И во снах только покой им видится.

Когда стихают орудия, самым страшным становится тишина. Уилл Байерс знает это слишком хорошо, ведь на передовой тишина никогда не была другом. Она означала засаду, означала, что враг перегруппировывается, копит силы для решающего и внезапного удара, что принесёт еще большие потери. Тишина была сигналом для разведчиков: «Не высовывайся, слушай землю, жди». Она теперь ассоциируется лишь с металлом, холодной землёй и долгим ожиданием, что вскоре случится неизбежное и вновь наступит этот кошмар. Однако тишина в новом доме — другая. Она тяжелая, наполненная воспоминаниями или обрывками самых тяжёлых эпизодов с войны, и оседает практически все пространство, отпечатываясь везде. Здесь нет больше взрывов, нет свиста пуль, нет криков «Воздух!», что после резко обрываются последним вздохом. И это пугает сильнее, чем любой очередной обстрел. Уилл всегда резко просыпается с мыслью, что сегодня враг прорвал оборону, поэтому на сон нету времени и пора браться за ружьё. Он садится на кровати, вслушивается в скрипы половиц — и только через минуту вспоминает: война закончилась семь месяцев назад, а они уже давно ушли с поля боя. Однако внутри у Уилла до сих пор продолжается этот бой, где он раз за разом идёт в очередную пучину ада с мыслями «сегодня может быть мой последний день». Дом, в котором он и его самый близкий, а также последний товарищ сейчас живут, маленький, на отшибе деревни, которую война пощадила лишь чудом или просто обошла стороной, посчитав слишком незначительной для стратегического удара, но запах скорби тут присутствует практически повсюду, как и опустевшие дома. Было всего лишь две комнаты, а также печь, которую Майк научился топить так, чтобы она отапливала все помещение, заставляя холод ненадолго уйти, было еще одно окно, выходящее на пустую дорогу в даль, отчего появлялись лишь хмурые мысли о ничтожности и бессмысленности жизни. Они нашли этот дом случайно. Возвращались с эшелоном на восток, но у Уилла случилась паника. Он клялся, что не хочет таких странных и бредовых мыслей, беспокоя уже и без того потрёпанных солдат, но ничего не мог с собой поделать, и паника сжирала его изнутри. Уилл не мог ехать дальше, ему казалось, что поезд везет их прямиком в газовую камеру, что от них также избавятся бесследно. Майк, увидев это, то просто взял его за руку, сказал «выходим» и потащил вещевые мешки к двери, попутно стараясь при этом успокоить своего друга. Никто не спросил, куда они идут, ведь было не до беспокойства о других, пускай они и пережили многое вместе, другие солдаты лишь кратко попрощались. Война научила людей не задавать лишних вопросов и быстро прощаться, храня лишь воспоминания. Они шли пешком трое суток, а спали в стогах, ели найденную в полях мерзлую брюкву, если еды не оставалось совсем, пили из рек, но парни привыкли к таким условиям выживания, поэтому особо не жаловались. Однако потом увидели эту деревню, что была уже полуразрушенная, но главное — живая. В ней пахло хлебом и навозом, лаяли дворовые собаки, плакали дети с матерями, что отчаянно ждали сыновей и мужей. Уилл остановился на въезде и сказал: «Здесь», устало смотря на друга, надеясь, что он согласится и они могут хоть почувствовать себя, как обычные люди, что не потеряли свой дом, или по крайней мере сделать имитацию нормальности. Майк не спорил с таким решением, да и вообще перестал спорить с Уиллом после того случая в госпитале, когда тот три дня не разговаривал, а потом вдруг сказал: «Если ты умрешь, я не стану тебя хоронить... Я просто лягу рядом и буду ждать, пока земля нас обоих примет». Эти слова отпечатались надолго в его голове, оставив очередную травму и боязнь собственной смерти, ведь после нее он не знает, что будет