Выбор

      Таня не знает, когда впервые это почувствовала. Это было, наверное, в классе пятом, когда на физкультуре капитаны команд выбирали себе игроков. Чувствовала, как горят уши, как ноги холодеют, и одежда начинает колоться, когда всех одноклассников выбирали один за другим, а когда очередь доходила до нее, капитан обычно тяжело вздыхал и указывал пальцем на девочку, оставшуюся последней, нехотя принимая в команду. Было ли это унизительно? Определенно. Горько? Точно. Винила ли она капитана? Да в целом нет. Таня была не то чтобы слабой и совсем неспортивной, скорее очень погруженной в свои мысли, она не боялась мяча, но каждый раз пропускала пас, задумавшись о своем. Одноклассники свистели и недовольно ворчали, и Таня только неловко тупила взгляд. Это чувство оставалось в ней долго, принимая самые разные лица — мамы, говорящей, что ей нужно найти настоящую работу, как ее сестре, подруг, ушедших в кино без нее, красивого парня в колледже, выбравшего другую. Тане быть выбором хотелось всегда, но далеко не всегда получалось. И она решила сама себя выбирать. Из тихой и задумчивой девочки она распускалась в яркую и уверенную в себе женщину, чувствующую глубоко, живущую полно, остро, с душой нараспашку. Таня была смелой и при этом настолько нежной, что ей казалось, она может весь мир полюбить и прижать к себе. В ней было силы всегда немерено, и она тратила ее раз за разом, выбирая людей, которые в ней нуждались. Но саму её выбирали редко.       Впервые она обожглась, туша сигарету, случая роняя пару еще искрящихся крупиц пепла на свою кожу, стоя на балконе в старой пыльной квартире, вдыхая свежий осенний ветер. К зиме близилось, лужи уже покрылись ледяными корками, и тяжелее было утром вставать, тяжелее идти, чувствовать тяжелее, медленнее. Она долго думала, пытаясь из комков своих мыслей вытянуть самые правильные, но они вязались в узлы и трескались, оставляя еще больше вопросов. Таня думать любила. И чувствовать любила тоже. Полжизни проведя в своей голове, она точно знала, чего она хочет, что она может, и как ей необходимо. Но каждый раз, когда сердце разрывало от любви, все эти старания оказывались бесполезными, ведь в голову другому не залезешь и не выцедишь смысла из всего этого хаоса, что они в ней сеяли. Первой Таниной ошибкой было полагать, что все люди такие, как она — такие же глубокие, осознанные, до глупости честные с самими собой и другими, и перечитывая дневники, она смеялась тому, как все усложняла. Некоторые были просто не способны на это — так же любить, так же желать, так же бережно относиться. Это было смешно, но каждый раз дробило её на кусочки, заставляя обещать себе, что больше она на такое не поведется. Но каждый раз велась. Судить людей по себе — отвратная привычка, не приводящая ни к чему хорошему.       Таня упала в искусство. Не погрузилась, не заинтересовалась — она именно упала, отдавая ему все то, что так долго тлело у нее внутри. Оказывается не так страшно обнажать всю свою душу, оставляя лишь голые кости, если цель ее — это творчество. Ведь всегда есть возможность списать все на лирического героя, ведь все персонажи вымышлены и совпадения случайны. В кино не брали, браковали сценарии, типография отказывалась печатать тексты, и единственным пристанищем, что еще ее не отвергло — была школа. Таня кривилась, она с детьми не очень, ей бы самой повзрослеть сначала, анализ глубокий себя провести, ну, как она умела. Однако голод не тетка, верно? А работа не волк. За квартиру надо было платить, есть желательно хотя бы три раза в день, и раз в год что-то родне на новый год отправить. Поэтому школа, хоть и казалась ей кошмаром, но какие-то копейки платила. А затем её затянуло. Дети чувствовали острее, честнее, еще не обросли цинизмом, их тянуло к смыслам, к символике, к любви, чистой и настоящей. В их глазах она находила решимость, изобретательность, желание правда чего-то достичь. Она находила в их глазах таких же нежных созданий, что пряталось в ней самой, не принятых за свое слишком ранимое и хрупкое сердце, за их подвижный ум, желающий анализировать и ставить под сомнение каждую мелочь. И презрение к правилам в их глазах она тоже находила. Этюды, репетиции, смех, новые идеи — Таню накрывало, заряжало двигаться дальше, находить конкурсы, устраивая концерты, и казалось, она наконец закрыла эту зияющую дыру внутри, пусть и не тем, чем она хотела. Она была на своем месте, ее ценили, уважали, слушали, она была им нужна ровно так же, как и они ей. В стройном уравнении не было осечки. До тех самых каникул в этом чертовом Сочи, слишком солнечном, слишком жарком, слишком личном. Забавно, ведь у Тани всегда с математикой было плохо.       