Конец начало

ІІ                     (Afraid – The Neighbourhood)      Боль в пояснице напомнила о себе сразу, стоило темноволосому выбраться из до тошноты мерзких объятий отца. Сонхун стоял, ощущая, как каждый мускул ноет, а сердце всё ещё будто сжимают тиски. Тошнота и усталость свалились на него тяжёлым мешком, и он почти с ужасом понял, что, наверное, уже привык к этому состоянию — к тому, как тело и разум предают его одновременно. С трудом, словно через густой туман, он двинулся к ванной комнате через темный коридор. Каждое движение давался с усилием, но он шёл, потому что просто не мог иначе. Вода, стекающая по коже, казалась едва ли не единственным шансом смыть с себя этот день, эту боль и все мерзкие ощущения, которые прилипли к нему. После душа Сонхун почти сразу уснул — усталость накрыла его внезапно и тяжело. Сон был неглубоким, тревожным, но даже эта короткая передышка немного притупила внутренний шум.     Лучики солнца пробирались в дом, освещая его мягким утренним светом. Обычно такие утра сопровождались запахом блинов с ароматом клубники и свежесваренного кофе, который готовила тётя Мей — пожилая женщина, привычно хлопочущая на большой кухне, готовя завтрак для Сонхуна и Хана. Когда Сонхун проснулся, дом уже наполнился светом. Он не стал сушить волосы феном — дал им высохнуть естественно, из-за чего тёмные пряди теперь беспорядочно падали на лоб. Сонхун спустился со второго этажа медленно, держась за перила, всё ещё ощущая в теле тяжесть прошедшего вечера. Хан уже сидел за столом, запивая, завтрак с кофе и читая свежую газету. Его взгляд скользнул по Сонхуну — задержался на растрёпанных волосах, на открытой шее, на слишком свободной футболке. Он едва заметно нахмурился, но ничего не сказал об отметинах на шее темноволосого. Сонхун тихо отодвинул стул и сел напротив отца. Стол был уже накрыт, кофе остывал. Он опустил взгляд в чашку, избегая прямого контакта. — Ты почему не в школьной форме? — спокойно спросил Хан, складывая газету. — Тебе же скоро выходить. — Не пойду сегодня. — Сонхун пожал плечами и сделал глоток кофе. Поморщился — слишком горький. — В смысле? — Хан поднял глаза. — Пропущу. — По какой причине? Сонхун замялся на секунду. — У меня всё тело болит. — Температура есть? — Хан посмотрел на него внимательнее — задержал взгляд дольше обычного, словно пытался понять, врёт он или нет. — Нет. — Тогда что именно болит?    — Я же говорю, всё тело… — выдохнул Сонхун, сжав пальцы на чашке. Голос был тихий, но с оттенком усталости и раздражения. Хан ещё несколько секунд смотрел на него, будто хотел что-то сказать, но в итоге лишь тихо вздохнул. Давит он не стал — впервые за долгое время проявляя хоть какую-то человечность. — Ладно. Один день. Но чтобы без фокусов. Сонхун кивнул, не поднимая глаз. После завтрака Сонхун поднялся к себе, закрыл дверь и на секунду замер, прислушиваясь к тишине. Дом жил своей обычной жизнью. А у него внутри всё было слишком громко. Он тяжело опустился на кровать. Постельное бельё уже было свежее — наволочка и простыня пахли чистотой, словно попытка этого небольшого порядка могла хоть чуть облегчить тяжесть внутри. Сонхун замер, глядя в потолок, и почувствовал, как грудь сдавливает неприятная тяжесть. Солнечный свет проникал через окно, падал на пол и стены, но никак не разгонял внутреннюю бурю. Это была не боль — скорее раздражение, усталость и ощущение, что даже собственная комната больше не кажется безопасной. Он закрыл глаза и медленно выдохнул, ощущая, как тяжесть тела и мыслей давит одновременно. Тяжело потянувшись, он взял телефон с тумбочки. На экране светились несколько сообщений от Джея — друга, который задавался вопросами, почему Сонхун сегодня отсутствует. Он на секунду задержал взгляд, но ничего не написал в ответ. Медленно откинув телефон на подушку, Сонхун отвернулся, оставляя уведомления непрочитанными. Внутри всё оставалось тяжёлым, и никакие слова не могли проникнуть в эту усталость. Сонхун никогда не думал о суициде. Он однажды дал себе слово: что бы ни случилось, он не будет причинять себе вред. Даже