с Уиллом. С тех пор он смотрел на него иначе. Не как на сослуживца или резко возникшего друга, а как на единственную ценность, что еще осталась в его жизни, хотя лишь защитить и уберечь от всех бед. Дом пахнет сыростью и последними остатками нормальной жизни. Уилл сидит на кровати, обхватив колени руками, и внимательно смотрит, как Майк возится у печи, пытаясь разогреть помещение в такую ужасную погоду, которая будто издевалась над ними. Спина Майка напряжена, а лопатки выпирают под тонкой тканью одежды — он слишком худой, они оба слишком худые, ведь военный паек и контузии не прошли бесследно. На левой лопатке, чуть ниже плеча, парень снова замечает край шрама, что до сих пор заставляет сердце вздрагивать от беспокойства. Майк получил его, когда прикрывал отход их группы, частично жертвуя собой, чтобы других гораздо позже заметили и не напали. Байерс тогда думал, что тот мертв, когда тащил его столь слабое и вялое тело по снегу, оставляя за собой красную полосу, при этом крича и срывая голос с последними слезами, что будто оставляли дополнительные шрамы. — Ты... смотришь на меня? — говорит Майк, не оборачиваясь, а голос у него хриплый, простуженный из-за последних холодных ночей, но старался это скрыть, дабы Уилл не волновался, но тот это всегда замечал. — Да, — приглушённо проговорил Уилл, прикусив губу, ведь понимал, что даже нормальной тёплой одежды у них не было, поэтому лекарства были той ещё роскошью. — Отлично, — тихо усмехнулся Майк, даже повернувшись и показав слабую улыбку, пытаясь так сказать, что с ним всё нормально. — Майк, ты.. — Мне приятно, когда ты смотришь, — перебил Уилер, понимая, о чём хотел поговорить его друг. Майк стал говорить такие слова крайне легко, больше не беспокоясь об такой открытости в выражениях или чувствах. Уилл молча вздохнул, качая головой и немного хмурясь, давно привыкший к тому, что тот говорит странные вещи без всякого повода. На войне они оба забыли, что такое светская беседа, так как там не было места для «как дела» и «что на ужин», а лишь — «жив?», «патроны есть?», «прикрой». Майк, закончив с печкой, то принялся за ужин, что он сам вызвался делать, несмотря на все возражения байерса. И вот, стоя над печкой и помешивая старую кастрюлю с кашей, заправленной тушенкой — бесценным трофеем, выменянным у проезжего снабженца на пачку махорки. Он не употреблял табак, но носил его в память о солдатах, что им и поделились. Однако слышать урчание живота Уилла было невозможно, и становилось страшно от одной только мысли касательно того, что его друг замалчивает столько проблем, в том числе голод. — Перестань... — проговорил Уилл, прищурившись, смотря в пол, и скрестив руки на животе, заглушая хоть так боль вместе со звуками. — Ты не обязан меня кормить. Майк сначала молчит, сжав кулаки, а затем медленно оборачивается. В тусклом свете керосиновой лампы его лицо кажется вырезанным из старого пергамента — резкие тени, острые скулы, запавшие глаза, но взгляд у него по-прежнему теплый и беспокойный, отчего сердце сжималось из-за боязни огорчить, расстроить и усугубить их положение еще больше. — Обязан, — просто, без негатива и хоть намека на раздражение отвечает Уилер. — Кто-то же должен. — Я могу просто кусок хлеба... Этого достаточно. — Нет, не достаточно, Уилл, — со вздохом проговорил Майк, не желая даже слышать подобное. — Сейчас... Мы не там. Мы же договорились жить нормальную жизнь... При этих словах оба парня отвели взгляд, ненадолго замолкнув, понимая, что лгут сами себе, но сейчас это единственный выход, пускай и были иллюзии. Майк заново посмотрел на парня напротив, продолжив: — А это значит, что пора правильно питаться. Не только одним куском хлеба. — Это же последняя нормальная еда, — Уилл снова