Мария Генриховна была квинтессенцией того, что Таня презирала в тех самых «взрослых», все еще отказываясь относить себя к ним в свои 30 с хвостиком лет. Было ли это инфантильно? Определенно. Зато было честно. Раздражать завуча было весело, она из тех, кто эпатаж этот не понимал и не принимал, и то, как она нервно морщилась, едва не заставляло Таню расхохотаться от самодовольства и распирающей глупой ребячьей гордости. У Марии Генриховны было расписание, правила, встречи, звонки, тонна ответственности в чемодане, едва не приводившая к перевесу в аэропорту. А у Тани была свобода, чувственность и бескрайняя тяга к творчеству, что для таких сухих и скучных людей считалась возмутительной вольностью. Это было просто — делить все на черное и белое, на героев и злодеев, не думая, что в жизни чеховское ружье тебя пристрелит, ведь каждый человек живет в своем пузыре страхов, эмоций, поражений, и погружаться в чужой он всегда не готов. Это было просто, если игнорировать тихие разговоры под шум волн, редкие откровения, пьяные и слишком пронзительные взгляды, прогулки вдоль берега, когда плечи едва соприкасались, и как резкое и строгое «Татьяна Викторовна» превращалась в мягкое, почти нежное «Таня». В этом было что-то почти интимное, в ласковом полушепоте, легком вкрадчивом тембре её голоса, растерявшему сталь и холодность, а горячий металл резал глубже, и Таня вздрагивала каждый раз, когда дети это обращение слышали. Дети куда умнее, чем кажутся, и они обе это понимали, но процесс, уже запущенный, катализированный, неумолимо двигался к взрыву, и это было лишь вопросом времени, когда ядерный гриб её поглотит.       Таня любила жить наобум, так было проще — не строить надежд и смело шагать, разбираясь с проблемами по мере их поступления, ведь просчитывать наперед утомительно и неблагодарно — никогда не окупается. И в ней теплилось какое-то внутреннее понимание и осознание правильности пути. Ведь все, что ни делается, все к лучшему. Верно ведь? Просчитать Марию Генриховну было невозможно, хоть Таня и соврет, если скажет, что пыталась. Сначала это казалось очевидным — завуч была написана стройным и строгим кодом, не терпящим отклонений от алгоритмов, почти робот, необходимый лишь для регулирования сложных вопросов, самый предсказуемый из всех гуманоидных механизмов, что есть на земле. Таня провоцировала — она велась, Таня играла — она злилась. Закономерно, понятно, весело. Но затем Мария Генриховна улыбалась, искренне, честно так, что уставшие льдины в глазах таяли, а волосы словно становились еще рыжее. Она смеялась, танцевала на армянской свадьбе, засовывая гостю за пазуху пачку денег, крала для Тани шоколадные маски с торта, ужасно приторные, но отчего-то самые вкусные, и кутала в свой пиджак, нежно стирая соленые морские капли с её лица. Таню рвало, кидало из крайности в крайность и одновременно с тем, когда балаган из детей затихал и оставались только они одни, её накрывало невероятным спокойствием и комфортом. Ей казалось, упади она в её руки — женщина обязательно поймает, причитая и по привычке ворча, но держа её крепко, сжимая в своих нежных ладонях. И падать хотелось. Вообще, чаще хотелось кричать — от восторга или ужаса Таня не знала, но широко и глупо лыбилась каждый раз, вырывая из заледеневшей души завуча ту самую искринку, глубоко зарытую в весь этот фарс.       