если станет невыносимо плохо, даже если боль окажется такой, что невозможно дышать. Даже если каждая встреча с отцом снова и снова превращается в липкую, отвратительную массу, оседающую в его жизни. Даже если в груди колет так, будто между рёбер застряла игла. Даже если сердце сжимается, а воздуха катастрофически не хватает. Он будет стоять до конца. Такое слово он себе дал. И всё же он допустил слабость — нашёл слишком простой способ заглушить боль, позволил ей убаюкать себя, пусть и ненадолго. Уж слишком он любил баловать себя химическим спасением, что доверился веществу, который лишь на время притупляют боль, не решая ничего по-настоящему.  На краю стола стояла небольшая упаковка — таблетки, которые ему прописал психотерапевт. Сонхун некоторое время смотрел на неё, не двигаясь. Бедный доктор. Он старательно объяснял, как важно соблюдать режим, говорил о химическом балансе, о прогрессе, который обязательно будет. Пытался докопаться до причин, задавал осторожные вопросы. Если бы он только знал. Если бы знал, что настоящая причина не в «подростковом кризисе» и не в школьном стрессе. Что всё аккуратно прикрыто, сглажено, спрятано под правильными словами и ответами.  Сонхун взял таблетку, запил водой из бутылки, который он всегда держит в комнате и поставил его обратно, стараясь не думать ни о чём. Это был почти механический жест — как чистить зубы или закрывать дверь на ключ. Не надежда. Не вера. Просто привычка следовать назначению. Он откинулся на подушку и уставился в потолок. Никакого чуда не произошло. Он закрыл глаза, позволяя тишине растечься по комнате, и за утро позволил себе просто лежать — без борьбы, без мыслей, без необходимости что-то объяснять. Он лежал, глядя в потолок, и пытался уловить хоть малейшие изменения внутри себя. Ничего резкого не происходило — не было внезапного облегчения или волшебной тишины. Но постепенно мысли стали менее острыми, будто их края притупились. Это не было спасением. Скорее — отсрочкой. Сонхун понимал, что дело, наверное, даже не столько в самой таблетке. Важно было другое — ощущение, что он хоть что-то сделал. Что не просто лежит и тонет, а пытается держаться. Это стало чем-то вроде привычного жеста: принять, запить водой, лечь. Как маленький ритуал, который даёт иллюзию контроля. Он знал, что без этого ему было бы тревожнее. Мысль о том, что таблетки закончились бы, почему-то пугала сильнее, чем он хотел признавать. И от этого становилось неловко — зависеть не телом, а головой. Свет за окном стал мягче. В комнате было тихо, только где-то внизу хлопнула дверь. Отец ушел. Сонхун повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и выдохнул. Тело постепенно стало тяжелее, веки — липкими. Мысли больше не спорили между собой. Они просто расплывались. Через несколько минут он уснул — не спокойно, но достаточно, чтобы на время всё стало тише.                                        ***                                  На улице было шумно, люди спешили, машины сигналили, мир жил своей слишком обычной жизнью. Чонвон стоял на автобусной остановке — как всегда вовремя, как и положено лучшему ученику. Только прошлая ночь всё испортила. Из-за драки бабушка устроила ему разнос, а теперь на щеке белел пластырь. В наушниках играла тихая музыка, приятно ударяя по ушам. Сегодня было теплее, чем вчера, земля уже не казалась такой скользкой, и идти можно было спокойно, не боясь поскользнуться. Автобус подъехал. Чонвон зашёл в почти пустой салон, прошёл в конец и сел у окна, как делал всегда. Он смотрел на улицу, не особо вникая в происходящее. Бабушка всегда требовала от него только лучших результатов. Впрочем, со своими сыновьями она была ещё строже. В молодости она служила офицером и одна воспитала детей. Отец Чонвона тоже стал полицейским — и его убили прямо у неё на глазах. Мать не выдержала этого и совершила суицид. Так Чонвон остался один. Бабушка забрала его к себе сразу, не раздумывая. Она всегда была строгой и требовательной, иногда говорила слишком резко, но Чонвон почти не жаловался. Он знал: его любят. Братья отца