недоверчиво посмотрел на кастрюлю. — И что? — Майк старался звучать непринуждённо, поэтому лишь вопросительно посмотрел на Уилла. — Будет еще такая же... Может даже лучше. — И откуда же? — Я... — он нервно взглотнул, поджав губу, но затем уверенно посмотрел на дверь наружу. — Что-нибудь придумаю, не волнуйся. Твоя задача — это отдохнуть и нормально поесть, хорошо? Уилл долго молчит, но в конечном итоге лишь кивает, пускай и до сих пор неуверенный в этой идее, но пытался довериться и впервые немного расслабиться. Майк, заметив этого, то будто оживился, и улыбка сама полезла на лицо, крася его так. Они спокойно и молча поели, впервые за долгое время так наслаждаясь вкусом. Было приятно, что сейчас они оба целы и не нужно никуда торопиться, а просто молча смотреть то на еду, то на друг друга, мысленно благодаря. Ночь приходит крайне медленно, будто издеваясь. Уилл лежит на кровати, уставившись в потолок. Доски уже давно потрескались, но он вспоминает слова Майка об реставрации, когда у них всё более-менее уладится. От этих мыслей парень невольно смотрит на него и улыбается, а затем снова в потолок, замечая, что щели напоминают ему карту с разными путями. Он водит по ним взглядом, пытаясь так отвлечься от ночных мыслей, что в большинстве случаев не несли в себе ничего хорошего. Майк же устраивается на полу. Они не обсуждали это распределение спальных мест, просто однажды, в первую же ночь в этом доме, Уилл сонно лег на кровать, а он постелил себе внизу, достав какой-то матрас с чердака. Байерс не предложил поменяться, а Майк не попросился наверх, довольные их нынешним положением. Иногда Уилл думает, что его друг нарочно продолжает держать дистанцию, потому что боится. Боится, что если они станут слишком близки физически и эмоционально, то однажды утром он бесследно исчезнет, растворится в воздухе, как те, кто не вернулся из разведки. Или боится того, что не сможет отпустить, если их пути вдруг разойдутся, чего оба не хотели, ведь даже не уверены, смогли бы полноценно прожить друг без друга. — Спокойной ночи, — доносится тихий голос Майка с пола, что, видимо, уже устал. — Спокойной... — со вздохом ответил Уилл, краем глаза смотря на друга, а затем закрывает их. Тишина давит на уши, будто он сейчас находится в тесном пространстве, что постепенно уменьшается. Он даже слышит дыхание Майка — ровное, с легким свистом, который он в основном использовал для привлечения внимания врагов. Уилл снова вспомнил, как вытащил его, думал, что не дышит, перекинул через плечо и бежал, пока не упал лицом в грязь, и чуть не сдался там, думая, что всё обречено, но Майк подал легкое движение рукой, тем самым давая надежду добежать до их укрытия. В санчасти сказали: легко отделались, неделя на кислородной подушке — и в строй. Майк очнулся через сутки, а первое, что он спросил: «Где Уилл?» — Ты не спишь, — прошептал Майк, приоткрыв глаза. — Нет... — произнёс Байерс, не открывая глаз. — Считай овец... Это иногда помогает. — Не помогает, Майк, — неуверенно сказал парень, сглотнув. Небольшая пауза, затем движение и тихий скрип половых досок — Майк поворачивается на бок, смотря на друга. — Тогда думай о хорошем. — О чем, например? — Ну… О том, что завтра не надо в окоп. И каша была вкусная... И дрова еще есть, а это значит, не замёрзнем. Уилл слабо улыбается, немного усмехнувшись абсурдностью. Майк всегда пытается найти светлые стороны, даже когда их обоих засыпало в подвале после бомбежки, и он слышал, как Майк шепчет в темноту: «Зато тепло, а крысы не укусят...». — Спасибо, — говорит Уилл. — За что? — с интересом спрашивает парень, улыбнувшись. — За то, что ты есть и не бросил меня. Майк к удивлению молчал, и зеленоглазый уже подумал, что он уснул, но потом слышит шёпот снизу: — Всегда пожалуйста... Я никогда тебя не брошу. После этих слов парни оба улыбнулись и перевернулись лицом к друг другу, смотря и тем самым погружаясь в сон. Однако грёзы приходятся вязкие и тяжелые, не предвещая ничего хорошего или светлого. Уилл стоит посреди поля, и он узнает это место сразу, так как был здесь тысячу раз, во сне и наяву. Сталинградская окраина, район заводских цехов, разбитых в хлам. Снег черный от копоти, перемешанный с землей и уже старой кровью. И тела, которые находятся повсюду. Уилл идет, и ноги утопают в месиве органов, крови, или просто наступает на уже разложившиеся части тела. Он взглатывает, дрожа всем телом, но смотрит лишь под ноги, потому что боится поднять голову, ведь знает, что увидит. Джонатан лежит у стены, прислонившись спиной к обгоревшему кирпичу, а его голова запрокинута, глаз лишь один, и то красный, открытый, смотрит в небо, будто на последнее спасение. Второй же глаз неизвестно где, ведь его выбросили, как дешевый мусор, когда пытали в поисках ответов, что брат не говорил. Рука неестественно вывернута, а пальцы разжаты. Рядом валяется фотоаппарат — разбитый, с размозженным объективом. Джонатан всегда таскал его с собой, даже в обстрел, говоря, что должен запечатлеть правду и его работа с фотографиями крайне важна, хоть и была практически самой опасной. Мама — в двадцати метрах. Она лежит ничком, обнимая руками саму себя. Волосы разметались по грязному снегу, слиплись в сосульки. Уилл знает, что если перевернет ее, увидит лицо, испуганное, заплаканное и умоляющее не трогать ее сыновей. Мама всегда защищала до последнего и даже сама отправилась на фронт медсестрой, не выдержав новости о том, что их двоих собирают. Она всегда хотела быть рядом и в случае чего помочь. Уилл не переворачивает. Он боится снова увидеть ее такой, пускай и каждый день плачет в плечо Уилера, вспоминая, как впервые увидел их мёртвыми, и теперь эти силуэты преследуют его везде. И среди них — Майк. Он лежит отдельно, чуть в стороне, будто пытался отползти, защитить кого-то. Его глаза закрыты, лицо белое с оттенками зеленого цвета, будто уже разлагается, а на губах застыла кровь, тонкая струйка из угла рта. Уилл падает на колени. Из глаз начинает вновь течь слёзы, что сжигали его кожу. Снег мгновенно пропитывается влагой, а холод пробирает до костей. Он тянет руки, касается щеки Майка — ледяная, восковая, неживая, даже отваливается от излишнего давления. — Нет. — Слово вырывается хрипом. — Нет, ты не мог... Мы же договорились, Майк. Мы есть только у друг друга, не смей умирать, Майк... Майк молчит. Все молчат. Тишина здесь — абсолютная, лишь голос Уилла отдаётся эхом в пустоту, дублируя его слова. — Ты обещал! — Уилл трясет его за плечи, но тело безвольное, тяжелое. — Ты сказал, что мы выберемся. Ты сказал, что после войны… мы… ты обещал! Слезы замерзают на ресницах, а парень, дрожа, прижимается лбом к груди Майка, ищет пульс, биение сердца — ничего. Только тишина. — Проснись, — голос срывается в плачущий вопль. — Пожалуйста, проснись..! Затем он перешел на крик, пытаясь хоть до кого-нибудь достучаться и не остаться один, почувствовать вновь биение сердца, а не очередного мёртвого близкого человека. Он кричит до рвания связок, через боль, что уже распространялась по всему телу. Однако все это постепенно обрывается, и слышится сквозь туман знакомый и столь желанный голос. — Уилл! Уилл, пожалуйста, проснись! Чьи-то руки трясут его за плечи. Голос рвётся сквозь ночные кошмары, разбивая их на части. Наконец Байерс медленно открывает глаза, и первое, что он видит — Майка. Живого и в этот раз настоящего. Майк сидит на краю кровати, вцепившись в его плечи, и руки невольно дрожат, чего он даже не пытается скрыть. Лицо у него