Пять раз, когда дон открыл своё сердце

***

taylor swift — false god

      Ровно в двадцать тридцать к дому Норы подъехала чёрная машина, и женщина искренне удивилась этому. В дверь позвонили — Джеймс Барнс собственной персоной стоял у её двери. Когда блондинка открыла, мужчина лишь на секунду замер — это была единственная заминка, которую он позволил себе за весь вечер. Платье цвета изумруда до колен, открытые запястья, тонкая цепочка на шее и никакого табака — вместо этого Барнс уловил смесь амбры и жасмина. — Элеонор, — кивнул он, словно они встретились на какой-то деловой встрече. — Ты очень пунктуальная. — Ты тоже. Это должно меня насторожить? — Уже поздно для этого, — уголок его губ чуть дрогнул в лёгкой улыбке.       Он помог накинуть пальто на её плечи, не позволяя себе прикасаться к открытым участкам — Барнс был джентльменом.       Ресторан, разумеется, был закрыт для остальных посетителей. Метрдотель побледнел, увидев Барнса, и стал говорить чётче, чем сам думал, что умеет. — Всё готово, мистер Барнс. Лучший столик. — Благодарю, — безэмоционально произнёс Джеймс, смотря только на свою спутницу. Когда молодой официант начал слишком подробно рассказывать о блюдах, шатен остановил его одним взглядом. — Нам достаточно меню, спасибо, — парень исчез мгновенно.       И только когда они остались наедине, его плечи расслабились. — Ты попросил закрыть ресторан, — сказала Хейл негромко. — Я не люблю посторонних, — просто ответил он, выбирая вино. — Особенно когда ужинаю. — Со мной? — Особенно с тобой.       Обсуждая блюда из меню, мужчина сделал два вывода: Нора не любила красное вино (поэтому он заказал белое) и любила морепродукты (поэтому он заказал пасту с креветками в сливочном соусе). Женщина же отметила про себя то, что Джеймс действительно слушал её, не перебивал, уточнял детали и совсем не проверял телефон, который в знак уважения лежал экраном вниз — это было почти символично.       В какой-то момент шатен поймал себя на том, что запоминал, как Хейл касалась бокала двумя пальцами, как чуть морщила нос, когда пробовала горячую пасту, как тихо смеялась. Для человека, который всегда считал эмоции роскошью, он оказался слишком внимателен. Когда ужин закончился, он не позволил ей возвращаться домой на такси. На ступеньках у её дома он едва касался её поясницы, уважая личные границы этой женщины.       В машине его ждали десятки пропущенных звонков. Заведя двигатель, Барнс перезвонил одному из своих людей: — Завтра со всем разберёмся, — сказал он холодно. — Сегодня я был очень занят.       И впервые за долгое время это была не работа. Это была женщина с пряным ароматом, которая не боялась смотреть ему в глаза. Слишком поздно Джеймс понял одну вещь: он закрыл ресторан, потому что очень хотел провести вечер с Элеонор так, будто весь мир за дверью принадлежит им двоим — это был первый раз, когда дон открыл своё сердце.       Мужчина ещё не осознавал, насколько далеко это зайдёт.

***

      Джеймс Барнс запоминал всё — такая уж у него была работа. Он анализировал пространство, ситуации и отмечал про себя, кто опоздал на встречу, кто дрогнул, когда говорил, а кто смотрел слишком долго. Но Нора Хейл оказалась первой, чьи детали он запоминал не ради контроля, а просто потому, что хотел.       Он понял это совершенно случайно.       Женщина вошла в кабинет в одном тонком сером свитере и тёмных джинсах, а её волосы были собраны небрежнее обычного, но больше всего мужчина обратил внимание на её губы, на которых был блеск с холодным розовым подтоном, хотя обычно она наносила прозрачный. — Ты сегодня выглядишь иначе, — сказал он между делом. — Это плохо? — Это… — шатен сделал паузу, будто подбирал слово, — просто заметно.       Доктор Хейл усмехнулась, обрабатывая его рану. — Новый блеск. Прошлый закончился.       Он кивнул и, конечно, запомнил.       На следующий день на её столе появилась маленькая коробочка без каких-либо подписей и записок. Внутри — тот самый оттенок. Нора держала его в руке, рассматривая.       Когда Джеймс пришёл вечером с рассечённой бровью, она ничего не сказала, а потом, будто между делом: — Удивительно точный выбор, Джеймс. — Я не люблю ошибаться.       Барнс начал замечать запахи. Сначала — табак, потом — лёгкий цитрус, потом — жасмин, который появлялся редко. — Ты сменила парфюм, — сказал он однажды. — И давно ты это отслеживаешь? — искренне удивляясь такому вниманию, переспросила блондинка. — Два дня. — И какой тебе нравится больше?       К своему удивлению, мужчина начал замечать её реакции. Она выкуривала три сигареты за смену, если день был спокойным, пять — если его привозили с кровью на рубашке. Хейл всегда закусывала внутреннюю сторону щеки, когда злилась, постукивала ногтём по столу, если устала, и никогда не смотрела ему в глаза дольше трёх секунд, если разговор становился слишком личным.       Позже его люди заметили, что дон стал реже курить. — Завязываете, босс? — осторожно спросил один из смельчаков. — Мне не нравится, как пахнет табак на пальцах, — только коротко ответил он.       Мужчина, конечно, не сказал, что запах табака перебивает её парфюм, и его это раздражает.       Барнс не писал любовных писем, не говорил громких слов и, очевидно, не клялся в вечной любви, но он знал, какой оттенок блеска она носит на своих губах и какой аромат парфюма раскрывается на ней лучше всего в холодное время года. И именно тогда — незаметно для себя — он открыл своё сердце во второй раз.       Потому что запоминать женщину так — значит впустить её под кожу.

