Морщинка

— Илюш. А, Илюш? Что будет, когда они тебя выпьют? Станешь таким же бледным и тихим, как твоя мама? Не могу поверить, что ты на это согласился. Илья отнимает лицо от подушки и оглядывается из-за плеча. Саша двигается над ним. Их бедра шлепают друг о друга почти неохотно. Взгляд Саши осмысленный, совсем не пьяный. Он не употреблял, не пил пива, и он точно не влюблен в Илью. Не влюблен даже в его тело. Саша оказывает ему помощь, только и всего, но помощь настолько вымученную, что это и сексом не назвать. Член Саши в заднице Ильи ощущается досадной нелепостью. Илья пихает Сашу локтем и приподнимается на коленях, будто собирается его сбросить. Он, конечно, может, но нельзя. Саша целует Илью в ухо — дело совершенно необязательное и даже лишнее. На поцелуи они не договаривались, а болтать в постели Илья никогда не любил. Тем более он не хотел бы говорить про маму. — Молчи о ней, — предупреждает Илья, и Саша сочувственно улыбается: знает, что Илья не шутит. Он может сломать Сашу пополам, только пятирублевки из спущенных штанов покатятся. Но Илья терпит. Илья повторяет про себя, что Саша друг и желает ему добра. Наконец, Саша всхрапывает над ним, и по ноге Ильи течет белая полоса. Его не тянет отмыться. Обмотавшись нагретой простыней, он бы хотел заснуть и больше не просыпаться. — Илюх, ты как? — Саша трясет его за плечо. — Лучше? Саша проверяет, дышит ли он. Он дышит. Даже собирается сказать что-то, но тело пронзает горячая дуга. Илья выгибается вслед за ней, ощущая, как внутри кости звенят. К нему возвращаются цвета, которых еще с утра не было. Тогда все казалось смазанным и блеклым, потому что к Илье заходил отец и стоял над душой, резал его светлыми, такими же как у Ильи, глазами. Возможно, поэтому так быстро не стало мамы — из-за ужасных светлых глаз, которые не умели смотреть по-людски и выжигали пустотой все, до чего добирались. Илья отмахивается, заставляя Сашу отодвинуться. Перестать беспокоиться. Илья ненавидит чужое беспокойство о себе так же истово, как глухое равнодушие. — Пойду. — Он вздыхает, переваливаясь через борт детской еще Сашиной тахты, над которой висят плакаты музыкальных групп. Илья никого там не знает. Разве что девчонок в клетчатых юбках он вроде бы видел по телевизору. Так старики кивают другим старикам на районе, а беременные в женской консультации помнят остальных беременных в лицо. Однажды он ходил туда с подругой детства Светой — ей больше некого было взять с собой. Все вокруг недовольно галдели и сморкались. — Илья, ну почему? — повторяет Саша. Он стал совсем серьезен. — Я же помню гроб твоей… Твоей, когда его выносили из подъезда. Она была в нем такой маленькой. Крошечной совсем. А помнишь, она кормила нас супом последний раз? Она же тогда была ростом с тебя. Как это вообще возможно? — Саш, ты че, клей опять нюхал? С кем? Мне поговорить? Илья не помнит ни гроба, ни похорон. Он не знает, бросали соседи еловые ветки под ноги или нет, когда маму несли до машины. Он помнит только ее легкую руку и банку таблеток, закатившуюся под кровать. Сперва он решил, что мама устала и прилегла отдохнуть. После Илья не разговаривал четыре месяца, и отец звал его актером уездного театра. Он молчал, даже когда ему прилетали затрещины не по делу. Прежний Илья бы орал и паясничал. Когда его били ремнем, он кривлялся назло, но не после мамы. — Уезжай. — Саша толкает его в грудь. Саша зол, но Илья не понимает почему. — Уезжай как можно скорее. — Тут дом, — многозначительно говорит Илья, сознавая, что бессовестно врет. Опять. У Ильи давно готов план. Чтобы его осуществить, нужно дотерпеть до совершеннолетия. Может, тогда у него появится оппортюнити. Слово из потрепанного карманного словаря на слух слишком игривое, но Илья безропотно выучивает его, чтобы свою оппортюнити в конце концов ту конкер. Будущее не представляется Илье простым даже с учетом того, что