помогали, поддерживали, старались быть рядом. Иногда слова бабушки задевали, но он давно привык. Главное он живет в достатке. Автобус подъехал к нужной остановке. Чонвон не спеша встал, оплатил проезд и вышел из салона. Холодный воздух сразу ударил в лицо, он лишь глубже засунул руки в карманы и направился к школе. Чонвон переступил порог школы сняв наушники, положил их обратно в кейс убирая в сумку направился к своему шкафчику. Переобулся в тапки, повесил куртку в гардероб и пошёл в класс. По дороге он коротко здоровался с приятелями и знакомыми. Входя в кабинет сразу заметил знакомую светлую макушку друга. Блондин спокойно поливал цветы, пока остальные в классе либо дремали, либо готовились к занятиям. Чонвон слегка помахал одноклассницам, которые улыбнулись в ответ, пожал руки знакомым и коротко ответил на вопросы о пластыре на щеке. Наконец он дошёл до друга, который внимательно осмотрел его. — Что это у тебя на щеке? — фыркнул Сону, ставя лейку на место. — И тебе привет, — Чонвон слегка бросил сумку на парту и сел, выдыхая. — Рубился с кем-то. Сону сел рядом, сузив глаза. — Совсем уже? — проговорил он с усмешкой. — Бабушка твоя тебя отъебала, надеюсь. Чонвон только фыркнул, откидываясь на спинку стула. — Почти… — ответил он, скривившись. — Но не смертельно. Сону тихо хмыкнул, наблюдая за другом: казалось, он одновременно и злится, и развлекается от всего этого. — И с кем это ты рубился? — спросил он, прищурившись. — Та какой-то нищий придурок, — ответил Чонвон, закатив глаза. — Приебался. — Че ему надо было? — Сигарету просил, — говорил Чонвон, откидывая учебники, — я говорю, нет у меня, он деньги просит, говорю тоже нет. Он такой, а если найду, попрыгай-ка. Я ему сказал отъебаться, аж сильно взбесил своим довольным лицом, я ударил, короче подрались на месте. Потом какая-то ябеда настукала, нас забрали в участок, а он там, кажется, сын прокурора. Ещё и сигарету из кармана достал. Скучно ему, избалованный сыночек прокурора.     — Вот же ты даешь, — Сону усмехнулся и слегка покачал головой, — Хотя надо было этому сыночку преподать урок, молодец, а то распизделся совсем. Чонвон только фыркнул, откидываясь на спинку стула. — Не то слово… — пробормотал он, глядя в окно, где за стеклом играли солнечные блики на асфальте. — Хотелось просто отстоять себя. Сону слегка пожал плечами и открыл учебник. — Ну да, я понимаю… Твой способ решать проблемы вообще не меняются ,— на то Чонвон просто хмыкает. В классе уже начинался урок. Как только дверь открылась, все, кто дремали или тихо разговаривали, мгновенно оживились. Вошёл учитель, с папкой в руках и привычной доброй улыбкой. — Доброе утро, ребята, — проговорил он ровно, глядя по сторонам, — надеюсь, вы готовы к урокам. Сразу послышался шорох тетрадей, стук ручек и тихое передёргивание стульев. Те, кто только что лениво опирался на парты, мгновенно выпрямились и старались не пропустить ни слова. Даже самые сонные лица казались внимательными. Чонвон, как обычно, сел прямо, открыл учебник и посмотрел на доску, стараясь полностью сосредоточиться.                                        ***       Сону и Чонвон познакомились ещё в средней школе. Сону сразу же показался Чонвону как лучик солнца — тёплый, светлый, способный прогонять любые тёмные мысли. Он всегда умел поддержать, улыбкой развеять тревогу и найти правильные слова даже в самый трудный момент. Сону был необычайно добрым и внимательным, и это привлекло Чонвона с первых дней их общения. С каждым днём их дружба становилась всё крепче. Родители Сону сразу полюбили Чонвона, принимали его как собственного сына. Отец Сону, который был директором школы, видел в нём надёжного и искреннего друга для своего ребёнка, а мать — вторую семью для него самого. Чонвон чувствовал себя рядом с ними как дома, и это давало ему особое чувство тепла и безопасности. Со временем Сону стал для Чонвона не просто другом, а самым важным и близким человеком в жизни. Он делился с ним всем: радостью, маленькими победами и даже своими болью и страхами. И Сону отвечал тем же — доверял ему свои мысли, свои переживания, рассказывал обо всём, что происходит в его жизни. Их связь была такой искренней и чистой, что казалось, будто они понимают друг друга без слов, на уровне сердца. И даже спустя годы Чонвон всегда вспоминал те моменты, когда солнечный свет Сону освещал его тёмные дни, делал мир ярче и теплее. Чонвон с раннего детства привык к одиночеству. Когда ему было всего восемь лет, он потерял родителей. В тот момент мир, который он знал, разрушился, словно хрупкое стекло, и тьма поглотила его маленькое сердце.  