Контроль

Аластор презирал саму суть интима. Все эти прикосновения, сальные взгляды, пошлые разговоры и лишние трение кожи о кожу. Это всё вызывало дикое отвращение и никак не вызывало приятную негу, была лёгкая реакция тела, но отвращение было так велико, что оно перекрывало любую эрекцию. Но Вокс… Вокс стал самым главным исключением в жизни Аластора. Прикосновения его были пропитаны уважением, признанием и обожанием. Разговоры их были наполнены шутками, театральностью и скрытым смыслом. В своё время, когда Аластор был ещё жив, он планировал совершить призыв демона и получить силу, что бы не мучатся в аду подобно другим грешникам. Но он не успел, застрелили его быстрее. Это унизительная и позорная смерть, которая отразилась в оленьих чертах. В аду, когда он понял что шанс подняться и ничего за эту силу не платить есть, он схватился за тот шанс руками и ногами. Шрамы наполнили тело Аластора, он помнил как его пытались: и пытать, и насиловать, и от того отвращение к демонам стало больше и сильнее, а прикосновения даже к плечу и мимолётные могли закончиться адскими муками для каждого храброго придурка. Вокс стал другим, как именно, Ал не знал, но он был тем, кто научился читать Аластора. Он не трогал первым, ждал благоприятного настроения, был терпелив и приятен. Но никогда его любовь не превышала дозволенного. Он был холодным и собранным, его эмоциональность могла бы быть пороком и минусом, если бы она била напролом, но она окутывала со всех сторон безвыходной ловушкой того, против кого была направлена. А когда он предлагал присоединиться к его идее, создать дуэт и быть вместе, Аластор читал в глаза: Всё, или ничего! Он знал что зависимость Вокса всё равно велика, и либо Аластор сам встанет рядом с ним, будет находиться по близости, верный и открытый. Либо Вокс просто убьёт его, сохранит труп для единоличного использования и любования. И Аластор в любой случае либо будет мучаться, либо будет мучаться но со вкусом. Он согласился веселья ради, но та щенячья верность, что засветилась в чужих глазах сказала больше чем любые слова, который в тот вечер были лишними. И Аластор ощущал веселье и спокойствие, мир шёл своим чередом. Работа в ВоксТек на VA's не была утомительной, особенно когда ему дали особенную роль. Аластор не светил лицом, он работал как серый кардинал, получая свою долю славы в испуганном шепоте толпы и в восхищенном взгляде Вокса. В этом плане Вокс никогда не был голодным зверем, он был созидателем. Он наблюдал за тем, как работает Аластор, не ради вульгарного возбуждения или мечтаний о клетке. Его взгляд был взглядом ценителя: он оценивал метод, чистоту или намеренную грязь исполнения, изящество хватки ножа и безупречную технику. Для Вокса Аластор был шедевром, который он жаждал изучить до последнего пикселя. Но счастье и лёгкость была не долгой. Первые «звоночки» прозвучали тихо: Вокс перестал искрить от едких шуток Радио-демона. Вместо этого он лишь снисходительно хихикал. Затем последовали фразы, которые били больнее любых разрядов: — Повторяешься, любовь моя. — Предсказуемо. — Я ждал от тебя именно этого. Но настоящим набатом стал момент, когда Вокс начал говорить с Аластором в унисон. Стоило Аластору открыть рот для колкого комментария, как Вокс произносил те же слова, с той же интонацией, секунда в секунду. Для Вокса это было поводом для гордости — триумфом алгоритма, который наконец-то полностью просчитал хаос. Для Аластора это стало ужасом. Он понял: его привычное «соглашусь веселья ради» стало его уязвимостью. Вокс начал читать его, как открытый код. И это было смертельно опасно. Аластор начал учиться. Неистово, яростно, качественно. Он перекраивал свою суть, чтобы в следующий раз, когда Вокс приготовится подловить его, реальность дала сбой. Это случилось, когда Вокс, вновь раздавая приказы и делегируя скучную работу, приготовился озвучить за Аластора его протест. Он заметил, как в легкие демона поступил воздух, как дрогнули уголки губ, и начал свою шарманку одновременно с ним: — Ты вновь полагаешься на других, а не на самого се… Но Аластор резко сменил частоту. — Вокс, мне нравится то, куда движется дело. Как думаешь, как быстро сломаются