Любить Марию Генриховну было сложно. Целовать Машу было легко. Было легко обвивать вокруг неё руки, вжимаясь всем телом, мазать губами по тонкой линии ключиц, зарываться в теплую шею своим холодным носом, давать ей смахивать свои слезы, и улыбаться сквозь них тепло и открыто. Наверное, стоило сто раз подумать прежде, чем так в кого-то врастать, но Таня остановиться уже не могла. Ей казалось, что даже молчать с Машей было честнее и лучше, чем говорить с кем-то другим. Словно Маша чувствовала все так же и так же все понимала, просто сказать не могла, как очень умная собака. Умная и породистая, на содержание которой муж отдавал состояние. От этой мысли на языке появлялся горький вкус желчи, смешанный с металлом и еще чем-то кислым, чему Таня определение дать не смогла.       «Ты хоть знаешь, во сколько приходится её содержание?»       Таня не знала. Не знала, рассмеяться ей или заплакать, схватить её за руку и насильно затолкать в автобус или просто промолчать, давая сделать выбор самой. Она ведь взрослая женщина, все должна сама понимать. А раз понимает, то значит, намеренно соглашается. Тем не менее в моменте Таня не знала, что думать. Она видела Машино лицо, омраченное высшей формой унижения, которое женщина только может испытать, когда ей впервые показали, как можно летать, а она вновь выбрала ползать. И никакие грустные песни не могли вытравить это из головы, никакие отчеты, никакие разборы полетов в школе, никакие бытовые проблемы. В голове была только Таня, её копна кудрей, пахнущая солью и солнцем, улыбка, слишком яркая для того, чтобы быть обращенной к ней, её холодные ладони на собственных глазах и тихое «Вы же никогда не забудете меня?». И тот поцелуй в щеку, неловкий, почти как издевка, от которого отчего-то все резко ухнуло вниз, оставляя лишь невозможную пустоту и тяжесть, от которой каблуки врезались в грязный мокрый асфальт. И как бы она не старалась это забыть, но истина была горькой и изматывающей — просто покурить не поможет. Не отпускало ни после первой сигареты, ни после пятой, когда она пряталась на балконе от мужа, потому что он запах сигарет терпеть не может, и вообще женщине курить — это про распущенность. Ему такое не нравилось. Кажется, ему в ней вообще ничего не нравилось, и неважно насколько идеальной она старалась быть — даже не для него, а для самой себя, все равно всегда мимо.       Таня планировала к тому моменту забыть, выплакать до последней капли и отпустить, двигаться дальше. Ей не впервой — сердце уже битое, ношенное за столько лет, запачканное чужими руками. Но как только она ставила точку или по крайней мере желание позвонить пьяной становилось меньше, спираль давала очередной виток. Маша набрала ей вечером, время позволяло списать звонок на формальный, соблюдая рабочий день и режим, по которому жил весь мир — расчетливо и строго, ну, как она умела. — У меня знакомый открывает театральную студию. Требуются сотрудники. Интересно? Хотелось по привычке расхохотаться, но Таня только молчала, пытаясь откопать где-то в сознании наиболее цензурный ответ. Язык споткнулся от зубы, и она только тихо хмыкнула: — Ну давайте.       Не было приветствий, разговоров о том, что произошло, что вообще это все значило, и казалось, будто это просто приснилось, показалось, было не с ней. Дальше разговора не последовало. Только сообщение с адресом и номером для связи, а спустя пару дней только одно сообщение «Ну что?». Отвечать не стоило бы, но Таня изо всех сил старалась быть взрослой, трезвой, осознанной, и вместо тысячи проклятий написала только сухое «взяли», а затем выключила телефон. Но глупо было надеяться хотя бы на пропущенный — в диалоге, кроме короткого безликого поздравления ничего на утро не появилось. Таня бездумно смотрела на их переписку, состоявшую только из этих рабочих фраз. Возможно, Сочи действительно не было, как и всех её чувств, и четыре блеклых сообщения и есть та реальность, что их соединяла. Массовая галлюцинация, где не было моментов слабости, не было той ночи и всех тех чувств, что Таня по привычке себе придумала. Только сухие факты. Коллеги. И то бывшие. И если бы можно было вернуться назад и все изменить, то Таня, не задумываясь, выбрала бы прожить это еще раз. Не в её стиле сдавать назад и жалеть — это прерогатива Марии Генриховны, в той хватит сожалений на них двоих.       