил. Он сосредоточенно распутывал узлы — медленно, аккуратно, чтобы не поранить, не сделать больно. Когда последняя веревка упала на простыню, Адам приподнял руки, потирая затекшие запястья. Кожа под веревками покраснела, была горячей и чувствительной. И в этот момент Люцифер наклонился и поцеловал его. Поцелуй был отвлекающим — Адам понял это только потом, когда было уже поздно. Люцифер целовал его глубоко, страстно, забирая все внимание, все мысли, все чувства. Адам отвечал — автоматически, рефлекторно, погружаясь в этот поцелуй, как в омут. А когда Люцифер отстранился, Адам почувствовал на шее холодок металла. Ошейник. Широкий, кожаный, с блестящим кольцом для поводка, он плотно обхватывал горло, сидел как влитой. Адам дернулся, пытаясь снять его, но пальцы соскальзывали с гладкой кожи, не находя застежки. — Я вот, — Люцифер смотрел на него с довольной улыбкой, — решил немного поиграть с тобой в твои любимые игры. «Твои любимые». Адам усмехнулся про себя — горько, обреченно. Эта игра была любимой только для Люцифера. Только он получал удовольствие от этих ролевых игр, от этих превращений, от этой власти. Адам просто... терпел. Иногда. Когда Люцифер увлекался. Что случалось не так часто, но достаточно регулярно, чтобы Адам успел привыкнуть. Люцифер чуть отодвинулся, окидывая взглядом дело своих рук. Адам лежал на кровати, развязанный, но все равно плененный — с хвостом внутри, с ошейником на шее, с укусами по всему телу. — Хмм, — протянул Люцифер задумчиво, — будто чего-то не хватает. Он прищурился, оглядывая Адама с ног до головы. Чего-то не хватало... чего-то важного... чего-то, что сделало бы картину завершенной. — Знаю! — воскликнул он, и лицо его осветилось радостью ребенка, нашедшего под елкой долгожданный подарок. Щелчок пальцев. И в следующую секунду на голове Адама материализовались уши. Пушистые. Лисьи. Рыжеватые, в тон волосам и хвосту. Они стояли торчком, чуть подрагивая, живые, настоящие — невозможно было понять, магия это или Адам просто не заметил, как они там оказались. Люцифер смотрел на него с нескрываемым восхищением. Идеально. Просто идеально. Лисенок. Его личный, ручной лисенок, с хвостом, с ушками, с ошейником. Он потянул за веревочку, прикрепленную к ошейнику — тонкую, но прочную, как раз для таких случаев. — Встань на колени, — голос его был мягким, но в этой мягкости чувствовалась сталь, не терпящая возражений. — Лисенок. — Он сделал паузу, давая команде осесть в сознании. — И приползи ко мне на коленях. Адам замер. Время, казалось, остановилось. Свечи перестали мерцать. Воздух перестал двигаться. Сердце пропустило удар. Встать на колени. Приползти. На коленях. Перед Люцифером. Да ни за что. Ни за что на свете. Он — Адам. Первый человек. Прародитель. Тот, кто не склонил головы ни перед Богом, ни перед архангелами. Тот, кто не боялся и взялся за истребление грешником. Тот, кто тысячелетиями строил свою гордость, свой характер, свою непокорность. И сейчас этот чертов падший ангел предлагает ему — приказывает ему — ползти на коленях, как дрессированной собачонке? Никогда. Адам смотрел на Люцифера, и в его взгляде боролись ярость и желание, унижение и возбуждение, ненависть и что-то еще — то, что он отказывался признавать даже в самых тайных уголках души. Его колени не сгибались. Его тело не двигалось. Он остался лежать, глядя на Люцифера снизу вверх — побежденный, но не сломленный. Униженный, но не покоренный. И в тишине комнаты, нарушаемой лишь дыханием и потрескиванием свечей, повис вопрос: что сделает Люцифер теперь? А он же смотрел на него пристально. Этот взгляд длился, казалось, целую вечность. В полумраке