спорт дается ему легко. Он занимается хоккеем с остервенением: мама повторяла, как гордится им, пока ему не исполнилось двенадцать и он первым не нашел ее легкую руку. Неизвестно, верит ли его словам Саша. Если нет, на ложь не обижается. Он кладет ладонь Илье на шею, и это не объятие, а прощупывание пульса. Опять. — Скажи хотя бы моему отцу. Он поймет. Поговорит с твоим. — Саша хмурится, и хмурость эта не портит его кукольного лица. Сам-то Саша не выходит на лед, во всяком случае, профессионально. Его тренер-отец, суровый мужик за пятьдесят в олимпийке с летучим медведем, давно махнул на Сашу рукой, зато Илью он костерит каждый день, обильно обкладывая матом. Даже глухому ясно: на Илью сделана ставка. Это понимает тренер. Понимает отец. И тренер не пойдет против отца: им обоим нужен кубок КХЛ. Будущая игра на Ярмарке юниоров — только первый шаг. Сам Илья видит себя исключительно на драфте НХЛ в обход Ярмарки, где выложится без остатка, лишь бы попасть в обойму. Среди прочих он подумывает о «Монреаль Метрос», самой титулованной команде за всю историю. Он хочет быть ее частью так сильно, что набил бы карту метро Монреаля у себя на теле. Илья криво улыбается мечтам о будущем и похлопывает Сашу по щеке. Беседами с тренером тут не поможешь. Дело в отце. Он не хочет отпускать его от себя. Иногда Илья ложится спать с раскладным ножом под подушкой. Так, на всякий случай. Порой он завидует Саше и его планам. Да, их ему придумал тренер. Только у Саши дома вместо овсяных хлопьев стоит «Несквик» — и планы у них с Ильей, конечно, тоже разные. — Делай уроки, Саш. Тебе еще в МГИМО поступать. — А тебе? — взвивается Саша. — А мне пора. Ты, главное, хуй в штаны заправь. Дипломат. Илья не делает домашку уже года два. В его МОУ СОШ по СЗАО никто не против. Он неплохо справляется с математикой, но уже и не вспомнит, что такое десятичные дроби. Илья мог их себе вообще навыдумывать, как образ матери, смотрящей на него с небес. От нее остался один только крестик. Он трясется в вагоне метро, безразлично наблюдая за тем, как мужик напротив в обмазанном высохшей грязью пуховике гладит себя по колену. Илья — красавчик, так уж вышло. Иногда это мешает — мужик не прерывает с ним зрительный контакт всю дорогу. Иногда идет на пользу — наверное, Саша в Илью все-таки немного влюблен. Иначе бы не валился в кровать обессиленный после каждого сеанса «помощи». Илья знает, что вредит Саше, но совесть его почти не мучает. Дома Илья разогревает на сковороде котлету «Купеческую», похожую на мятый брусок, обваленный в песке. И тут на кухню вбегает этот урод. Леха. Его старший брат. Леха прислоняется плечом к холодильнику, формально перекрывая Илье выход. Илья знает, как именно повалил бы его, но почему-то продолжает танец, который у них заведен. Он переворачивает котлету другой стороной и придирчиво изучает подпалину. Воняет печеным картоном. — Че, попидорился с Саньком? — спрашивает Леха, снимая с майки несуществующую пылинку. Илья представляет, как разрывает челюсть брата напополам. Он ездил с мамой в Петергоф. Фигура Самсона впечатлила маленького Илью до тяжести в груди, но он не понимал тогда, что дело было не в золоте и не во льве — вообще не в фонтане. — Сам как думаешь? — Он поднимает взгляд на Леху, успокаивая дыхание. Лопатку он стискивает, пожалуй что, слишком сильно. — Хочешь, чтобы я помер тут с вами? — Да, — без раздумий отвечает Леха. — Но ты, сука, живучий. Заебал. Илья перекладывает котлету на тарелку, добавляя к ней холодный слипшийся кусок макарон из трехлитровой кастрюли. Он съест это. Он точно знает. От котлеты начинает нести картоном раза в два сильнее. Илье давно пора вернуть щеколду на дверь. Постараться ходить на кухню еще реже, но он уже тут, а Леха набычился, склонив голову, будто собрался таранить с разбега. Илья ломал ему ключицу однажды, но Леха так ничего и не понял. А еще он тоже