белое, испуганное, а глаза расширены, дыхание сбито. Он сам выглядит так, будто только что вынырнул из своего личного ада только для того, чтобы помочь. — Я здесь, — говорит Майк, гладя уже плечи Уилла большим пальцем, обеспокоенно смотря. — Посмотри на меня... Я здесь. Уилл замолкает, боясь касаться человека напротив. Воздух врывается в легкие с всхлипом, рваными порциями, будто боясь дышать и верить в эту реальность. Он даже не может вдохнуть глубоко, ведь казалось, что грудную клетку кто-то с силой давил. Сердце колотится, отдавая в висках пульсирующую боль. Тело не слушается, и руки сами тянутся к волосам, пальцы впиваются в пряди, дергают, почти выдирают с корнем. Физическая боль — единственное, что может сейчас зафиксировать его в реальности, не давая провалиться обратно этого ада. — Отпусти руки, — голос Майка дрожит, хотя пытается звучать спокойно, но у него не получается, выдавая свои эмоции. — Уилл, пожалуйста... Ты поранишь себя. Уилл не слышит, либо неосознанно не хочет, поэтому не может выполнить столь безобидную и полезную команду. Он мысленно находился все еще там, в снегу, рядом с мёртвыми телами близких, где все еще держит мертвого Майка, что последний остался в его жизни. Тогда Майк действует по-другому, уже не словами, а действиями пытается вывести байерса из такого состояния. Он старается мягко, но при этом настойчиво разжимать пальцы Уилла, по одному, как разминирует снаряд — осторожно, без резких движений. Большим пальцем гладит костяшки, растирает ладонь, тем самым успокаивая и приводя потихоньку в чувства. — Дыши, — шепчет Майк. — Со мной, давай, Вдох... Выдох. Смотри на меня, только на меня настоящего. Уилл поднимает глаза, что сверкали и казались такими убитыми, что сам Майк почувствовал боль в груди. Он сидит напротив, смотря в лицо друг друга. В лунном свете было видно, как блестят мокрые дорожки на щеках Уилла. Парень смотрит на Майка так, словно видит призрака, и стоит только один раз моргнуть по неосторожности — и тот исчезнет. — Ты… — голос срывается, садится до шепота. — Ты лежал там... С ними, и я нашел тебя. Ты был холодный. — Знаю, Уилл, знаю, — Майк продолжает гладить, боясь сделать какое-то лишнее движение. — Ты не дышал, — с этими словами глаза заблестели, а он уставился в пол, но его голову нежно подняли, снова устанавливая зрительный контакт. — Это сон... Лишь глупый сон, не более. — Я не мог тебя там разбудить... — Я проснулся. — Майк берет ладонь Уилла и прижимает к своей груди, туда, где под тонкой тканью старой одежды бьется с каждой минутой все чаще сердце. — Чувствуешь? Работает, причём достаточно активно... Все хорошо, Уилл. Я жив. Уилл всхлипывает, а слезы текут лишь сильнее, но дыхание начинает выравниваться. Он все еще дрожит, но уже как последствия сна, а не боязни того, что и сейчас увидит мёртвого друга. Майк же продолжает держать его руку, давая явное доказательство, что он цел и не стоит переживать. — Прости, — выдыхает Уилл. — Я опять разбудил тебя. — Всё хорошо, — отвечает Майк. — Я все равно не спал. — Ты спал... Я слышал, как ты храпишь. — Я не храплю, — усмехнувшись, сказал он, качая головой. — Храпишь. Причём как тот движок в полуторке, — Уилл немного вяло усмехнулся, вспоминая, какой шум он создавал, когда они ехали. — Ну и пусть, — Майк закатил глаза, а затем вдруг добавил: — Ты тоже храпишь, между прочим. — Я не храплю. — Храпишь, но тихо. Этот абсурдный диалог действует лучше любого успокоительного, поэтому они сейчас лишь смотрели друг на друга, постепенно успокаиваясь. Майк не собирался уходить, поэтому сидит на полу, придвинувшись вплотную к кровати, колени упираются в деревянную раму. Голова же устало покоится на матрасе, черные волосы закрывают немного его лицо, поэтому было