комнаты, освещенной лишь дрожащим пламенем свечей, его глаза казались двумя бездонными колодцами, в которых тонуло все: время, пространство, сама реальность. Он смотрел на Адама не мигая, и с каждой секундой этого молчаливого противостояния его терпение таяло, как воск, капающий с фитиля на подсвечник. Но Люцифер ждал. Он давал Адаму шанс. Последний шанс сделать правильный выбор самостоятельно, по своей воле. Опуститься на колени, приползти, признать поражение — но сделать это самому, без принуждения. Это было бы... красиво. Это было бы достойно. Но Адам смотрел в ответ. В его глазах горел вызов. Тот самый древний, первобытный огонь непокорности, который когда-то заставил его вкусить запретный плод, который вел его через тысячелетия падений и восстаний. Он лежал на кровати — униженный, искусанный, с хвостом внутри и ушами на голове, — но в его взгляде не было капитуляции. Только ярость. Только гордость. Только бесконечное, глухое сопротивление. Он не двинулся с места. И тогда Люцифер не выдержал. Что-то щелкнуло в его мозгу — предохранитель, барьер, последний рубеж терпения. Его лицо, еще секунду назад спокойное и выжидающее, окаменело. Глаза сузились, в них вспыхнул опасный, голодный огонь. — Адам, — голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась сталь, закаленная в адском пламени. — Тебе нужно было сделать это, когда я просил тебя по-хорошему. Пауза. Тишина. Только дыхание и потрескивание свечей. — Ну что ж, — Люцифер пожал плечами с напускным равнодушием, — если тебе не хочется... то ладно. Эти слова прозвучали как приговор. И в следующее мгновение Люцифер дернул за поводок. Резко. Сильно. Без предупреждения. Адам не успел среагировать — веревка, прикрепленная к ошейнику, натянулась, и его тело, подчиняясь грубой физической силе, дернулось вперед. Он рухнул лицом в кровать, прямо перед Люцифером, уткнувшись носом в смятые простыни, все еще хранящие запах их тел, пота, смазки и воска. Люцифер потянул сильнее, подтягивая Адама ближе, пока тот не оказался вплотную к его бедрам. Теперь Адам стоял на коленях — нет, не стоял, его поставили на колени, силой, против воли — уткнувшись лицом в матрас, с задранным задом, с хвостом, торчащим непристойно и вызывающе. Рука Люцифера легла на его голову. Пальцы запутались в волосах, погладили, помассировали, скользнули по ушам — пушистым, чувствительным, живым. Адам дернулся от этого прикосновения — слишком интимного, слишком нежного на фоне грубого рывка. Но нежность длилась недолго. Пальцы Люцифера сжались на затылке, и он резко, безжалостно дернул голову Адама вниз. В следующую секунду нос Адама уперся в пах Люцифера — в ткань брюк, под которой угадывалось твердое, горячее, пульсирующее. — Ты же хороший зверек? — голос Люцифера звучал сверху, насмешливый и властный. — Услужи хозяину. Его рука на затылке была как стальной обруч — не сжать, не отодвинуться, не вырваться. Адам дернулся было, пытаясь освободиться, но хватка Люцифера была мертвой. Абсолютной. Беспощадной. — Помоги разобраться с этим, — продолжил Люцифер, чуть надавливая, прижимая Адама ближе к своему паху. — Давай быстрее. И не испытывай мое терпение. Он наклонился, приблизив губы к самому уху Адама: — Я и так сегодня был с тобой слишком мягок. Слишком мягок. Адам внутренне взвыл от этой фразы. Слишком мягок? Этот ублюдок называет мягкостью то, что он с ним вытворял весь вечер? Укусы, воск, вибраторы, унижения, приказы — и это он называет мягкостью?! Черт. Сука. Блядь. Твою же мать. Какого хрена он опять пытается его унизить? Опять? Сколько можно? Почему именно он, Адам, должен терпеть это все, должен подчиняться, должен