голоден. — Дай ногу, — просит Леха. Он всегда начинает миролюбиво, не то что отец. — Ногу дай. — Перебьешься. — Илья с тарелкой макарон делает шаг к бамбуковой шторе, которая на кухне вместо двери, и Леха играючи преграждает ему путь. — С меня отец уже поел. Спасибо Саше, Илья кое-как пришел в себя после занятий, но у него тренировка вечером. Он не может приехать совсем без сил. Скоро отбор, важно произвести впечатление. Не время лениться. Илья лентяй, конечно, он это знает, но прямо сейчас надо собраться и показать класс. Для начала хотя бы заправиться котлетой. — Ну чуть-чуть, — канючит Леха. Он теперь постоянно разговаривает в нос, а Илья от его тона попеременно то нервничает, то испытывает отвращение. — Дай, блядь, поем. Че тебе, жалко? Сам-то жрешь. Норма-а-ально. Как бы Илья хотел больше здесь не жить. Но уговор есть уговор. Он молчит и тоже смотрит на Леху исподлобья. Ему сейчас нельзя слишком громко дышать и раздувать ноздри — это Леху бесит. Нельзя посылать его напрямую. Илья еле держит себя в руках. У них разница в четыре года. Илья еще школьник. Леха уже безработный. Неизвестно, как ласковый вечно напуганный миром брат превратился в беспринципную сволочь, от которой хочется закрыться на щеколду. Недавно отец снова сорвал ее, чтобы выговаривать Илье сколько и когда захочет. Он порой любит напомнить Илье, что его комната — комната не его, а отцовский кабинет, переданный во временное пользование. И все в нем — не Ильи. И Илья сам — не свой. Тоже отцовский. Однако ничто не мешает ему бунтовать. — Была бы жива мать, — начинает Илья, — Она бы тебя, Лех… Леха быстро взрывается. Его мертвецки бледное лицо идет розоватыми неровными пятнами. Он становится похожим на мухомор, который погладили утюгом и прилепили два глаза. Точно таких же светлых, как у всех у них. — Хули ты понимаешь! — визжит Леха, и жидкие усики над его верхней губой трясутся. — Она как тебя родила, так у нее крыша и поехала. У Ильи ломит в висках. Он уже готов дать ногу, лишь бы Леха успокоился. Он начинает идти на попятную, даже откладывает тарелку, чтобы проще было задрать треники до колена, но Леха все портит. Он говорит издевательски, глядя Илье в глаза: — А ты думал, че тебя папка не любит? Ты ему первую жену сломал, пидрила, фактом своего существования. — «Первую жену»? — вопит Илья, чувствуя, как раздуваются вены на шее, а в голове что-то тяжело бухает. Эта бесцеремонность, эта оглушительная циничность брата каждый раз приводит его в бешенство. — Она и твоя мать тоже! Заходя на кухню, Илья думал, что смертельно устал. Перед тренировкой ему нужно было в очередной раз побираться перед Сашей, хорошо поесть и выделить пару часов на сон. Оказалось, в нем еще оставался остаток силы. Жалкий уголек, который Саше не под силу раздуть. Нет, все-таки он в Илью не влюблен. Саша Илью жалеет. Света, знающая его с детства, — видит насквозь. Но все это не то. Неправильное. Прежде чем Леха успевает хоть что-то сказать, Илья хватает комок макарон и, размахнувшись, впечатывает Лехе в щеку, а потом берет его под горло и трясет. Леха хрипит, цепляясь за его запястье. Он беспомощно хватает ртом воздух, широко раскрыв глаза. Илья утыкается в светлые, выжженные зрачки. Их особо и не замечаешь, но сейчас Илья видит нездоровую бледность кожи и глаз вблизи, когда душит его, и сам себя пугается. Он отталкивает Леху к холодильнику, ловит на лету сползающую со стола тарелку с котлетой и сбегает в комнату, запрещая себе думать о том, как здорово было бы сделать брату еще больнее. Нет. Илья не животное. Он не такой, как они. Леха что-то сипло кричит, но не кидается следом. Чтобы заглушить его вопли, Илья включает переносной черно-белый телевизор, который начинает успокаивающе гудеть. Ролик «Арбат Престижа» закрывает рекламный блок. Хоккейный матч продолжается со второго тайма. Илья вполуха слушает комментатора, — он вообще не