Теорема несовместимости

Всё началось с телефонного звонка. Всё всегда начиналось с телефонного звонка. Кайл уже давно усвоил: если мама звонит днем после обеда, а не вечером, значит, она что-то задумала. Если она начинает разговор с ласкового «Кайл, дорогой», значит, план уже приведён в действие, и ему остаётся только принять неизбежное. — Кайл, дорогой, — пропела Шейла Брофловски в трубку. — Как ты себя чувствуешь? Выспался? Хорошо питаешься? Ты выглядишь таким уставшим на последних фотографиях в фейсбуке, я очень волнуюсь! — Мама, у меня нет фейсбука. — У твоего брата есть. Айк сказал, ты выглядишь как выжатый лимон. — Айк — предатель. — Не говори так о брате! Он просто заботится о тебе. Мы все заботимся о тебе, — Пауза. — Кстати, о заботе. У Шейлы Голдберг, ты помнишь Шейлу Голдберг? Мы вместе ходили на курсы иврита двадцать лет назад, у неё такая очаровательная дочь, Ребекка, она сейчас живёт в Денвере, работает архитектором, очень успешная, красивая, умная... Эрик, заметив крайнее недовольство на лице Кайла придвинулся к нему ближе на диване и приобнял, положив голову тому на плечо. Разумеется, чтобы лучше слышать разговор, а не поддержать своего парня. Кайл бесшумно оттолкнул его голову и отодвинулся. — Мама. — ...и она как раз ищет серьёзные отношения. Мы с Шейлой подумали, что вы могли бы встретиться, просто на кофе, ничего обязывающего... — Мама, я не буду встречаться с дочерью Шейлы Голдберг. — Почему? Она прекрасная девушка! Еврейка! Из хорошей семьи! Кайл сделал паузу. Эрик смотрел на него приподняв бровь и показывал странные жесты руками, будто одобряет потенциальное свидание Кайла с какой-то незнакомкой. Это бесило. — Потому что я уже встречаюсь кое с кем. Тишина. Та самая тишина, которая бывает только перед бурей, цунами или особо разрушительным землетрясением. Даже Эрик замер, широко раскрыв глаза. — Кое с кем? — переспросила Шейла. — С кем? Ты не говорил мне ни о ком! Почему ты не говорил мне об этом? Кайл, сколько времени вы уже встречаетесь? — Несколько месяцев. — Несколько месяцев?! Ты встречаешься с кем-то несколько месяцев и не счёл нужным поставить мать в известность?! — Я собирался... — Когда ты собирался? На свадьбе? На помолвке? Когда я уже буду в доме престарелых? — Мама, мы не... — Кто она? Как её зовут? Чем занимается? Она еврейка? — голос Шейлы дрогнул, переходя на трагический шёпот. — Кайл, скажи мне, что она еврейка. — Мама, успокойся. — Я не успокоюсь, пока ты не ответишь на вопрос! Кайл закрыл глаза. На том конце провода мать затаила дыхание. Где-то на заднем плане слышался приглушённый голос отца: «Шейла, дай ребёнку сказать», на что мать прошипела: «Молчи, Джеральд, это важно». — Это… немного сложно, мам, — проговорил Кайл, вопросительно осматривая Эрика, словно пытаясь найти в нем хоть что-то отдаленно напоминающее еврейское. Тишина стала абсолютной. Кайл почти физически чувствовал, как мать переваривает информацию, как крутятся шестерёнки в её голове, как она пытается выстроить новую реальность из обломков старой. — Я хочу с ней познакомиться, — в голосе снова зазвенели привычные командирские нотки. — Немедленно. Завтра же вы приезжаете в Денвер. Я приготовлю ужин. — Мама, завтра понедельник, у нас работа, мы не можем просто взять и... — Послезавтра. — Он…а… Она улетает в Сеул в понедельник. — Тогда сегодня. Мы ждём вас через два часа. — Мама! — Кайл, — голос Шейлы приобрёл ту самую стальную