ползать на коленях и сосать член этому падшему высокомерному куску... Мысли путались, сбивались, тонули в гневе и унижении. Адам ненавидел Люцифера в этот момент. Ненавидел каждой клеткой своего тела. Ненавидел за эту власть, за этот голос, за эту руку на затылке, не дающую пошевелиться. Но он не мог ослушаться. Потому что знал: если он не сделает этого сейчас, Люцифер придумает что-то еще. Что-то хуже. Что-то, что сломает его окончательно. Дрожащими пальцами Адам потянулся к ширинке Люцифера. Молния разошлась с тихим, почти неприличным звуком. Руки его тряслись — от гнева, от унижения, от возбуждения, которое он отказывался признавать. Он достал член — тяжелый, горячий, пульсирующий в его ладони. И замер. Секунда. Две. Три. Рука Люцифера на затылке надавила сильнее, напоминая: выбора нет. Адам закрыл глаза и взял член в рот. Движения были сначала неуверенными, робкими. Язык скользнул по головке, пробуя на вкус — солоновато, остро, возбуждающе. Адам ненавидел этот вкус. И хотел его еще. Противоречие разрывало мозг, но тело действовало само, повинуясь древним, животным инстинктам. Он начал двигаться. Медленно. Ритмично. Вверх-вниз, вверх-вниз, обрабатывая член Люцифера с той тщательностью, который мог дать только многий опыт. Рука Люцифера переместилась с затылка на голову. Пальцы сжали клок волос — не больно, но крепко, собственнически. Черт. А сосать Адам умел. О, он умел это ахеренно. Каждое движение языка, каждое касание губ, каждая глубина проникновения были выверены идеально, рассчитаны на максимальное удовольствие. Он знал, как дразнить головку, как проводить языком по уздечке, как вбирать глубже, заставляя партнера терять голову. Люцифер слегка постанывал — тихо, сдавленно, но эти звуки прорывались сквозь его обычный контроль. Его пальцы сжимали волосы Адама сильнее, направляя ритм, заставляя брать глубже, еще глубже, почти до рвотного рефлекса. Адам пытался сопротивляться. Он упирался руками в бедра Люцифера, пытаясь отодвинуться, контролировать глубину. Но Люцифер был сильнее. Намного сильнее. Адам был чертовски силен — первый человек, прародитель, существо, которое сравнилось с небесами и стало ангелом, — но Люцифер был падшим архангелом. Его сила измерялась не килограммами и ньютонами, а самой природой мироздания. Сопротивление было бесполезно. Люцифер надавил сильнее, и член вошел в горло Адама почти полностью. Тот закашлялся, забулькал, но рука не отпускала, удерживая его на месте, заставляя привыкать, заставляя терпеть. Вскоре ритм восстановился. Адам продолжал сосать — уже без сопротивления, просто выполняя приказ, просто существуя в этом моменте унижения и странного, извращенного единения. Люцифер чувствовал, как приближается кульминация. Ощущения нарастали, как снежный ком, как лавина, готовая обрушиться в любую секунду. Он сжал голову Адама и прижал его вплотную к своему паху. Нос Адама уперся в лобок. Член был задвинут в горло так глубоко, что дышать стало почти невозможно. Адам дернулся, пытаясь вырваться, но хватка Люцифера была железной. И он кончил. Горячо. Обильно. Прямо в горло Адама, заставляя его глотать, не оставляя выбора. Семя лилось, заполняя рот, горло, стекая по пищеводу в желудок. Адам глотал — судорожно, рефлекторно, не в силах остановиться, не в силах выплюнуть. Когда последняя волна схлынула, Люцифер отпустил его голову. Адам отпрянул, хватая ртом воздух. Он кашлял, давился, пытался восстановить дыхание. Слюна и сперма смешались на его губах, стекали по подбородку. Глаза слезились, щеки горели. Люцифер смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде было сытое, удовлетворенное выражение