собирался смотреть сегодняшнюю трансляцию, — и приоткрывает ящик письменного стола. Русско-английский словарь настолько потрепанный, что Илья не вспомнит, какого на самом деле цвета у него обложка. Может, красная, а может, и синяя. — Хеллоу, май нейм из Илья, — вполголоса начинает Илья, находя в словаре страницу с закладкой. — Ай вонт ту хэв э пропер паспорт джаст ту бриз э литл. Ю ноу, ай вона тейк э ченс ту… Ту… Он никак не может вспомнить слово. Что-то, связанное с конкуром или коньками. — А! — Его лицо проясняется, и он почти шепчет. — Ту конкер май дрим ту стей элайв энд мей би ту би хэппи самдей. Энд олсо хэв э дог. Трансляция вновь прерывается рекламной паузой. Отчаянно беззаботный ребенок показывает игрушку из «Хэппи Мила». Илья берет котлету рукой, потому что не принес из кухни вилку, и жует. Котлета отвратительна в той же степени, в которой Илье не по вкусу секс, не приносящий удовольствия. Ему нравится телесный контакт, определенно, но встречи с Сашей не должны были становиться способом выживания. Свету о таком просить совсем подло. Во-первых, она все-таки девушка, во-вторых, она вот-вот улетит в Бостон, станет совсем крутой, в-третьих, он и сейчас ее не достоин. Со дна ящика Илья наощупь вытягивает папку с пластмассовым, треснувшим от использования бегунком. Брат за стенкой утих. Илья, прислушавшись, открывает папку под бормотание телевизора. Первая статья из его драгоценной коллекции журнальных вырезок — про Шейна Холландера. «Восходящая звезда хоккея родом из Оттавы», — перечитывает про себя Илья. Шейн Холландер… выглядит привлекательно. По большей части за счет того, что напоминает человека с правильным паспортом, правильным дыханием и, возможно, даже с правильной семьей. Илья завидует. И вместе с тем — ощущает притяжение, беззлобное и расходящееся внутри теплотой. Такое можно испытывать лишь к людям, на которых изо всех сил стремишься равняться. Илья гладит фото пальцами, забыв о масляных следах от котлеты, и тут же раздражается из-за собственной неаккуратности. В двери проворачивается ключ. Илья безошибочно определяет этот звук из комнаты сквозь шум телевизора. Он гасит трансляцию и кидается к кровати, с головой накрываясь мятым сбившимся одеялом. Илья надеется, что отец не придет к нему дважды за день — он почти никогда так не делает. Илья надеется, что отец пожалеет его вопреки всему: жадности и презрению, снисходительности, ненависти и — где-то глубоко — своей перед ним вине. Возможно, маме и вправду было плохо после его рождения. Но по-настоящему уничтожил ее отец, и выжженные зрачки тут совершенно ни при чем. Дверь в комнату приоткрывается. В ворсе почти неслышно отпечатываются отцовские шаги, но их все равно можно различить, потому что резиновая основа паласа сгнила и крошится. Под одеялом становится нестерпимо душно. Несколько долгих секунд Илья с отцом ждут чего-то. Отец знает, что он не спит, — считывает это по учащенному сердцебиению, спрятанному в несвежем одеяле. — Ну отдыхай, симулянт, — теплым баритоном посмеивается отец, будто и не было сегодняшнего утра, когда он выпил его чуть не вполовину, а ноги Ильи тряслись прямо в воздухе. — Ветров за тебя опять просил ради Светки. Придется все-таки в НХЛ отдавать, чтоб потом не высказывал, что я тебе жизнь испортил. После тренировки обсудим. А ты спи, лапуля. Спи. Илья забывает, как дышать. Лапулей в раннем детстве его звал только один человек. Отец будто измазал собой и эту часть воспоминаний. Два часа, отведенные на отдых, Илья мрачно ворочается. Он обещает себе пережить отца во что бы то ни стало и, может, однажды взглянуть на него с жалостью, не со страхом. Так же молча Илья выслушивает отцовские наставления перед самым вылетом в Саскачеван. Никто не провожает его в аэропорту, но отец с братом кормятся им так обильно, что Илья вынужден врать ребятам из команды, что в ночь перед рейсом он перепил