Но Маша не жалела. Казалось, Таня взрастила в ней то, от чего та пряталась, втискиваясь в тесный пиджак — неукротимое, почти бешеное и заразительное желание жить. Не просто существовать, ходить на работу, готовить ужин и пить вино по вечерам, неумолимо делая вид, что все в порядке, а чувствовать, нелепо, неумело, но так по-настоящему, отчего все остальное казалось серым и пустым. Желание выбирать самой и, скрестив пальцы, надеяться быть выбранной в ответ. Всю жизнь Маша следовала идеальной схеме, поступала разумно, рационально, правильно, а с Таней — было плохой идеей, просто ужасной, если быть честной, абсолютно без шансов на успех, но намеренно сделать ошибку хотелось настолько, что десна зудели, а в голове по кругу крутилась одна и та же навязчивая идея — хоть раз в жизни намеренно ошибиться. Цена ошибки была высока, но она манила так сильно, что сопротивляться не было никаких сил, и Маша подолгу смотрела на экран телефона, но что-то все время останавливало от звонка.       «Предлагаю отметить твою новую должность», а затем попытка удалить сообщение, но его прочитали сразу, и Маша зажмурилась, понимая, что пути назад уже нет.       «Приезжайте»       И снова на «вы», и снова дистанция, мучительно напоминающая о всех тех моментах, когда стоило поступить по-другому. Маша придумывает отговорки, едет, постоянно то и дело проверяя зеркала заднего вида, словно контроль на дороге позволит ей контролировать, как быстро колотится её сердце. Она уже давно не робкий подросток, и это не свидание, но отчего-то руки холодеют, а мысли крутят возможные диалоги. Дружеская встреча, потому что они коллеги, хоть и бывшие. А Сочи это понарошку было, наверное. По салону болтается бутылка вина, и Маша нервно сглатывает, подходя к подъезду. Таня смотрит скептически, ищет подвох, ползет взглядом по бутылке и хмурится.       — Не стоило. Вы знаете, что случается, когда мы пьяные.       Знает, возможно, поэтому и берет вино с собой. Но сил озвучить это не хватает.       — Всего бутылка, нам же не по пятнадцать лет.       Таня кивает и пропускает в квартиру, их обволакивает тяжелое молчание, резко отличавшееся от того, как они молчали на берегу, слушая волны. Рефлекторно Таню подмывает пошутить, снизить градус напряжения, но она стискивает зубы. Маша не заслужила поблажки, а Таня не заслужила боли. Искать оправдания — хобби каждого взрослого, и они, словно школьники, попавшиеся на опоздании, ловко придумывают причины, отчего снова оказались так близко — алкоголь, случайность, узкий и неудобный диван, нежелание говорить громче. Их влечет, магнитит, да так сильно, что ни до каких обид и претензий нет дела, как только их губы касаются. Таня ловит себя на мысли, что ей совсем не важно, если это её раздавит, если Маша снова уйдет, вырывая из неё куски. Ей хорошо сейчас, а что будет дальше — потом разберется.       Потом разобраться не получается, и Таня падает в бездну от встречи до встречи, ругая себя и утыкаясь лицом в подушку. Роль любовницы пачкает руки, и во рту снова кисло, но постель еще пахнет её духами, и Таня тяжело вздыхает, не в силах это остановить. Она устала, правда устала, и заслуживает она определенно большего, чем коротких встреч и расставаний сразу на утро, ведь у каждого есть работа и роль, которую нужно выполнять. Под ложечкой сосет, и Таня почти рычит, обессиленная от всей этой горькой боли, что селится в ней, словно паразит, вытягивая все соки. Таня не осмеливается спросить, спит ли Маша с мужем до сих пор, прекрасно зная, что ответ сделает только хуже, и чаще молчит, потерянная в противоречивых чувствах. Встречи становятся чаще, дольше, искреннее, и Таня не может перестать думать — разве любовниц так целуют? Разве их так прижимают к себе? Разве шепчут нежности на ухо, мягко касаясь губами лба? Разве можно так без чувств? Секс — не апогей, повторяла Таня, но почему-то они каждый раз оказывались в постели. Это не было чем-то несдержанным и животным, это не было попыткой выплеснуть накопившийся стресс и сожаление, это было чем-то до болезненности интимным, почти сакральным, когда кто-то может касаться тебя с такой бережностью, словно ты хрустальный сосуд. Но если сосуд хрупкий, разве можно его затем бросить? Таня не знала ответа на этот вопрос. Не хватало то ли опыта, то ли ума, то ли здравого смысла во всей этой ситуации, но каждый раз она сдавалась, вывешивая белый флаг, и снова её ждала.       