Боль была невыносимой — он чувствовал себя оставленным, потерянным, как будто никто и никогда больше не сможет понять его. Каждый день после этого Чонвон носил с собой невидимый груз: воспоминания о смехе родителей, о голосе матери, который он так любил, о руках отца, которые раньше всегда оберегали его. Иногда ему казалось, что этот мир слишком жесток и несправедлив, что никто не сможет заполнить пустоту в его душе. И хотя он пытался быть сильным, прятать слёзы и улыбаться, внутри всё время было чувство одиночества и боли. Он не знал, кому можно довериться, кому рассказать о своих страхах, о том, как страшно терять тех, кто был смыслом всей его жизни. Именно в такие моменты Сону стал для него настоящим спасением. Его свет, забота и внимание помогали Чонвону постепенно открываться миру снова. Сону не просто слушал его — он понимал, поддерживал и позволял Чонвону чувствовать, что даже после самой глубокой потери можно снова поверить в тепло и любовь. Когда Чонвон подрос, он часто наблюдал за сверстниками. На спортивных соревнованиях, школьных концертах или конкурсах он видел, как родители горячо поддерживают своих детей, как они кричат с трибун, аплодируют, улыбаются и обнимают после побед и поражений. Каждый раз его сердце сжималось от тихой боли — он понимал, что эта особая родительская забота, тепло и внимание, которых он так мечтал, — недостижимы для него. Хотя рядом всегда была бабушка и дяди, они старались, помогали и заботились, но место родителей оставалось особенным. Оно не заменялось ничем: не было того взгляда, который вдохновляет, того голоса, который поддерживает, тех рук, которые оберегают и согревают. Он рос с этим тихим чувством утраты, с желанием хотя бы раз почувствовать настоящую родительскую гордость и любовь, которую так естественно видишь у других. Несмотря на боль и утрату, Чонвон никого не винит. Он понимал, что родители не могли быть рядом, что судьба сложилась так, а мир просто оказался суровым. Но это не облегчало его чувства — иногда ему казалось, что весь мир слишком жесток, несправедлив, что он оставил его одного с этой пустотой. Он рос с тихой обидой на жизнь, на обстоятельства, на то, что не мог получить то тепло и заботу, которые так естественно видел у других детей. Боль была его постоянным спутником, но она не превращала его в злого или раздражительного человека. Просто он чувствовал пустоту, и эта пустота иногда делала мир вокруг тусклым и холодным. Со временем в Чонвоне появилось странное, почти болезненное желание — спасать других от боли. Он слишком рано узнал, каково это, когда внутри пусто, когда мир кажется холодным и равнодушным. И именно поэтому, видя чужие слёзы, растерянность или страх, он не мог пройти мимо. Он протягивал руку тем, кто нуждался в поддержке, говорил нужные слова, был рядом в трудные моменты — даже тогда, когда сам едва держался. Чонвон хотел, чтобы никто больше не чувствовал себя так же одиноко, как когда-то чувствовал себя он. Хотел быть тем человеком, которого ему самому так не хватало. Но в этом было что‑то горькое: спасая других, он всё глубже тонул в собственных чувствах. Он редко позволял себе быть слабым, редко говорил о том, как тяжело ему самому. Его боль оставалась внутри, тихая и глубокая, словно тень, которая всегда следовала за ним. И всё же он продолжал — помогать, поддерживать, быть опорой.       