водки в компании тренерского сына и мучается похмельем. Почти на руках парни затаскивают Илью в самолет. Все часы полета его потряхивает в кресле. Предвкушение свободы сокрушает еле живое тело Ильи, будто в одном долгом эпилептическом припадке. Ему снится мама и непрозрачная папка с журнальными вырезками. Он решается выбросить свою коллекцию лишь перед самым полетом, только бы ее не нашел отец. Илье снится проворачивающийся ключ, который хрустит бороздами в его опустошенном кровотоке. Он спит сутки после прилета и не чувствует бодрости. Год с отцом и братом истощил его. Илья до последнего сомневался, пройдет ли отбор в команду: у него были отличные, но уже не блестящие показатели. Под конец Леха перестал чувствовать меру. Илья положил всю выдержку на то, чтобы дожить до перелета. Теперь он должен им денег. Но не должен себя. В Канаде Илья сперва не знает, как пользоваться свободой, однако природная пылкость берет верх. Через неделю он пробует шутить на иностранном языке, и это звучит чертовски нелепо. С его неуклюжим акцентом — тем более. Он стремится стать душой компании среди группы русских и канадцев, с которыми знакомится. Его зовут странным те и другие, но Илье плевать. Порой грубый и прямолинейный, он знает, как нравиться вопреки. Света шлет ему длинные СМСки на латинице во время московских каникул. Кроме прочего, она передает приветы от Саши. Илье почти стыдно, что он не передает для него ни слова в ответ. Пялясь на стену с напитками в скромном баре под Саскачеваном, Илья размышляет, будет ли скорбеть по отцу, когда тот наконец-то умрет. Кинет ли он символическую горсть земли или плюнет на гроб, утирая замаранный рот тыльной стороной ладони. Илья не знает и не хочет об этом думать. Пока. Шейн Холландер подходит к нему около тренировочной базы, и Илья перестает не только внятно думать, но и говорить. Он годами заучивал, как делать всему миру конкер, но рядом с Шейном Холландером ему не удается даже легкий словесный конкур. Он заваливает большинство препятствий короткой речевой дистанции, неплохо справившись только со словом «окей». Ночью Илья снова и снова прокручивает воспоминание, в котором Холландер предлагает ему рукопожатие. Утром следующего дня Илья проскальзывает на трибуны, чтобы выяснить, как тот ведет себя на льду. Кусая завязку толстовки, Илья следит не столько за игрой, сколько за отдельными движениями глаз и рук, юрким умным перемещением на льду. Холландер не похож на Сашу, не похож на Свету и тех девочек, на которых у Ильи не хватало времени. Возможно, они интересовали его гораздо меньше, чем ему тогда казалось. Восхищение Шейном Холландером не спадает, даже когда Илья самодовольно позирует, показывая пальцем первое место после драфта, в то время как Холландер лишь второй. Тогда Илье кажется, что бегство из дома — пустой мираж. Он так и остался потомственным кровопийцей: к Холландеру его тянет невидимой силой. Илья играет с ним и не может насытиться этой игрой. Он подкидывает спонсорам идею для совместной съемки, потому что не хочет отрывать Холландера от себя даже там, где должен быть один. Позже Холландер заявляется к Илье в дреме между тренировками. Илья с удивлением смотрит длинный сон о морщинке, которая появляется — очень необычно — на щеке, когда тот улыбается с необъяснимой ласковой теплотой. У Холландера есть специальная морщинка счастья! Илья хочет во что бы то ни стало заполучить себе такую же. Пока Илья делает шаги навстречу, особенно ни на что не рассчитывая, у Шейна Холландера просто… встает. И Илья не может поверить, что все так легко. Он в ответ ведет себя заносчиво, пользуясь новообретенной свободой. Своим природным обаянием. Илья отлично держится и не выдает волнения, которое охватывает его, когда он видит Холландера на льду и вне катка, одетым и обнаженным, с влажными волосами после душа и взмокшим лицом в пылу матча, со сжатыми в