непонятно, какое выражение лица сейчас у него. Одной рукой он держит ладонь Уилла, второй — гладит его запястье, нащупывая пульс, таким образом убеждается, что сердце бьется ровно. Уилл смотрит на их переплетенные пальцы, чувствуя прежнее тепло. Рука Майка — не та, что была два года назад, когда они только познакомились. Тогда у него были мягкие ладони, чистые ногти, никаких мозолей, а сейчас кожа грубая, в шрамах и ссадинах, костяшки сбиты. Рука человека, который постоянно держал оружие, копал окопы, перевязывал раненых и носил тяжести. Однако Уиллу было важно то, что они такие же нежные и напоминают старые времена, когда все было не так плачевно. — Расскажи мне что-нибудь, — тихо попросил Байер. Когда кошмары становятся невыносимыми, они переключают на старые воспоминания о мире, которого больше нет, и жизни до резко пришедшей войны. — О чем? — спрашивает Майк, приподняв лениво бровь, хотя уже знает ответ. — О доме. Майк молчит, собираясь с мыслями. Он никогда не был хорошим рассказчиком, когда дело касалось чего-то личного и уже недоступного, но ради Уилла он старается — У нас был большой дом... Не богатый, но большой из-за того, что в семье нас было много. Мама разводила цветы на подоконниках и в основном занималась домохозяйством. Отец иногда ворчал после работы, что от них пыль, но сам по вечерам поливал, если сам не уснёт на его излюбленном кресле. Уилл закрывает глаза, внимательно слушая. В голосе Майка появляются новые нотки — мягкие, крайне нежные, пускай и чувствовалась грусть. Он редко говорит о семье, ведь ему самому слишком тяжело и больно. — У меня была сестра, — продолжает Майк. — Холли. Ей было шесть, когда началось... Она не понимала, почему папа ушел и не возвращается. Каждое утро бежала к окну, смотрела на дорогу. — Она ждала его? — Ждала. Мы все ждали. Наступила небольшая пауза, но после нервного смешка Майк сглатывает ком в горле. — Он не вернулся... Под Москвой, в сорок первом. Мама получила похоронку через три месяца, но она не плакала. Просто сидела на кухне и смотрела в стену несколько часов, а потом собрала нас и сказала: «Надо жить дальше». — Ты злишься на нее? — Нет, — он покачал головой, опустив глаза. — Она держалась, как могла... До последнего. Уилл сжимает его пальцы, чувствуя, как они у того немного задрожали. — А Холли? — тихо спрашивает. Майк долго молчит, прикусив язык, но затем все же говорит: — Эвакуация, в сорок втором. Состав разбомбили под Рязанью, — парень вздохнул, отворачиваясь, так как чувствовал, что глаза начали становиться мокрыми. — Мама успела выбросить ее из вагона, в кювет. Однако сама она не успела. Уилл зажмуривается, представляя эту картину, отчего внутри все крутит, но он все же решается на последний вопрос, что звучит с небольшой надеждой. — Холли выжила? — Да. Ее подобрали и увезли в детдом... Я искал ее после войны. — Где она сейчас? — В Свердловске. Живет у какой-то дальней родственницы по маминой линии. Я навещал, но она не помнит меня, ведь совсем маленькая была. Голос Майка срывается, но он берет себя в руки. Уилл знает эту его привычку — сжимать зубы до боли, так часто глотать, не показывая собственную слабость и состояние. — Она вспомнит, — говорит Уилл. — Дай ей время... — Время не лечит. — Майк качает головой. — Оно просто делает боль привычной. Они оба замолкают. — Теперь ты, — говорит Майк. Уилл долго собирается с мыслями. Он также не любит вспоминать прошлое. Там слишком много света, который теперь кажется обманчивым. Слишком много счастья, которое обернулось прахом. — У нас был сад, — начинает парень. — Небольшой, но ухоженный. Мама обожала возиться с землей, когда было свободное время от работы... Говорила, что если поверить, то оно прорастёт и принесёт нам счастье, — Уилл