У каждого свои в голове тараканы

Леви Аккерман никогда не падал. Это был негласный закон Разведывательного корпуса, такой же непреложный, как то, что солнце встаёт на востоке. Он мог скользить по воздуху с грацией тени, рубить титанов на полном ходу, приземляться после смертельных кульбитов с точностью кошки. Даже когда его рота валилась с ног от усталости, Леви оставался непоколебим — его сапоги будто приклеивались к земле, а спина никогда не сгибалась под тяжестью ран или ответственности. Поэтому, когда он брякнулся с лошади посреди равнины, мир замер. Конь споткнулся о камень — банальность, недостойная упоминания. Но Леви, Леви, который даже пьяный в стельку мог пройти по канату над пропастью, вдруг кувыркнулся через голову и шлёпнулся в грязь лицом вниз. — Капитан?! — Олуо закричал так, будто увидел титана в юбке. Леви дёрнулся. Поднялся на локти. Плюнул комок земли. — Это подмена! Настоящий Леви бы так не сделал! — Может, он переутомился? — Или это знак апокалипсиса? Леви сел на землю. Снял сапог. Вытряхнул камешек. — Всё, — сказал он. — Поехали. Но мир уже изменился. В тот вечер в кантине Леви впервые пролил чай. На следующий день споткнулся о порог. Через неделю уронил меч. Разведкорпус впал в коллективную панику. — Он больше не непогрешим! — рыдал Гюнтер, ломая руки. Эрвин наблюдал за этим с научным интересом. — Интересно, — сказал он однажды, когда Леви, зацепившись плащом за гвоздь, грохнулся со стула. — Ты стал... человечным. Леви поднял на него ледяной взгляд. — Заткнись, — ответил он и ушёл чинить оборудование. Но что-то изменилось. Солдаты теперь видели, как он иногда прикрывает глаза от усталости. Как поправляет поясницу после долгого полёта. Как иногда — о ужас — просит помощи. А однажды ночью, когда лагерь спал, Леви вышел на крышу и уселся на край. — Падаешь, — сказал за его спиной Эрвин. — Да, — ответил Леви. И впервые за всю жизнь позволил себе просто сидеть, свесив ноги в пустоту, не боясь упасть.