линию губами. С глазами, то яростными и злыми от цифры «два», то смешливыми, когда перед камерами рядом с Ильей он не в силах держать лицо — и это взаимно. Илья поднимается в номер Шейна Холландера — фортин-тен, он записал цифры на корешке карманного словаря, чтобы ничего не перепутать, — и рассчитывает как минимум на свое тело. Оно привлекательно. Оно должно быть интересно хотя бы вначале. Илья делает вид, что опытен и бесстрашен, ожидая от Холландера отказ. Уточняя у него насчет отказа. Отказ буквально предлагая. Он насмешничает над Холландером, спрашивая, не испуган ли он, но Илья и сам боится. Его физическое состояние впервые за долгое время в порядке. Но одна только мысль, что он вытянет хотя бы крупицу жизни из Шейна Холландера, возвращает его назад, в отцовскую квартиру. Илья не собирается кормиться им, он хочет его — просто так. Холландер в номере четырнадцать-десять сам подходит к Илье, неосознанно протягивая руку, чтобы привлечь ближе. Илья ждет горячую дугу, которая пронзит его тело, впитывая силы Холландера. Ему страшно снова пробудить в себе неутолимую жажду, дойдя до стадии посветления зрачков. Илья задерживает дыхание, прикасаясь к Холландеру первым поцелуем. Он получается мягким и теплым. Илья тянется снова. Поцелуй становится слаще. Голоднее. По привычке он паникует с широкой улыбкой на лице, пока Холландер раздевается и складывает вещи в стопку, стоя перед ним голый и в носках. Илья в восторге от того, насколько Холландер стремится соблюдать порядок. Это выглядит странно и не укладывается в образ из журнальных вырезок. Выходит, Холландер — человек и, кажется, слегка невротик. Илья скидывает подушки с покрывала, сбивая ими аккуратно выставленные кроссовки Холландера. Илья занял его сторону кровати. Холландер медленно приближается к нему, не стесняясь наготы. И он точно невротик: старается при этом смотреть Илье только в глаза. Илью заводит его благопристойная чопорность. — Ух ты, какие уродливые. Что это? — Илья берет сбитый кроссовок за шнурки, вытянувшись на покрывале. — «Рибок». Илья, дразня Холландера, поднимает кроссовок повыше. — Но «Рибок» — отстой, — искренне говорит он. Все годы до того Илья носил паленые «Адидасы», которые изнашивались и рвались, не доживая сезон. К отправке в Канаду отец расщедрился на настоящие «Самба». Скинуть их сегодня перед Холландером, небрежно зацепив пятку носком, стало для Ильи маленькой победой. — Ну, я могу носить только «Рибок». — Плохой вкус? — с сочувствием интересуется Илья. — Контракт. Мама договорилась на полтора года. Это деньги. — И ужасные кроссовки. Стоило оно того? — Не знаю, — пожимает плечами Холландер. — Меня особо не спрашивали. Илья понимающе хмыкает. Горло сжимается — настолько ему хочется снова прикоснуться к Холландеру, но он терпит. В приглушенном свете ламп тот выглядит замечательно. Разве что глаза усталые. На фото из журнала он был повеселее. — Тогда спроси себя сам, — предлагает Илья. — Чего ты хочешь? Медленных поцелуев? Быстрой дрочки? Илья уже понял: Холландеру не с чем сравнивать. Если ему не найдется что сказать, Илья все сам сделает. Но не сразу. Холландеру нужно будет подождать. — А ты? — Холландер не пускается в объяснения — он спрашивает в ответ. Ну и ну. Холландер его что, атакует? Если так, то Илья не знает, как парировать. Он продолжает многозначительно улыбаться, пока фальшивая спесь слезает с него клоками не хуже обоев за польской стенкой дома в Москве. Не может же Илья выложить все как есть: про паспорт и собаку. Идеально, если собака будет компактная и в коричневых подпалинах. Умная. И чтобы Илью любила. Паспорт нужен синий. Это всё. Илья тяжело вздыхает. Для канадца Холландера ничего из его двухэтапной программы реабилитации не заслуживает внимания. И пусть они оба сейчас голые, Илья не готов снимать кожу при нем. Холландер терпеливо ждет ответа. — Меня, — говорит Илья