твёрдость, которая когда-то заставляла отступать даже Эрика Картмана в третьем классе, когда он попытался украсть её рецепт кугеля¹. — Ты не представляешь меня своей девушке несколько месяцев, потому что она «все сложно». Я устала узнавать о жизни собственного сына через Айка и фотографии в соцсетях, которые выкладывают другие люди. Сегодня. Восемнадцать ноль-ноль. Мы ждём. — Мама, мы сейчас в Саус Парке, нам нужно как минимум два часа, чтобы доехать, и это без пробок. — Значит, к двадцати ноль-ноль. — Мама... — Двадцать ноль-ноль, Кайл. Опаздывать нельзя. Гудки. Кайл посмотрел на телефон. Посмотрел на часы. Посмотрел на телефон ещё раз. — Чёрт, — сказал он. Эрик выхватил его телефон и отложил за спину на диван. — У тебя есть девушка? Почему я не в курсе? — Господи, хотя бы ты можешь не усложнять ситуацию? — Кайл измученно вздохнул, откинулся на диван, прикрыл глаза. Эрик пододвинулся ближе и принялся аккуратно чесать его макушку и гладить по волосам. — Ты уверен, что стоит? Это не твоя мама. Шейла Брофловски. Которая в третьем классе обещала отправить меня в военную школу за то, что я обозвал тебя «жиденком». Которая в пятом классе звонила моей маме и требовала, чтобы меня исключили за организацию подпольного казино в школьном подвале. Которая в девятом классе... — Ты помнишь всё это? — Я помню всё, что касается тебя. И твоей матери. Особенно твоей матери. Кайл снова вздохнул. Этот день должен был быть спокойным, идеальным, полностью их днём, в котором после жаркого секса они бы лениво валялись на диване, смотрели бестолковые шоу про кондитеров, а потом заснули в одной постели, перед этим, возможно, снова занявшись сексом. Но теперь от этого плана оставалось ровным счетом ничего. — Что нам делать? — Я не собираюсь надевать платье и прятать свой член ради двух часов наедине с твоей матерью. Так что нам ничего не остаётся, кроме как ехать прямо сейчас как есть. Окажемся в еврейском логове, она увидит меня, вспомнит все двадцать лет моих преступлений против человечества и её сына в частности, и запретит нам встречаться. Или проклянёт меня. Или прогонит меня поганой метлой. А может всё сразу. — Ты боишься моей мамы? — Я не боюсь. Я испытываю здоровое уважение к силе, превосходящей мою собственную. — Я не могу отказаться, — тихо произнес Кайл. — Если мы не приедем сегодня, она сама приедет в Саус Парк. Найдёт тебя, будет следить за твоим офисом и перероет твои мусорные баки. У неё есть опыт. — Откуда у неё опыт перерывания мусорных баков? — У неё два сына. Она знает, где искать улики. Эрик молчал очень долго, пока Кайл слушал его дыхание — прерывистое, неровное, как у человека, который только что пробежал стометровку или узнал, что его отправляют на смертную казнь. — Ладно, — сказал Эрик наконец. — давай собираться, другого выхода я не вижу. — Голос его звучал обречённо. — Только, Каел... — Что? — Давай постепенно ей все объясним. Сначала пусть поймет, что ее сын любит члены, потом пусть она хотя бы поужинает, прежде чем поймёт, что её сын любит член главного врага еврейского народа. — Ты не главный враг еврейского народа. — Я в её личном топ-3. Это доказанный факт. Кайл почти улыбнулся, но с места поднялся, воодушевленный и готовый собираться. — Готовимся к встрече с твоей мамой… — задумчиво усмехнулся Эрик. — К этому невозможно подготовиться. Это как готовиться к ядерной войне. Можно только надеяться, что бункер выдержит. Кайл не ответил - чмокнул Эрика в щеку и ушел в ванную. *** Эрик ждал у входной двери одетый с иголочки: тёмно-синий костюм, белая рубашка, серебристый галстук. На лице — свежий пластырь на носу и выражение человека, готовящегося к допросу в гестапо². — Ты выглядишь так, будто едешь на похороны, — заметил Кайл, нервно поправляя прическу у зеркала в прихожей. Он надел вещи в той же цветовой гамме, но с голубым галстуком. — Это и есть похороны, — Эрик открыл входную дверь, дождался, пока Кайл запрет дом и они двинулись к машине. — Похороны моей гордости, моего душевного спокойствия и, возможно, моих отношений с твоей семьей. — Прекрати драматизировать. — Я не драматизирую. Я реалистично оцениваю ситуацию. Кайл сел на водительское сиденье, вырулил со двора, влился в поток машин. Эрик сидел рядом, вцепившись в ремень безопасности с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Ты чего? — спросил Кайл. — Ничего. Просто нервничаю. — Ты? Нервничаешь? — А что здесь удивительного? — Эрик не смотрел на него, уставившись в боковое окно. — Я еду знакомиться с родителями парня, который мне нравится. Это в принципе стрессовая ситуация. А если учесть, что этот парень — ты, а его родители двадцать лет считали меня исчадием ада... — Мои родители не считали тебя исчадием ада. — Твоя мама называла меня «этот ужасный мальчик». — Она всех называла «этот ужасный мальчик». Даже Стэна. — Стэна она называла «милый, но немного безалаберный юноша». Я помню. У меня хорошая память на несправедливости. Кайл покосился на него. Эрик сидел, напряжённый, как струна, и машинально теребил край пиджака. — Слушай, — сказал Кайл. — Если ты так не хочешь, мы можем не ехать. Я скажу маме, что ты заболел. Или что у тебя срочная командировка. Или что ты вообще не существуешь, и я всё выдумал, чтобы она отстала с дочерью Шейлы Голдберг. — А она отстанет? — Нет. Она начнёт знакомить меня с другими дочерьми других Шейл. — Тогда какая разница? — Та, что сегодня ты не будешь сидеть в машине с лицом приговорённого к казни. Эрик повернул голову. Посмотрел на Кайла долгим, странным взглядом. — Так видно, что я не хочу ехать? — спросил он. — Очень. — Ясно, — Эрик поморщился. — Я не хочу, потому что боюсь, что после сегодняшнего вечера ты посмотришь на меня глазами своей матери. И увидишь того самого ужасного мальчика, который портил тебе жизнь двадцать лет. — Эрик... — Дай договорить, — Он поднял руку. — Я знаю, что ты меня не бросишь. Я знаю, что ты уже взрослый и сам принимаешь решения. Но я не хочу быть причиной твоего конфликта с семьёй. Я не хочу, чтобы ты выбирал между мной и ими. Это... — Он запнулся. — Это слишком большая ответственность. Кайл молчал. Машина мерно гудела, проглатывая километры трассы. — Ты идиот, — сказал он наконец. — Спасибо. — Ты серьёзно думаешь, что я позволю кому-то — даже своей матери — диктовать мне, с кем строить личную жизнь? — Нет. Но я думаю, что тебе будет больно, если она не примет меня. — Будет, — Кайл сжал руль. — Но это моя боль. И я готов её принять. Эрик смотрел на него. Долго, не отрываясь. — Ты правда такой упрямый или просто притворяешься? — спросил он. — А ты правда такой тупой или просто притворяешься? — Притворяюсь, — Эрик почти улыбнулся. — Это часть моего обаяния. *** Оставшуюся часть пути они молчали. Кайл думал о том, что скажет матери. Как объяснит, что выбор, который она сочтёт ошибкой, — на самом деле единственно правильное решение в