Маша понимала, что играет, понимала, что держит каблук прямо над горлом, но не из злых умыслов. Маша не могла уйти и все бросить — работу, семью, репутацию, но вечно оставлять Таню разбитой и сломанной она тоже не могла. Таня каждый раз пыталась поговорить, а Маша всегда желала молчать, тихо прижимая её к своей груди, накручивая короткие кудри на палец. Она хотела бы просыпаться так всегда, и так всегда засыпать, но решиться на это — значит потерять всё, что она так долго строила, в пропасть шагнуть и проиграть, даже если сердце рвалось так сделать.       — И что дальше? — тихо спрашивает Таня, ненавидя то, как уязвимо и глупо сейчас звучит, словно маленькая девочка, выпрашивающая любовь.       Маша не знает. Таню злит до безумия, как сильно это ранит её каждый раз, как много она думает о них, как старается все исправить. А Маше, кажется, все равно. Она погружена в себя, в багаж собственных проблем и обязанностей, чтобы заметить, что кости Тани дробятся тоже. Маша считает, что Таня все понимает, что ей известно, как она ей дорожит — ей проще помочь с работой, решить проблему, поделиться советом, но Таня плевать хотела на эту помощь. Ей нужно услышать, что она нужна, что она — выбор, а не просто отвлечение и самый приемлемый вариант. Таня отдает себя всю, а Маша, кажется, не дает и половины, и это убивает, заставляя все внутри гнить, медленно, постепенно. Поцелуи глушат тупую боль, на пьяную голову легче любить, но стоит женщине покинуть постель — симптомы возвращаются с новой силой, отчего ноги едва стоят на земле. Это пора закончить. По-хорошему надо было еще давно, но что-то Таню держит, и она ругает себя за это. Словно Маше надо еще чуть больше времени, сил, поддержки, и она оперится, встанет и примет решение. Но сколько еще ждать? Сколько еще отнимать у себя покой и силы, чтобы дать их другому? Разве этого она заслуживает?       Почему-то мысль о том, чтобы оказаться без Маши Таню пугает так же сильно, как и мысль продолжать. То ли дело в том, что она уже привязала себя цепью к её ноге, то ли в том, что панически боится снова возвращаться в пучину одиночества, где у неё ничего нет. Хлебные крошки лучше голода, пускай редкие и царапающие глотку, но все же лучше так, чем не есть вообще. Все, что есть в человеке — это ресурс, как и любовь, и понимание, и терпение тоже. У Тани нет сил, и каждую ночь ей снится, как она бежит куда-то на четырех лапах, жалко, по-звериному, спасаясь бегством от чего-то, что её убьет. Гуглит сонники, хоть и сама прекрасно знает смысл, и курит уже по две сигареты с утра. Тест Фагерстрема провален окончательно.       «Нам нужно перестать» — по телефону. Трусливо? Да. Но Тане плевать. Она знает, что как только её увидит, закончить уже не сможет. Тело откликается, помнит всю ту нежность, мутит мысли, путая рассудок, поэтому встретиться не вариант. Маша молчит, как обычно. Маша не будет спорить — то ли из уважения к Тане, то ли из собственной нерешительности. Таня не хочет знать. Она остается в тихой квартире. В старых домах отопление дрянь, и ноги предательски мерзнут, хочется укутаться в одеяло, уснуть, надеясь, что все пройдет, как головная боль или тошнота, как температура или ломота в пояснице. На утро не проходит — нужно время. Ни сигареты, ни сюжеты, ни занятия с детьми, лишь время и осознание того, что она поступила правильно. Сначала приходит горе, затем обида, а после ярость, сменяясь ледяным спокойствием, чтобы повторить цикл. Спираль раскручивается обратно, чтобы стать прямой.       Таня хотела быть выбором с самого детства. Мечтала, что встретит человека, что будет желать её всем сердцем, любить так, как писали в книгах — всепоглощающе, чисто, неустанно. И Таня делала все, чтобы это случилось, царапала в дневниках острой ручкой о своих страхах, желаниях и надеждах, боялась боли, но была смелой, открыто шагала в пропасть, чувствовала полно, открыто, честно, но каждый раз обжигалась. Возможно, это было ошибкой. Возможно, нет. А возможно ей с самого начала нужно было просто выбрать себя.