припустил улыбку, отведя взгляд. — Но, если честно, то я слабо верил в это... — Во что ты верил тогда? — В комиксы. — Уилл достаточно быстро ответил. — Я думал, что стану художником. Рисовать разных героев. — Ты рисовал? — Пытался. У Джонатона получалось лучше, но он в основном срисовывал обложки, а потом мы придумывали свои сюжеты или читали. Иногда даже спорили, кто кого победит — Супермен или Бэтмен. — И кто? — Супермен, конечно. Он сильнее. — А мне Бэтмен нравился. У него нет суперсилы, только ум и упорство. Это круче. Уилл приподнял бровь и смотрит на Майка. Тот сидит, откинув голову на край матраса, и улыбается — устало, но искренне, будто они окунулись в детство и как беззаботные дети обсуждают новую линейку комиксов. — Ты похож на Бэтмена, — говорит Уилл. — Почему? — Тоже упертый и таскаешь за собой кучу травм. — С травмами мы могли бы посоревноваться. Майк тихо смеется, причём впервые за долгое время, отчего у обоих на душе теплеет. — А ты тогда Супермен, — говорит Уилер. — Я? — удивлённо спрашивает, не понимая, почему было такое сравнение. — Ты вытащил меня с того света дважды... Под Вязьмой и под Сталинградом. Я считаю, это суперспособность. Уилл молчит. Он не чувствует себя супергероем и, скорее всего, больше никогда не сможет, но все равно неуверенно кивает, чтобы не расстраивать Майка. — Ты тоже меня вытаскивал, — наконец говорит Байер. — Не раз, поэтому мы квиты. — Или хорошая команда. Слово повисает в воздухе. На войне это значило одно: прикрывать спину, делиться последним патроном, не дать умереть. Теперь это слово значит что-то другое для них, наполненное уже теплотой. Майк сжимает его руку. — Команда... — эхом отзывается Уилл, радуясь такому небольшому событию. Луна поднимается выше. В комнате становится светлее, освещая лица парней. Уилл чувствует, как слипаются глаза. Тяжесть после кошмара постепенно отпускает, сменяясь уже тупой, изматывающей усталостью, с которой он пытается бороться, ведь боится, что, если закроет глаза, снова окажется в том поле, переживая один и тот же кошмар. — Не бойся, — тихо говорит Майк. — Я не уйду. — Обещаешь? — Обещаю... Ты же знаешь, я всегда держу слово и буду рядом. Уилл вспомнил одно событие. Это было в госпитале, после Вязьмы. Майк лежал на койке, опутанный трубками, с таким же бледным, как у трупа, лицом. Уилл сидел рядом вторые сутки, не спал, не ел, просто смотрел, как вздымается и опускается грудь, и при каждом неверном дыхании сам замирал, сдерживая эмоции, что бушевали внутри. Врач сказал: «Молитесь. Если до утра доживет — выкарабкается». Уилл не молился, ведь разучился молиться еще в сорок первом, когда увидел, что Бог не отвечает. Он просто сидел и шептал в темноту: «Не смей умирать. Ты слышишь? Я тебе не разрешаю». И Майк не умер. Очнулся на рассвете, посмотрел мутными глазами и спросил: «Ты чего такой кислый?» Уилл тогда не сильно ударил его кулаком в плечо, а потом заплакал, не в силах сдержаться, и после выписки практически всегда держался с ним, помогая даже в самых мелочах. Сейчас Майк жив и сидит рядом, держа за руку, и спокойно дышит. Это чудо, в которое Уилл все еще не научился верить. — Знаешь, — говорит Уилл, — иногда мне кажется, что мы не выжили. Что мы оба погибли там, под Сталинградом, и это просто… сон. Долгий, красивый сон перед смертью. — Если это сон, — отвечает Майк, — то я не хочу просыпаться. — Почему? — Потому что здесь ты со мной... И я вполне счастлив. Уилл лишь улыбнулся, немного сжав руку Майка, а затем попытался снова заснуть, но не получалось. Он лежит на боку, лицом к краю кровати, и смотрит на Майка. Тот сидит на полу, опершись спиной о раму, и их руки все еще держатся друг за друга. Майк не делает попыток лечь на своё спальное место и просто