его жизни. Как докажет, что человек, которого она всю жизнь считала исчадием ада, — не монстр, а просто... Эрик. Со всеми его недостатками, странностями и неумением говорить о чувствах иначе, как через подколы и язвительность. Эрик молча смотрел в окно и, судя по выражению лица, мысленно писал прощальные письма всем близким. — Мы приехали, — сказал Кайл, паркуясь у знакомого дома. Родительский дом в Денвере был почти точной копией дома в Саус Парке — те же ставни, то же крыльцо, та же дверь, которую Кайл красил с отцом лет в двенадцать. Только адрес другой, и соседи другие, и мама теперь разводила герань на подоконнике, а не на веранде. — Выглядит безобидно, — прокомментировал Эрик. — Это ловушка. Кайл выключил двигатель. Посидел секунду, собираясь с духом. Потом повернулся к Эрику. — Готов? — Нет. — Я тоже. — Тогда пошли. Они вышли из машины одновременно. Кайл сделал шаг к крыльцу, остановился, повернулся. Эрик стоял рядом, поправляя галстук, и выглядел так, будто его сейчас стошнит. — Твои руки дрожат, — заметил Кайл. — Твои тоже. — Давай я. — Что — ты? — Скажу первым. Представлю тебя. — Как? — Эрик нервно усмехнулся. — «Мама, это Эрик, помнишь, тот ужасный мальчик, который теперь ужасный мужчина и мой парень»? — Примерно. — Годится. Кайл подошёл к двери. Поднял руку к звонку. — Эрик, — сказал он. — М? — Спасибо, что согласился. Эрик посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — не насмешка, не бравада, а что-то другое, мягкое, почти беззащитное. — Я бы согласился и раньше, — сказал он. — Ты просто не звал. Кайл нажал на звонок. *** Дверь открыл Джеральд Брофловски. — Кайл, сынок! — Он шагнул вперёд, обнял Кайла, хлопнул по спине. — Рад тебя видеть. Мама на кухне, заканчивает с ужином. А где же твоя-… Его взгляд упал на Эрика, и улыбка медленно сползла с лица. — Здравствуйте, мистер Брофловски, — Эрик изобразил самую обаятельную улыбку, на которую был способен. — Рад вас видеть. Выглядите отлично. Этот свитер вам очень идёт. Джеральд перевёл взгляд с Эрика на Кайла и обратно. — Это... — начал он. — Отец, выдохни для начала. Никакой девушки нет, — прервал Кайл. — Это Эрик. Мой парень. Джеральд моргнул. Раз. Два. Три. — А это таки не тот Эрик… — Собственной персоной. — Эрик протянул руку. — Рад возобновить знакомство. Джеральд посмотрел на протянутую руку. Посмотрел на Кайла. Посмотрел снова на Эрика. — Шейла! — крикнул он в глубь дома. — Шейла, иди сюда. Тут… эм… ситуация! — Что такое, Джеральд? — Голос матери доносился из кухни, сопровождаемый звоном посуды. Из кухни вышла Шейла Брофловски. В фартуке, с кухонным полотенцем в руках, с выражением лица, которое менялось от «рада видеть сына» до «что-то здесь не так» и, наконец, до абсолютного, вселенского ужаса. — Ты, — выдохнула она, глядя на Эрика. — Здравствуйте, миссис Брофловски, — Эрик улыбнулся ещё шире. — Вы прекрасно выглядите. Время вас совсем не коснулось. — Картман, — Шейла побелела. — Эрик Картман стоит на пороге моего дома. — Стоит, — подтвердил Эрик. — И, если вы не против, хотел бы войти. На улице прохладно, а я сегодня без шарфа. — Ты... — Шейла перевела взгляд на Кайла. — Кайл. Сынок. Объясни мне, почему Эрик Картман стоит на пороге моего дома и делает мне комплименты. — Потому что он мой парень, мама, — совсем не так Кайл хотел все делать, представление должно было быть другим, без прыжка в пустоту без парашюта, но, раз уж все так получилось, он попытался