***

      Джеймс Барнс не ревновал — он устранял. Если кто-то переходил границу — граница исчезала вместе с ним. Это называлось порядком. Поэтому он не сразу понял, что именно чувствует в тот вечер.       Кабинет Элеонор был приоткрыт, а внутри горел свет и доносился знакомый мужской голос одного из его людей. — Вы действительно думаете, что мне не нужен шов? Это не просто царапина, док, — Барнс мог поклясться, что мужчина ухмыльнулся.       Нора отвечала спокойно: — Не вижу в этом смысла, Дерек. Вы можете идти. — Я бы хотел довериться вашим рукам, доктор, ведь они у вас очень нежные и аккуратные…       Джеймс почувствовал пронизывающий до костей холод, тот самый, который обычно появлялся перед тем, как кто-то переставал быть проблемой. Он тихо вошёл в кабинет, засунув руки в карманы серых брюк. Дерек улыбался Хейл, пока та складывала что-то в ящик, но улыбка мужчины тут же исчезла, когда он увидел дона. — Вы продолжайте, — спокойно сказал Барнс, прищуриваясь. Нора даже не дрогнула — лишь приподняла брови и улыбнулась, отмечая про себя очевидную ревность Джеймса.       Дерек испарился в мгновение ока, быстро попрощавшись. Барнс же, расслабленно выдохнув, присел на кушетку. — Ты пришёл по делу? — спросила женщина, снимая перчатки. — Нет. — Тогда зачем? — Я не привык делиться, — произнёс он так тихо, словно не был уверен в своих словах. — Я не вещь, Джеймс. — Знаю, — и это было правдой — Барнс действительно знал это. — Тогда что именно тебя задело? — спросила блондинка уже мягче.       Мужчина долго смотрел на неё, изучая: та самая цепочка, которую он подарил ей днями ранее, тот самый блеск, который он купил ей, потому что предыдущий закончился… — Что он мог подумать, будто имеет право, — сказал он наконец. — А ты имеешь?       И вот тут Джеймс Барнс сделал то, чего не делал никогда. — Я не знаю, — произнёс он, чуть стесняясь своих чувств.       Негромко рассмеявшись, Нора подошла настолько близко, что он почувствовал её парфюм — сегодня цитрус. — Ревность — это страх потерять, Джеймс, — сказала она, коснувшись его растрёпанных после долгого дня волос. — Я ничего не боюсь, — едва сдерживаясь, чтобы не замурчать от удовольствия, холодно парировал мужчина.       Хейл слегка улыбнулась и удивила Барнса своей открытостью: — Ложь.       Он медленно поднял руку и коснулся её тонкого запястья, которое вызывало у него безумное количество не самых приличных мыслей. — Я не хочу, чтобы кто-то думал, что может занять моё место рядом с тобой, Нора, — Джеймс в первый раз открылся перед женщиной, обнажая свои чувства. — Что ж, — вновь улыбнувшись, блондинка мягко убрала руку мужчины и вернулась к работе. — Тогда тебе придётся быть тем, кого нельзя заменить.       Он почти улыбнулся, принимая правила игры. — Я очень стараюсь.       Дерек не пострадал, но в ту ночь один из его людей заметил, что дон необычно молчалив. — Какие-то проблемы, босс? — Нет, — честно ответил Джеймс.       Просто у дона появился человек, которого он искренне боялся потерять во всех широких смыслах этого слова, и в третий раз он открыл своё сердце простым признанием, что ему, возможно, впервые в жизни, не всё равно.