хищника, который только что поел. Но отдых был недолгим. Люцифер опять потянул за поводок, притягивая Адама к себе — близко, очень близко. Затем, прежде чем Адам успел что-то сообразить, он усадил его к себе на колени. Тот оказался верхом на Люцифере, лицом к лицу, почти вплотную. И Люци поцеловал его. Глубоко. Страстно. С языком. Он ворвался в рот Адама, все еще влажный, все еще хранящий вкус его семени, и сплелся с его языком в медленном, тягучем танце. Он целовал его так, будто хотел выпить душу, забрать все, что осталось, оставить пустую оболочку. То и дело он прикусывал губу Адама — не сильно, но чувствительно, оставляя после каждого укуса короткую вспышку боли. Адам постанывал в поцелуй — тихо, жалобно, но не отстранялся. Не мог. Не хотел. Когда Люцифер наконец оторвался от его губ, Адам тяжело дышал, глядя на него затуманенным взглядом. Одна рука Люцифера обвилась вокруг талии Адама, притягивая еще ближе, почти вжимая в себя. Вторая скользнула вниз, к ягодицам, к промежности, туда, где все еще торчал пушистый лисий хвост. Пальцы нащупали основание пробки. И Люцифер начал играть с ней — то слегка надавливая, загоняя глубже, то чуть вытаскивая, дразня растянутое колечко мышц. Адам вздрагивал от каждого движения, хватаясь за плечи Люцифера в поисках опоры. — Ммм... — выдохнул он, сам того не осознавая, почти в самое ухо Люциферу. Этот тихий, сдавленный звук, сорвавшийся с губ Адама, заставил Люцифера улыбнуться. Его лисенок начинал оттаивать. Его лисенок начинал получать удовольствие. Вскоре наигравшись вдоволь, Люцифер вытащил пробку. Звук, с которым она вышла, был почти неприличным — влажное, чмокающее «чпок», от которого Адам покраснел еще сильнее. Хвост упал на простыню, оставляя Адама пустым, открытым, готовым. Люцифер потянулся за смазкой. Тюбик привычно лег в ладонь. Но вместо того, чтобы смазать свой член, как ожидал Адам, Люцифер приподнял его бедра и начал смазывать его задний проход. Пальцы — сначала один, потом два — проникли внутрь, размазывая прохладный гель по горячим стенкам. Люцифер работал быстро, но тщательно, не забывая ни об одном складочке, ни об одном миллиметре. Он растягивал, подготавливая, давая привыкнуть к прикосновениям. Адам постанывал, уткнувшись лбом в плечо Люцифера. Это было почти нежно. Почти заботливо. Почти... Люцифер убрал пальцы. Он направил член ко входу и начал вставлять. Медленно. Очень медленно. Не грубо, не резко, как обычно, а давая Адаму время привыкнуть, приспособиться, принять. Головка вошла — туго, сопротивляясь, растягивая. Адам выдохнул сквозь зубы, вцепившись пальцами в плечи Люцифера и слегка царапая. Член Люцифера был большим. Очень большим. Адам каждый раз забывал, насколько, и каждый раз заново удивлялся этой истине. Каждый миллиметр проникновения отдавался в теле распиранием, наполнением, чувством завершенности. Когда Люцифер вошел полностью, он замер. Он глубоко вздохнул, наконец-то оказавшись в этой тесноте, в этом жаре, в этом раю. Его глаза закрылись на мгновение, позволяя прочувствовать момент. Затем Люцифер начал двигаться. Медленно сначала. Плавные, глубокие толчки, насаживающие Адама на член, заставляющие его постанывать в такт движениям. Ритм нарастал постепенно, становясь все быстрее, все увереннее, все безжалостнее. Непристойные звуки наполнили комнату — влажные хлюпанья, шлепки тел, сдавленные стоны. Они отскакивали от стен, множились, создавая какофонию страсти, от которой Адам краснел до корней волос. Он уткнулся лицом в шею Люцифера, пытаясь спрятаться, пытаясь сохранить остатки достоинства, но каждое движение Люцифера выбивало из него новые звуки, новые стоны, новые