придать своему голосу твердости. — Мы вместе уже почти восемь месяцев. Тишина. Долгая, вязкая, абсолютная. Шейла смотрела на сына. Джеральд смотрел на Шейлу. Эрик смотрел то на небо, то на Кайла, то на лужайку с выражением человека, который очень хочет оказаться где угодно, только не здесь. — Восемь месяцев, — повторила Шейла. — Ты встречаешься с Эриком Картманом восемь месяцев. — Да. — И ты молчал. — Да. — Потому что боялся моей реакции? — Нет, но это тоже. В какой-то степени. Шейла закрыла глаза. На секунду её лицо стало совершенно спокойным — тем особенным спокойствием, которое бывает перед бурей. — Кайл, — она говорила медленно, с особой нежностью, которая присуща фермерам перед убийством козлят. — Ты мой сын. Я люблю тебя, что бы ты ни выбрал, — она открыла глаза и посмотрела прямо на Эрика. — Но, ради бога, из всех мужчин на планете ты выбрал Картмана?! — Мама... — Нет, я не против того, что ты гей! Я за равные права! Я ходила на гей-парады в девяностых! У меня есть подруги-лесбиянки! Я абсолютно, полностью, тотально принимаю твою ориентацию! — Шейла перевела дыхание. — Но Картман?! Тот самый Картман, который в четвёртом классе пытался продать Айка в рабство?! — Это было недоразумение, — вставил Эрик. — Я уже извинился. — Ты извинился через двенадцать лет! — Лучше поздно, чем никогда. — Никогда — предпочтительнее! — Мама, — Кайл шагнул вперёд, заслоняя Эрика. — Давай мы войдём, сядем и спокойно поговорим. Хорошо? Шейла посмотрела на сына. Посмотрела на Эрика. Посмотрела на мужа, который за всё это время не произнёс ни слова, только переводил взгляд с одного на другого. — Заходите, — сказала она наконец. — Ужин стынет. *** В гостиной пахло маминым кугелем и отцовским одеколоном. Эрик сидел на краю дивана, выпрямившись, как школьник на экзамене, и сжимал в руках чашку чая, которую ему всучил Джеральд с видом человека, раздающего причастие перед казнью. Кайл сидел рядом, достаточно близко, чтобы соприкасаться с ним плечами, и ждал продолжения. Шейла устроилась в кресле напротив, сложив руки на коленях. Она больше не кричала — это было плохим знаком. — Рассказывай, — сказала она. — Что рассказывать? — осторожно спросил Кайл. — Всё. Как вы встретились. Почему. Зачем. — Она посмотрела на Эрика. — Как ты умудрился обаять моего сына, который всегда терпеть тебя не мог? — Я изменился, — сказал Эрик. — Люди не меняются. — Меняются. — Он осторожно коснулся повязки на носу. — Особенно если у них есть мотивация. — Какая мотивация? — Ваш сын. Шейла посмотрела на него долгим, испытующим взглядом. Эрик выдержал его, не отводя глаз. — Ты похудел, — заметила она. — Да. — Выглядишь... прилично. — Спасибо. — Это не комплимент. — Я всё равно приму это как комплимент. Шейла фыркнула, но возражать не стала. — Вы спите вместе? — спросила она. — Мама! — Кайл вспыхнул. — Что «мама»? Я имею право знать, с кем мой сын делит постель. — Мы взрослые люди, это не твоё... — Я сплю на диване, — перебил Эрик. — В основном. Когда остаюсь у Кайла. Шейла прищурилась. — В основном? — Иногда — на кровати. — Эрик помолчал. — Но я веду себя прилично. — Ты? Прилично? — Я почти не распускаю руки, — самодовольно заявил Эрик, словно это могло спасти его от праведного гнева. Джеральд, до этого молча наблюдавший за сценой, вдруг обратился к сыну: — Кайл, а вы обсуждали юридические аспекты? — Какие юридические аспекты, папа? — Ну, брак. Имущество. Наследство. — Джеральд