***

      Джеймс Барнс касался людей постоянно: рукопожатия, жёсткие хватки за воротник, пальцы, сжимающие чужую челюсть, чтобы поднять лицо выше — его прикосновения всегда что-то означали. Например, контроль или предупреждение, а иногда даже приговор.       С Норой всё было иначе.       В тот вечер сильный дождь шёл с самого утра. Хейл, как обычно, работала допоздна. Когда мужчина вошёл в кабинет, она стояла у окна, растирая плечо. Белый халат висел на спинке стула, её светлые волосы спадали на спину, а рукава чёрной шёлковой рубашки были закатаны так, что Джеймс видел её тонкие запястья. — Ты ранен? — спросила она, не оборачиваясь. — Нет. — Тогда зачем ты здесь? — женщина повернулась, и только тогда Барнс заметил, как она морщится, когда двигает правой рукой. — Что с плечом? — Ничего. — Ненавижу ложь, Нора.       Блондинка закатила глаза, вызывая у Джеймса нервную усмешку. — Перенапряжение, ничего серьёзного.       Он подошёл ближе, и Элеонор почувствовала нотки его терпкого парфюма, который будоражил её сознание. — Покажи. — Джеймс, я врач. — Ты человек, Нора.       Осознавая, что она уже проиграла эту битву, где в спорах Барнсу никогда не было равных, блондинка кивнула. Шатен встал за её спиной, выдыхая. Никогда раньше он не находился так близко, не преследуя цель. — Можно? — неуверенно спросил он, поднимая руку. Женщина кивнула, и только тогда Джеймс мягко коснулся её плеча своими пальцами. Джеймс медленно провёл ладонью вдоль напряжённой мышцы, чувствуя, как под пальцами тепло. — Здесь? — уточнил он, продолжая свои манипуляции. — Да.       Доктор Хейл отметила про себя, что его прикосновения были неожиданно мягкими. Человек, способный сломать запястье одним движением, сейчас боялся сделать ей больно — разве это не забавно? — Ты удивительно осторожен, — сказала она тихо, борясь с улыбкой. — Я умею контролировать силу. — Я не про силу, — Барнс замер, задумываясь о сказанном. — Ты касаешься меня так, будто боишься.       К удивлению женщины, Джеймс хмыкнул и наклонился ближе, чтобы видеть её профиль. — Боюсь. — Чего?       Он смотрел на тонкую линию её шеи, на венку, которая словно взывала к себе, на острую линию подбородка и пухлые губы, которые, вероятно, обещали радость. Засмотревшись на профиль блондинки, Барнс пропустил момент, когда она повернулась к нему лицом, внимательно всматриваясь в его серо-голубые глаза. Впервые за много лет его руки были не инструментом власти. Они нежно оглаживали талию Норы, пока сам мужчина думал о чём-то только ему понятном. — Джеймс, — позвала его Хейл, касаясь его щёк, покрытых щетиной, — я не из стекла. — Я знаю. — Тогда почему ты касаешься меня так, словно я могу рассыпаться?       Шатен провёл большим пальцем по её животу, спрятанному под тканью шёлка. Джеймсу хотелось запечатлеть этот момент в своей памяти, высечь на своём сердце, сделать так, чтобы и Нора никогда не забыла. — Потому что меньше всего на свете я хочу причинить тебе боль.       Одарив Барнса нежной улыбкой, доктор Хейл взяла его руку сама и положила обратно себе на плечо. — Тогда не бойся.       Его крепкая мозолистая ладонь медленно скользнула по её спине. Дождь за окном усилился. Элеонор прислонилась лбом к его груди, вдыхая его аромат, впитывая в себя всё то, о чём этот сложный (во всех смыслах этого слова) мужчина думал.       В четвёртый раз дон открыл своё сердце через руки, которые умели не только забирать жизни, но и беречь.