признания. — Твой рот врет, — голос Люцифера раздался прямо над ухом, хриплый, сбитый дыханием. — Твои глаза ненавидят. Он шлепнул Адама по ягодице — звонко, ощутимо. — Ай! — Адам вскрикнул, дернувшись, и тут же всхлипнул — от неожиданности, от боли, от возбуждения. — Но здесь, — Люцифер толкнулся глубже, подчеркивая слова, — здесь ты честен со мной впервые за весь вечер. Ритм ускорился. Люцифер то замедлялся, заставляя Адама умолять движения взглядом, то ускорялся, вбиваясь в него с новой силой. Это была пытка. Это было наслаждение. Это было все сразу. А потом что-то в Люцифере щелкнуло. И он резко сменил позу, повалив Адама лицом в кровать. Адам не успел среагировать — он только ахнул, оказавшись прижатым щекой к простыням, с задранным задом. Люцифер вошел снова — одним плавным, глубоким движением, заполняя его до предела. Одной рукой он прижал руку Адама к его спине, сгибая, фиксируя в неудобном, беспомощном положении. Второй уперся в кровать рядом с головой Адама, нависая сверху, доминируя, подавляя. И начал двигаться. В этой позе каждый толчок приходился прямо в простату. Точно. Безжалостно. Идеально. Адам утонул в ощущениях мгновенно, даже не успев подготовиться. Мир сузился до точки соприкосновения их тел, до ритмичных толчков, до собственных сдавленных стонов. Он уткнулся лицом в подушку, пытаясь приглушить звуки, которые вырывались из груди помимо воли. Но подушка только приглушала, не скрывая полностью этих жалобных, отчаянных всхлипов. Люцифер усмехнулся, глядя на эту попытку сохранить достоинство. — Хах, — выдохнул он, не сбавляя ритма. — Прячешь стоны в подушку? Как мило. Он толкнулся особенно глубоко, войдя во всю длину, и шлепнул Адама по ягодице — снова звонко, снова ощутимо. Адам вздрогнул всем телом. Мелкая дрожь прошла от затылка до пяток. Он жалобно проскулил в подушку — звук получился приглушенным, но отчетливо жалобным. — Но твое тело выдает тебя с головой, — продолжил Люцифер, возобновляя движения. — Оно так хорошо принимает меня. Его свободная рука скользнула под живот Адама, нашаривая член. Пальцы сомкнулись вокруг твердой, пульсирующей плоти. — Ого, — усмехнулся Люцифер, поглаживая, оценивая степень возбуждения. — Что у нас тут? Он провел большим пальцем по головке, собирая капельку смазки. — Ты так возбудился только от моих слов, — с ехидным тоном проговорил Люцифер. — Какой чувствительный. И вдруг он остановился. Полностью. Абсолютно. Замер внутри Адама, не двигаясь, не шевелясь. Адам застыл, не понимая. Его тело требовало продолжения, требовало движения, требовало разрядки. Он хотел обернуться, посмотреть, что происходит, но поза не позволяла. Он мог только лежать и ждать, тяжело дыша, чувствуя, как пульсирует член внутри него. А потом он почувствовал прикосновение к своему члену. Холодное. Металлическое. Черт. Почему именно сейчас?! Почему именно в этот раз?! Мысли заметались в панике. Адам знал эту игрушку. Знал, что она делает. Знал, как она усиливает ощущения. Знал, что без нее уже невыносимо хорошо, а с ней... Люцифер резко перевернул его, укладывая на спину, и вошел снова — глубоко, сильно, глядя прямо в глаза. В его взгляде плясали чертики. Лицо Адама было красным, мокрым от слез, с дорожками от подушки на щеках. Губы припухли, глаза блестели. Он был прекрасен в своей униженной, разбитой красоте. — Какие ощущения, Адам? — спросил Люцифер, начиная двигаться. — Я подумал, мы давно не использовали эту игрушку. Думаю, ты соскучился. «Соскучился. Блядь. Думать — это всегда было не твое, Люцифер.» Но вслух Адам ничего не сказал. Он только застонал, когда Люцифер ускорился, вбиваясь в него с новой силой. Ритм стал