поправил очки. — Я, как юрист, считаю, что в серьёзных отношениях нужно сразу оговаривать эти вопросы. — Папа, мы ещё не... — Фамилия, например. — Джеральд посмотрел на Эрика. — Какую фамилию вы планируете взять? — Брофловски, конечно, — сказал Кайл. — Картман, — сказал Эрик одновременно с ним. Они переглянулись. — Брофловски звучит солиднее, — настаивал Кайл. — У неё есть история, корни. — Картман — это бренд, — возразил Эрик. — Я его строил пятнадцать лет. Ты не можешь просто взять и от него отказаться. — Я не прошу тебя отказываться. Я говорю о браке. — А я говорю, что Картман — отличная фамилия. Она короткая, запоминающаяся, идеально подходит для вывески. — Для какой вывески? — Для совместной. «Картман и Брофловски, юридические и бизнес-консультации». Звучит? — Звучит как «Картман и партнёр». — Ну, ты и есть партнёр. В каком-то смысле. — В каком? — В личном. Шейла, наблюдавшая за этим обменом репликами, с каждой секундой багровела всё сильнее. — Вы сейчас серьёзно обсуждаете фамилию? — перебила она. — Вы даже не объявили о помолвке! Вы даже не живёте вместе! Вы даже... — Мама, мы просто обсуждаем гипотетическую ситуацию, — попытался успокоить её Кайл. — Гипотетическую? — Шейла вскочила с кресла. — Вы встречаетесь восемь месяцев, тратите время на обсуждение фамилий, и это — гипотетическая ситуация?! — Мы не... — Я не понимаю, Кайл. Совсем не понимаю. Ты все свое детство терпел этого мальчишку, потому что вы росли в одном городе и учились в одной школе. Ты терпел его выходки, его оскорбления, его постоянные попытки испортить тебе жизнь. А теперь ты говоришь мне, что он — твой партнёр. — Она перевела дыхание. — И вы обсуждаете фамилии. — Мама... — Почему Картман? — вдруг спросила Шейла, поворачиваясь к Эрику. — Почему ты настаиваешь на своей фамилии? Эрик посмотрел на неё. Очень спокойно, очень внимательно. — Потому что я — болт, а Кайл — цилиндр. — Что? — Шейла моргнула. — Болт и цилиндр. — Эрик изобразил пальцами нечто, отдалённо напоминающее соединение деталей, однако Кайл уверен, что Эрик имел в виду половой акт. Разницы особой нет. Кайл пихнул Эрика под ребра. Уж какое место они занимают в постели Шейле знать было не обязательно. — Джеральд! Джеральд, ты слышишь, что он говорит?! — Шейла схватилась за сердце. — Слышу, дорогая, — спокойно ответил Джеральд. — И, должен заметить, на твои вопросы он ответил. — Ты сейчас на его стороне?! Кайл закрыл лицо руками. — Мы не будем сейчас обсуждать болты и цилиндры, — сказал он. — Мы вообще не будем обсуждать брак, потому что до брака ещё очень далеко. — Насколько далеко? — тут же спросила Шейла. — Мама... — Месяц? Полгода? Год? — Мы не обсуждали этот вопрос. — А следовало бы! — Шейла снова повернулась к Эрику. — У тебя серьезные намерения в отношении моего сына? — Самые серьёзные, — ответил Эрик. — Я собираюсь мучить его до конца жизни. Шейла посмотрела на него. Долго, испытующе, как смотрит прокурор на подсудимого, от показаний которого зависит исход дела. — Ладно. — Она подняла руку. — Я не говорю, что одобряю ваш... союз. Я не говорю, что мне нравится, что мой сын выбрал именно тебя. Но я понимаю, что если я скажу «нет», это ничего не изменит. — Она сделала короткую паузу, оглядела парней, остановилась на Кайле. — Я не знаю, получится ли у вас. Я не знаю, сделаешь ли ты моего сына счастливым. Но я знаю, что он уже сделал свой выбор. И я его уважаю. — Даже если я останусь Картманом? — с