После второго урока Чонвон почти не слушал объяснения. Формулы на доске расплывались, голоса одноклассников превращались в фоновый шум. Мысли снова и снова возвращались к вчерашней драке. Не к самому удару — к лицу того парня. Слишком спокойному. Слишком уверенному. «Сын прокурора». Чонвон тихо выдохнул и провёл пальцами по пластырю на щеке. Неприятно тянуло. — Ты вообще с нами? — Сону ткнул его ручкой в бок. — А? — Чонвон моргнул. — Да. Сону прищурился. — Врёшь. Чонвон только хмыкнул. — После уроков пойдём ко мне? — вдруг предложил Сону. — Мама пирог испекла. И… — он замялся, — ты какой-то напряжённый. Чонвон хотел отказаться по привычке. Сказать, что у него тренировка. Или дела. Но вместо этого коротко кивнул. — Ладно. Сону заметно расслабился, когда Чонвон согласился. — Вот и отлично, — он улыбнулся шире.       После уроков они вышли вместе. Воздух был тёплый, почти весенний, солнце уже клонилось к закату, окрашивая здания в мягкий оранжевый цвет. Школьный двор постепенно пустел. Но весна всё ещё только начиналась — холодный ветер резал по лицу, цеплялся за волосы и пробирался под куртку, напоминая, что зима не так давно сдала позиции. Впрочем, этот холод был терпимым — бодрящим, даже немного приятным после душных классов. Земля под ногами всё ещё оставалась влажной: растаявший снег и лёд превратили асфальт в тёмные пятна сырости, а у бордюров блестели неглубокие лужи. Где-то в тени ещё лежали сероватые островки снега, упрямо не желающие исчезать. Каждый шаг отдавался лёгким чавканьем по сырому гравию, и от этого вечер казался особенно живым — переходным, как будто сам город находился между холодом и теплом, зимой и весной. Сону шёл рядом, периодически что-то рассказывая — про контрольную, про странную новую учительницу, про одноклассницу, которая сегодня опять перепутала кабинеты. Он говорил легко, живо, иногда размахивая руками. Чонвон слушал вполуха, но сам факт этого обычного разговора странно успокаивал. — Ты сегодня слишком тихий, — вдруг сказал Сону, глянув на него сбоку. — Обычно ты уже трижды поспорил бы со мной. — Настроения нет. Сону замедлил шаг. — Это из-за вчерашнего? Чонвон пожал плечами. — Не только. Сону ничего не спросил дальше. Просто слегка толкнул его плечом. — Тогда просто пойдём есть пирог. Всё остальное подождёт. Чонвон хмыкнул. — Ты решаешь проблемы едой? — Это универсальный метод, — серьёзно ответил Сону. — Проверенный поколениями.                                             ***        В это же время Сонхун проснулся от резкой вибрации телефона. Звук был настойчивым, пробирался сквозь тяжёлую дремоту и будто царапал по нервам. Комната уже не была залита ярким светом — наоборот, в ней стоял густой, тёплый полумрак. Солнечные лучи больше не падали прямо в окно, а лишь скользили по стене косой оранжевой полосой. Свет был мягким, почти угасающим. Он моргнул, ощущая сухость во рту и странную пустоту в голове — не тяжёлую, как утром, а глухую. Медленно повернул голову к окну. Солнце почти село. Небо за стеклом было окрашено в тёмно-розовый и оранжевый, а крыши домов уже тонули в длинных тенях. Телефон продолжал надоедливо гудеть, вибрация отдавалась по матрасу и неприятно скручивала живот тревогой. Сонхун медленно протянул руку и взял его, морщась от назойливого звука. Экран светился в полутёмной комнате. Солнечный свет уже почти исчез — в окно тянулись последние тёплые полосы заката, окрашивая стены в тусклый оранжево-розовый. День заканчивался. Он посмотрел на имя звонящего. Джей. Напряжение в груди немного ослабло. Плечи едва заметно расслабились. Сонхун провёл пальцем по экрану и поднёс телефон к уху. — Ты жив вообще? — голос Джея прозвучал резко, без приветствия. — Если не придёшь завтра — я к тебе сам припрусь. Сонхун усмехнулся уголком губ. Единственный человек, который мог говорить так — и это не раздражало. Наоборот, слегка энергичный тон Джея заставил его почувствовать, что всё не так плохо, как казалось, и немного успокоиться. — Жив, — тихо ответил он. — Просто спал. — Спал? Весь день?