***

      Джеймс Барнс всегда уходил первым: со встреч, из комнат и из жизней. Он никогда не оставался там, где мог привыкнуть, потому что привычки делают людей уязвимыми.       В тот вечер его привезли поздно. Ничего критичного: просто рассечённая скула, пара ушибов, но его люди нервничали больше, чем он. — Ты злишься? — спросил мужчина, когда она обрабатывала раны на его гладковыбритом лице. — Нет.       Нора не умела лгать, а Джеймс не терпел лжи — особенно, если она была такой отвратительной. — Я просил их не вмешиваться, — говоря о своих людях, прокомментировал шатен. — А я просила тебя не лезть на рожон, — тем же тоном ответила блондинка.       Мужчина лишь усмехнулся, нежно касаясь тонкой талии Хейл своими уставшими руками. — Это часть работы. — И сколько ещё таких «частей» ты планируешь пережить, Джеймс?       Барнс не нашёл, что ответить. Выдохнув, женщина сняла перчатки и отошла к окну. Шатен ожидал, что она закурит, но Элеонор просто смотрела в темноту, кусая нижнюю губу. — Нора.       Джеймс понимал, почему доктор Хейл не повернулась. — Я не могу каждый раз гадать, вернёшься ты или нет, — сказала она тихо. — Я врач, Джеймс, и я привыкла к риску, но не тогда, когда… — блондинка замолчала, впервые не находя нужных слов и рычагов давления. — Когда что? — Барнс встал с кушетки, подходя к женщине. — Когда это касается тебя.       Тишина стала почти осязаемой. Барнс мог бы перевести всё в шутку, мог бы сказать, что она драматизирует, мог бы уйти, как и всегда, оставив недосказанность висеть в воздухе. Прошло несколько минут. Его телефон в кармане завибрировал, и Джеймс посмотрел на экран — там было имя человека, от которого зависели решения и деньги, но он только убрал телефон назад в карман.       Нора медленно обернулась, поднимая брови. — Не возьмёшь? — Нет. — Это может быть важно. — Сейчас важнее ты, — Хейл тут же замерла, будучи не готовой к такой открытости дона. — Я могу побыть здесь?       В пятый раз дон открыл своё сердце, впуская туда человека, который искренне волновался за него и ждал — в его мире, где всем правили деньги, это была настоящая роскошь.

***

      Он никогда не делал это с женщинами. Барнс никогда не отдавал себя полностью — тело и душу одновременно. Но с доктором Хейл они уже были вместе. После того, как её руки залечили его раны, после того, как сигаретный дым и жасмин смешались в воздухе, после того, как они оба устали и мужчина открыл своё сердце — он не мог делать вид, будто всё по-старому.       Элеонор лежала рядом, едва прикрывшись одеялом, её светлые волосы, которые минутами ранее шатен наматывал на кулак, когда брал её сзади, были разбросаны по подушке. В свете тёплого ночника Джеймс смотрел на неё, думая о том, что ему снова повезло. — Я редко позволяю себе такое, — и неопределённо показал что-то в воздухе. Она повернулась к нему, не говоря ничего. — Обычно я остаюсь закрытым. Словно… — Барнс замялся, как будто искал слово, которое объяснит десятки лет жизни за секунды, — с бронированным сердцем. Но с тобой… — Джеймс невесомо провёл рукой по её плечу, опасаясь разрушить хрупкость момента, — я могу быть просто влюблённым мужчиной, — шатен опустился к Хейл, губами находя её губы, которые уже подарили ему этой ночью радость, наслаждение и боль в одном флаконе.       Это был редкий момент, когда за долгие годы Джеймс Барнс не чувствовал необходимости контролировать момент. Сил хватало только на то, чтобы думать о Норе и о её родинке над правой грудью, о её маленьком шраме на левом бедре, о её манящем запахе, о её голосе в самые интимные моменты… — Я не знаю, что будет завтра, Нора, и не знаю, смогу ли остаться таким человеком навсегда… — он снова вздохнул, — но сегодня… сегодня я открыл тебе свою душу, и если ты захочешь уйти, я пойму. Но если ты останешься… — Джеймс улыбнулся, проводя кончиками пальцев по её губам, — я смогу быть с тобой честным.       Улыбнувшись, Элеонор взяла его лицо в руки, мягко коснувшись губами лба. — Я здесь, Джеймс, и я остаюсь.       Шатен закрыл глаза, наслаждаясь этим моментом полного единения их тел и душ. Завтра будет новый день, новые битвы, новые потери и новая кровь, но тут, в этой спальне, куда Барнс никогда не приводил других женщин, он впервые позволил себе быть просто мужчиной, позволил Элеонор называть его «Баки» и позволил себе раствориться в женщине.       И в этот единственный раз опасный дон нью-йоркской мафии открыл Норе свою душу.