улыбкой спросил Эрик. — Даже если ты останешься Картманом. — Шейла поморщилась. — Но я всё равно считаю, что Брофловски звучит лучше. — Может быть, двойная фамилия? — предложил Джеральд. — Картман-Брофловски? — Слишком длинно, — отрезал Эрик. — А ваши предложения? — Картман. Просто Картман. — Ты невыносим. — Я знаю. — Эрик улыбнулся. — Поэтому я вам и нравлюсь. Шейла закатила глаза, но возражать не стала. *** Ужин прошёл на удивление мирно. Шейла кормила Эрика кугелем с таким ожесточением, будто пыталась откормить его до состояния, в котором он был десяток лет назад. Джеральд расспрашивал о бизнесе, о перспективах выхода на азиатские рынки, о юридических тонкостях международных контрактов. Эрик отвечал обстоятельно, без обычных подколов, и Кайл с удивлением заметил, что его отец — сухой, педантичный Джеральд Брофловски — слушает Картмана с неподдельным интересом. — У него хорошая голова, — сказал Джеральд, когда Эрик вышел в уборную. — Для бизнеса. И для жизни. — Папа, ты серьёзно? — Я серьёзно. — Джеральд посмотрел на сына поверх очков. — Ты сделал выбор. Я его принимаю. И, если честно... я всегда подозревал, что этим кончится. — Чем — этим? Джеральд не ответил - в дверях показался Эрик, он сел на место, машинально взял Кайла за руку под столом. Тот молчал. Он смотрел на тарелку, на остатки кугеля, на разводы соуса, и думал о том, что отец, кажется, прав. — Значит, Сеул, — начала Шейла. — Надолго? — Неделя — две, — ответил Эрик. — Потом вернусь. — Приезжайте потом мразу к нам. Я приготовлю ещё кугеля, я даже могу завернуть вам с собой. — Мама, он не будет есть кугель каждый день, — вмешался Кайл. — Почему? Это традиционная еврейская кухня. Твой парень должен уважать традиционную еврейскую кухню. — Я уважаю, — дипломатично ответил Эрик. — Особенно если в ней нет печени. — А что не так с печенью? — Ничего. Просто я её не ем. — Ты не ешь печень? — Шейла посмотрела на него с подозрением. — А что ты вообще ешь? — Мясо. Овощи. Редис. Вам это о чем-нибудь говорит? — Что ты не так безнадёжен, как я думала. — Шейла вздохнула. — Хотя, возможно, я просто ищу оправдания, чтобы принять тот факт, что мой сын выбрал Картмана. — Мам... — Молчи, Кайл. — Она поднялась из-за стола. — Я ещё не смирилась. Но я работаю над этим. Она ушла на кухню, унося тарелки. Джеральд последовал за ней с выражением лица человека, привыкшего быть буфером между женой и реальностью. Кайл и Эрик остались одни в гостиной. — Ну, — сказал Эрик. — Пронесло. — Ты как? — Жив. — Он потрогал пластырь на носу. — Хотя, кажется, у меня открылось второе дыхание. Или третье. Я сбился со счёту. — Моя мама тебя приняла. — Твоя мама меня терпит. Это разные вещи. — Для неё — одно и то же. Эрик посмотрел на него. В желтом свете гостиной его глаза казались совсем тёмными, почти чёрными. Он улыбнулся — криво, ссаженными губами, синяками и сломанным носом. — Значит, Брофловски-Картман? — спросил он. — Посмотрим. — Кайл улыбнулся в ответ. — У нас ещё есть время подумать. — Сколько? — Вся жизнь. Из кухни доносился голос Шейлы, обсуждающей с Джеральдом оптимальную температуру запекания курицы. Где-то за стеной тикали часы. За окном садилось солнце. — Вся жизнь, — повторил Эрик. — Звучит как приговор. — Звучит как обещание. — Это одно и то же. Кайл ничего не ответил. Он просто сидел рядом, держал Эрика за руку, и слушал, как на кухне мама обсуждает с папой чем кормить парня сына в следующий раз.