Анатомия личной тьмы

Мир Рюджин был выстроен из запретов и невидимых границ. Она жила так, словно была сделана из тонкого стекла, покрытого слоем вечной сажи. Она не любила людные места, избегала случайных взглядов и никогда не задерживала шаг, проходя мимо незнакомцев. Но сильнее всего она боялась мужчин. Любой резкий мужской голос, тяжелая походка за спиной или случайный взрыв смеха в толпе заставляли её сердце биться где-то в горле, в панике ища выход. Но она старалась делать вид, что все хорошо. Всё дело было в "памяти кожи". Шин помнила из детства то, что должна была забыть: страх, тяжелые чужие руки и ощущение полной беспомощности. Они оставили на ней след, который не видел никто, но который она чувствовала каждой клеткой своего тела. Ей казалось, что на ней навсегда выжжено клеймо: "испорчено". Она чувствовала себя грязной на каком-то молекулярном уровне, и никакое мыло, никакая горячая вода не могли это исправить. Но была Хван Йеджи. Она была теплой, искренней и совершенно не умела скрывать свои чувства. Йеджи любила Рюджин открыто, сияя рядом с ней, как маленькое персональное солнце. Она знала о травме Рю. Она знала, почему та носит закрытые худи в жару и почему никогда не берет её за руку первой. Йеджи терпеливо ждала на границе "безопасной зоны", надеясь, что когда-нибудь её тепла хватит, чтобы Шин перестала видеть в себе только черноту. В ту субботу Хван уговорила её выбраться в парк. — Пожалуйста, Рю. Там сейчас так красиво. Мы просто посидим под деревом, подальше от всех, — умоляла она, и Рюджин, глядя в эти кошачьи глаза, не смогла отказать. В парке пахло скошенной травой и сахарной ватой. Светило солнце, свежо. Народу было много, и Рюджин чувствовала себя так, будто идет по минному полю. — Давай я куплю нам мороженое? — предложила старшая, указывая на маленький белый киоск. Шин посмотрела на нее. Раскрасневшееся от жары лицо, капельки пота на висках. Рюджин захотелось сделать для неё что-то приятное. Что-то, что делают нормальные люди. — Нет, сиди здесь, в тени. Я сама. У киоска с мороженым было тесно. Мужчины вокруг казались слишком огромными, их голоса слишком громкими. Она сжимала в кармане смятую купюру так сильно, что та стала влажной. Когда подошла её очередь, за прилавком стоял мужчина с засаленными волосами. Шин протянула деньги, стараясь не смотреть ему в глаза. И в этот момент он, забирая бумажку, специально или просто по неосторожности, медленно провел своими пальцами по её открытой ладони. Мир на мгновение остановился. Рюджин почувствовала, как по коже пробежал ледяной разряд. Ей показалось, что на руке остался жирный, черный след, который теперь виден всем вокруг. Мужчина протянул ей бумажные стаканчики, но Шин видела не десерт, а грязь. Её замутило. Она заставила себя дойти до скамейки, где ждала Йеджи. Едва не выронив мороженое, протягивая его подруге. — На, держи, — голос Рюджин надломился,— Мне... мне нужно отойти. Срочно. Хван не успела ничего спросить, как младшая уже бегом скрылась в сторону общественного туалета. Ворвавшись в кабинку к раковинам, включила ледяную воду. Она схватила кусок дешевого мыла и начала тереть ладонь. Раз, другой, десятый. Кожа покраснела, начала саднить, но голос в голове кричал всё громче и громче: Грязь. Грязь. Ты грязь. Ей хотелось содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать это касание. В зеркале она увидела свое лицо – бледное, с расширенными от ужаса зрачками – и ей стало противно от самой себя. Когда она спустя вечность вернулась к скамейке под деревом. Йеджи сидела на том же месте. Свое мороженое она уже съела, а стаканчик Рюджин стоял рядом на деревянной рейке: мороженое в нем полностью растаяло, превратившись в белую липкую лужу, которая начала просачиваться сквозь размокший картон. Хван посмотрела на её ободранную, дрожащую руку и всё поняла. Она осторожно положила свою ладонь поверх руки Рюджин. Сейчас ей было все равно на границы. Шин вздрогнула. Она посмотрела на чистые, тонкие пальцы Йеджи на своей израненной коже. — Тебе не противно трогать меня? — её голос был едва слышным, дрожащим шепотом. — Что ты такое говоришь... — старшая болезненно сжала губы. — Я грязная, Йеджи, — Рюджин смотрела на талую белую жижу в стаканчике, — Тот мужчина... он коснулся меня. А до него были другие. Я как старая тряпка, об которую все вытирали руки. Рюджин все также смотрела в пустоту. — Самое страшное – это не он. Самое страшное – мои мысли. Никто в этом мире не может сделать мне так больно, как я сама себе. Он коснулся меня на секунду, а я в своей голове убиваю себя за это уже вечность. Я сама себе палач, Йеджи. Зачем ты пачкаешься об меня? Хван не убрала руку. Она сплела свои пальцы с пальцами Рюджин, крепко прижимаясь к её ладони. — Твои мысли лгут тебе, Рю. Ты чище любого, кого я знаю. И мне никогда, слышишь, никогда не будет противно. В воздухе повисла тишина. Шин смотрела на их соединенные руки. Тепло Йеджи медленно пробивалось сквозь холод её внутреннего ада. Она глубоко вздохнула и, преодолевая невидимое сопротивление, медленно наклонилась в сторону. И мягко опустила голову на плечо старшей девушки. Это было секундное движение, но для них обеих оно значило всё. Рюджин впервые сама пошла на контакт. Она сама выбрала близость, добровольно разрушив стену. Йеджи замерла. Её дыхание перехватило, а на лице расцвела настоящая, сияющая улыбка, та самая, от которой в уголках глаз собираются морщинки счастья. Она чуть прижалась щекой к макушке Рюджин, чувствуя, как сердце в груди поет от радости. Она была так счастлива в этот миг, что казалось, будто весь парк вокруг стал еще ярче. — Ты молодец, Рю, — прошептала она, сияя. Рюджин закрыла глаза. Она всё еще была поломана, она всё еще была ранена. Но в этот момент, чувствуя тепло плеча Йеджи, она поняла: её мысли могут ранить её, но они больше не могут держать её взаперти.