сидит, закрыв глаза, а дыхание же становилось ровнее. Уилл рассматривает его лицо. За те два года, что они знакомы, Майк сильно изменился. Исчезла юношеская мягкость, черты заострились, стали намного жестче. Над правой бровью — белый шрам, память о задетом взрыве. Под глазами — темные круги, которые не проходят даже после долгого сна. Но есть вещи, которые не меняются. Например, большинство его привычек, в том числе черты характера, что он иногда скрывает, боясь слишком открыться, а затем раниться. — Ты смотришь на меня, — шепчет Майк, не открывая глаз, будто уже чувствуя это. — Верно. — Я тебе уже говорил, мне это нравится. Уилл переводит взгляд на их руки. Пальцы Майка лежат поверх его пальцев, и они медленно поглаживали костяшки, немного массируя их. — Майк, тебе неудобно сидеть на полу... — Мне нормально, не переживай. — У тебя спина затечет. — Ну... Переживу. — Ты упрямый. — А ты только заметил? Уилл вздыхает, а Майк улыбается уголком губ, видимо, немного забавляясь их разговором. — Ложись рядом, — вдруг неожиданно говорит Уилл. Майк замирает, открывая глаза и уставившись на него, будто он сейчас сказал что-то из ряда вон выходящее. — Что? — Ложись... — Уилл отвел взгляд, сам смущенный собственной прямотой. — Здесь достаточно места. Небольшая тишина, от которой становилось всё неловче, и оба парня это чувствовали. — Ты уверен? — голос Майка сел. — Да. Майк медлит, но все же потом поднимается, осторожно, чтобы не выпустить руку Уилла. Перемещается с пола на кровать — неуклюже, задевая коленом край матраса. Ложится на спину, глядя в потолок, не решаясь посмотреть в глаза. К тому же кровать узкая, поэтому они вынуждены лежать так близко, поэтому тела касались друг друга. Уилл чувствует чужое тепло даже сквозь одежду, отчего на душе стало легче, ведь это то тепло, которое бывает у здорового человека, что сумел выжить после стольких событий. — Я не хотел тебя стеснять, — тихо говорит Майк. — Ты не стесняешь. — Просто… после всего. Я думал, тебе нужно пространство. — Мне нужно, — Уилл делает паузу, прикусив губу. — Мне всего лишь нужно, чтобы ты был рядом... С тобой мне гораздо спокойнее. Майк поворачивает голову. Их лица теперь напротив, и можно было рассмотреть каждую черту, взглядываясь в глаза, ища в них что угодно. — Я буду иметь в виду... — тихо произносит, а затем быстро добавляет. — Мне тоже с тобой намного спокойнее... Уилл вновь закрывает глаза, и в этот раз сон приходит медленно, без никаких силуэтов погибших. Парень до сих пор чувствует дыхание Майка на своей щеке, слышит биение его сердца, что даже служило своеобразной колыбельной. Впервые за долгие месяцы он не боится темноты или уснуть, погружаясь в страшные воспоминания. Теперь он знает: если кошмар вернется, он не проснется один, так как рядом будет Майк. Парень, который вытаскивал его из-под огня, делил с ним последний сухарь, всегда прикрывал спину в разведке и никогда не отворачивался от него. Однако теперь он смотрит на него так, будто Уилл — последнее ценное, что осталось в этом мире. Уилл проваливается в сон, но его пальцы все еще подсознательно сжимают руку Майка, но хватка ослабевает, дыхание становится глубже и намного спокойнее, а лицо расслабляется. Майк не двигается и лежит, глядя в потолок, боясь дышать слишком громко, чтобы не разбудить Уилла. Хоть рука затекла, а вообще спину ломит от неудобного положения, но он не меняет позу. Просто слушает, как дышит его приятель, или опускает взгляд на переплетенные пальцы, думая о том, что война отняла у него всё, абсолютно всё, но она дала ему Уилла, что потерялась также всё самое ценное, поэтому с ним он чувствует особенную связь, что никак не хотелось разрушать. Постепенно Майк сам начинает закрывать глаза, погружаясь в сон