быстрым, жестким, безжалостным. Адам выгибался навстречу каждому толчку, теряясь в ощущениях. А Люцифер еще и дрочил ему. Рука двигалась вверх-вниз по члену, синхронно с толчками, создавая невыносимую симфонию удовольствия. Палочка внутри уретры добавляла остроты, заставляя каждое прикосновение отдаваться электрическими разрядами в позвоночнике. Адам чувствовал, как приближается кульминация. Как напряжение собирается внизу живота в тугой, готовый лопнуть шар. Как тело выгибается навстречу разрядке. Но палочка не позволяла. Она блокировала выход, не давая семени прорваться наружу. Адам мог приближаться к оргазму снова и снова, но каждый раз откатывался назад, не в силах преодолеть этот барьер. Это было невыносимо. Адам знал правило. Знал, как это прекратить. Нужно было просто попросить. Просто сказать вслух: «Вытащи палочку». И Люцифер вытащит. Но просить Адам не любил. Просить значило признать поражение. Признать, что он сломлен. Признать, что Люцифер победил. Гордость вцепилась в горло мертвой хваткой, не давая произнести эти слова. Но это... Это было слишком. Ощущения нарастали, как цунами, готовое обрушиться на берег. Каждый толчок Люцифера, каждое движение его руки, каждая вибрация палочки — все сливалось в один непрерывный, невыносимый поток. — Ах... — вырвалось у Адама помимо воли. — Люци... Люцифер... Люцифер тут же отреагировал. Замедлился, посмотрел на него вопросительно, и на его губах заиграла ехидная улыбка. Он ждал. Он знал, что произойдет дальше. Он предвкушал. — Мгххх... — Адам закусил губу, борясь с собой. — Выта... Вытащи... Ахх... — Что вытащить? — голос Люцифера был мягким, почти ласковым, и от этой ласковости хотелось выть. — Адам, я тебе уже говорил: нужно формулировать свои мысли четко. Он слегка коснулся пальцами металлической палочки на члене Адама. — Вытащить это? Затем толкнулся особенно глубоко, почти выходя и снова входя, задевая простату. — Или это? Он смотрел в глаза Адама, не отпуская взгляда. — Давай, скажи мне. Я могу вытащить только одно. Адам зажмурился. Слезы текли по вискам в волосы. Губы дрожали. Каждое слово давалось с трудом, вырывалось из горла вместе со стонами. — Вы... Вытащи ахх... — он сглотнул, собираясь с силами. — П-палочку... Он отвел взгляд. Не мог смотреть в эти торжествующие глаза в момент своего окончательного падения. Люцифер усмехнулся. Усмешка была довольной, сытой, победной. Но он выполнил просьбу — вытащил палочку одним плавным движением. И Адам кончил. Оргазм обрушился на него, как лавина, как цунами, как конец света. Он вскрикнул — не сдерживаясь, не стесняясь, не думая больше ни о чем. Семя выплеснулось мощными толчками, заливая живот, грудь, простыни. Спазмы шли волна за волной, вытряхивая из него душу, оставляя только пустоту и блаженство. Люцифер толкнулся еще несколько раз — глубоко, сильно — и кончил следом, с низким, удовлетворенным стоном. Горячее семя залило Адама изнутри, наполняя, завершая, замыкая круг. Несколько мгновений они лежали неподвижно, тяжело дыша, пытаясь вернуться в реальность из того космоса, куда их унесло. Затем Люцифер лег рядом, притянул Адама к себе за подбородок и поцеловал. Поцелуй был мягким. Нежным. Почти любящим. Никакого напора, никакой власти — только губы, только тепло, только тихое, интимное «спасибо». А потом, разорвав поцелуй, Люцифер чмокнул его в щеку. Коротко. Легко. По-домашнему. И в этом жесте было что-то такое... человеческое. Что-то, от чего у Адама защипало в глазах новыми, уже совсем другими слезами. Он закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть здесь. Быть с Люцифером. Быть побежденным и счастливым одновременно.