по-русски. — Я хочу, чтобы ты хотел меня. — Не понимаю. — Холландер сдвигает темные брови у переносицы. — Да это пословица такая. — Он врет. — Перевода не имеет. Иди сюда. Илья скидывает последнюю подушку, а после оставляет короткие поцелуи у Холландера на груди. Касаясь его члена, Илья спрашивает, хорошо ли. Холландер соглашается — да, хорошо, — и Илья поражен. Он был старательным с другими, каждый раз, но никогда его не тянуло спросить вслух, как им там, и радоваться короткому кивку. Холландер гладит Илью по плечам и вздувшимся венам на шее своим бархатным темным взглядом. Илья не знает, как будет уходить из номера четырнадцать-десять. Ему кажется, это станет нерешаемым уравнением с десятичными дробями, которые он сам себе навыдумывал. Он снова не в состоянии грамотно формулировать мысли, хотя губы и произносят что-то, от чего Холландер краснеет. Илье нравится щекотать его неврозы. Холландеру от этого приятно — он ведь уточнял. Все тело у Ильи сладко напружинено. Он прислушивается к себе по привычке и замирает, забыв сделать вдох. Под ребрами, набирая силу, гудят волны знакомого жжения. У него вот-вот зазвенят кости, потому что дуга, вечно голодная, всегда настороже, потребует своего. Холландер поднимает вихрастую голову, смотрит доверчиво, придерживая ладонями его бедра. Илья не может от него оторваться. Он помнит, каково это — постоянно забирать чужое, чтобы спастись. Дуга помнит тоже, начинает пульсировать быстрее, и впервые это не вопрос самосохранения. Илья в порядке. Илья сейчас как никогда живой. Ему хочется немного нормальности в чужой Канаде, в тринадцати часах лёта от дома. Он с силой зажмуривается, пытаясь затолкать дугу куда-нибудь поглубже. Заткнуть ей рот, как поступал с ним отец, когда не работали сухие колкие распоряжения. Господи боже, да Илья семнадцать лет тянул лямку в его самодельной казарме. Илью потряхивает от гнева и разочарования в себе, но все, о чем он может думать всерьез, — не заметил ли Холландер. Не понял ли Холландер, что с Ильей что-то не так. Что Илья — не герой газетных вырезок. Он, может, тоже «восходящая звезда», но звезда с отрицательной массой, существование которой ученые так и не доказали. Он мычит от натуги, поражаясь тому, что член у него стоит при этом как каменный. Дуга внутри содрогается, уязвленно и почти обиженно. Никуда она не уйдет, даже если Илья хорошо попросит. Он может отрубить себе палец, однако целый ломоть, бесплотный, но осязаемый, который боролся и защищал его годами, Илье выкорчевать не под силу. Он принимает поражение и перестает давить на дугу. Ему противно менять одну казарму на другую. Чтобы успокоиться, он перебирает все свои непутевые мечты. Илья представляет, как в аэропорту встает в очередь не для прокаженных, как балует несуществующую собаку — до рвотных позывов всех вокруг. Илья добавляет к утешающей картинке и Холландера тоже — пусть тот не просто сосет ему, не просто хочет. Пусть Холландер в конце концов объяснит Илье по-английски емко, как сконструировать себе «би хэппи». Умеют ли невротики быть счастливыми? Илья уверен, что да, просто счастье у них тоже немного нервное. Ему подходит. Ему любое счастье подойдет. Дуга не прошивает его. Теперь она кажется не настолько обжигающей. Илья улавливает легкое прикосновение и не может разобраться, дуга это или ладонь Холландера греет ему стопу, осторожно поглаживая косточку. Живет ли в Холландере своя какая-нибудь дуга? Вряд ли. Илья уверен: в лучшем случае у него там равнобедренный треугольник. Тетраэдр. Правильной формы куб. — Куб, — шепчет Илья и прихлопывает рот рукой. В нем иссякает жажда к Холландеру, кроме той, что спустя несколько минут разрешается легкостью в теле и неловкими смешками. Илья хихикает, морща нос, и растягивается на простыне во весь свой немаленький рост. В уголке его глаз неохотно и будто делая одолжение заламывается едва заметная морщинка.