— удивлённо переспросил Джей. — Ты что, реально рехнулся? Как ты вообще? Заболел опять или что? Сонхун перевёл взгляд к окну. Солнце почти скрылось за крышами домов, оставив после себя лишь тлеющий свет на горизонте. — Похоже на то, — Сонхун слегка улыбнулся. На секунду стало странно. Будто он выключился, а мир продолжал существовать без него. — Вот почему пропал, — буркнул Джей, но голос уже звучал чуть мягче. — Я уже думал, что ты меня игноришь. — Не льсти себе. Джей фыркнул. — Завтра чтобы был в школе. — Посмотрим, — тихо ответил Сонхун, и впервые за день его сердце немного успокоилось. Несколько минут разговора с Джей, и Сонхун впервые за день почувствовал, что внутри становится чуть легче. Голос друга, бодрый и привычный, словно небольшой луч света, пробился сквозь тяжесть усталости и тревоги. Сердце перестало колотиться так сильно, плечи слегка расслабились. Несколько минут — всего лишь крохотный миг, но этого было достаточно, чтобы день перестал казаться таким безнадёжным. Несколько минут разговора с Джей, и внутри Сонхуна стало чуть легче. Голос друга, бодрый и привычный, словно небольшой луч света, пробился сквозь тяжесть усталости и тревоги. Они были друзьями уже два года — с первых классов старшей школы. Джей единственный друг, которого одобрял его отец. Не просто так: Джей вырос в обеспеченном семье, с прекрасными родителями. А отец Сонхуна, помешанный не только на собственной власти, но и на том, чтобы всё вокруг соответствовало его стандартам, видел в Джей именно того человека, с кем можно позволить сыну общаться. И Сонхуну невероятно повезло, даже если Джей не до конца понимал, через что проходил Сонхун, он не давил, просто оставался рядом, как тёплый обогреватель, который согревает, не задавая лишних вопросов. Сонхун медленно сел на край кровати, ещё на мгновение задержавшись в тишине своей комнаты. Внутри всё ещё тянуло тяжестью — но лёгкая усталость после разговора с Джей словно слегка ослабила напряжение. Он тяжело вздохнул, встал и, опираясь на край кровати, сделал несколько шагов к двери. Он вышел в коридор и медленно спустился по лестнице, держась за перила. Чем ниже он спускался, тем отчётливее становились запахи — тёплые, насыщенные, праздничные. Что-то запекалось, что-то тушилось, чувствовался аромат свежей выпечки и специй. На первом этаже царила непривычная суета. Служанки быстро перемещались между столовой и кухней, расставляя приборы, полируя бокалы, проверяя салфетки. Большой стол уже был накрыт — белая скатерть, аккуратно разложенные приборы, свечи, вазы. Всё выглядело торжественно, почти идеально. Сонхун на мгновение замер у входа в столовую, наблюдая за этим движением. Значит, будут гости. Отец, видимо, снова решил устроить приём. Он тихо прошёл дальше — к кухне. Дверь была приоткрыта, и оттуда шёл самый насыщенный аромат. Тётя Мей стояла у плиты, сосредоточенно помешивая соус. Рядом уже лежали готовые блюда для большого стола, аккуратно накрытые крышками. Сонхун заметил тёплую фигуру тёти Мей, которая с привычной заботой хлопотала на кухне. — Ах, ты уже встал, — тихо сказала она, заметив его. — Солнце-то какое хорошое сегодня было, а ты всё спишь…  На отдельной тарелке, чуть в стороне от общей суеты, стояла порция пасты — именно той, которую он любил. Соус блестел, тёплый пар поднимался вверх, сыр медленно плавился. — Я подумала, ты, может, проголодаешься, — добавила она мягче. — Спасибо, — Сонхун кивнул. — Гости? — спросил он глухо. — Да. Твой отец сказал, что будут к восьми. — Она наконец повернулась к нему и чуть внимательнее посмотрела в лицо. — Ты как? — Нормально, — Сонхун подошёл и сел за кухонный стол — старый, с потёртыми краями. Вилка легко вошла в пасту. Он сделал первый укус — вкус был знакомым, тёплым, правильным. Таким, каким должен быть. Но кушать особо не хотелось. Аппетит будто остался где-то далеко — вместе с нормальным ощущением времени и дня. Он медленно пережёвывал, больше из вежливости, чем из желания. В груди по-прежнему было тяжело, а мысли — вязкими. Паста остывала. Он съел половину и отложил вилку. — Хватит? — спокойно спросила тётя Мей. — Угу. Она не стала заставлять. Просто подвинула к нему стакан воды. Сонхун сидел ещё минуту за кухонным столом, слушая, как дом постепенно превращается в сцену для очередного «идеального вечера».