твои работники и когда мне придется взять управление на себя? Вокс осекся. Мир на мгновение замер. Звуковая дорожка, которая должна была совпасть, рассыпалась помехами. И впервые за долгий год Аластор увидел то, чего втайне жаждал: взгляд, полный искреннего, незамутненного восхищения. В глазах Винсента сверкнули настоящие молнии — не программные, а живые. Это превратилось в одержимость — игру умов, где каждый тянул другого за край бездны, чтобы не дать себе засохнуть в предсказуемости Ада. Манипуляции, ритм слога, острые знания — они переплетали свои силы так тесно, что тени Аластора начали искрить паразитарной статикой, а в разрядах Вокса поселилась первородная тьма. И Радио-демон не просто не возражал — он жаждал этой интоксикации. Их близость не имела ничего общего с вульгарной плотью. Аластор ненавидел чужие прикосновения, его кожа была неприкосновенным барьером. Чтобы «взломать» его, Воксу не нужны были ласки — ему была нужна проводимость. Когда холодные силиконовые жгуты проводов оплетают обнаженное тело, Аластор впервые позволяет себе вульгарно ерзать. Он знает: сейчас его сознание и обычное напряжение будет выжжено. Врубается ток. Это не удар, а вторжение. Электричество игнорирует кожу и мышцы, оно прошивает нервные волокна напрямую, имитируя сигналы запредельного удовольствия. Ощущение полной, болезненной заполненности, будто Вокс транслирует себя прямо в его костный мозг. Словно играет не с телом а с самой душой Аластора. Зрение меркнет, сменяясь белым шумом, но слух обостряется до предела: глубокое, рваное дыхание Винсента и треск высокого напряжения. Провода ласкают нервные окончания внутри, заставляя тело выгибаться в конвульсиях, которые невозможно отличить от экстаза. Статичные помехи в горле Аластора смешиваются со стонами, когда ток сдавливает горло и щекочет рецепторы в паху. Его «внутренняя суть» горит; сознание медленно стекает вниз, скапливаясь в тугой, пульсирующий узел. Кожа остается чистой, но под ней — настоящий пожар, выгоняющий на поверхность липкую испарину и багровый румянец. Вокс играет на нем, как на инструменте. Ток затихает, заставляя Аластора едва ли не скулить от внезапной пустоты и «голода» в нервах, то бьет с оглушительной мощью. В этот момент гордость рассыпается цифровым мусором. Остается только имя, сорванное с губ вместе с искрами: — Винсент! У Вокса в глазах мечутся молнии. Он видит, как Радио-демон плавится под его волей. Он знает: когда наступит пик, Аластор превратится в податливую, перегретую оболочку. Сознание вернется к нему не скоро, и в этот час «остывания» он будет принадлежать Винсенту целиком — беззащитный, ищущий тепла и лишенный своей вечной, колючей брони. И в своей непривычной хрупкости он будет прекрасен. Сразу с наступлением конца мир схлопывается. Перестаёт существовать словно исчезает в спышке экстаза. Аластор забывает про гордость, мир, про ту власть и статус, что он строил и к которой выгрызал себе путь самостоятельно. Он больше не Радио-демон. Он — чистое восприятие, запертое внутри раскаленного тела. Аластор теряет связь с реальностью; он не знает, где верх, а где низ, он забывает собственное имя. Его сознание уходит в «безопасный режим», оставляя вместо мыслей только ослепительную белизну. Сразу после оглушительной вспышки и тока, наступает звенящая тишина и холод. Аластора откровенно трясёт и знобит, его зубы стучат друг о друга, а ушки поджимаются вместе с хвостиком — физиологический ответ на перегрузку нервов. Его телу жизненно необходимо тепло, и он, не приходя в сознание, инстинктивно льнет к единственному источнику жара. Вокс не спешит. Он знает: сейчас Аластор — это оголенный нерв. Винсент мягко подхватывает его, помогая сесть к себе на колени. Это движение лишено властности, в нем лишь странная, почти ритуальная нежность. Тело Аластора, еще не отошедшее от конвульсий, инстинктивно льнет к жару Вокса, ища в нем точку опоры. Вокс начинает подготовку — медленно, с кротостью, которая кажется невозможной для демона его статуса. Его пальцы движутся аккуратно, почти благоговейно. Он не настаивает, не требует; он ласкает Аластора так, будто настраивает сверхчувствительный прибор, боясь сбить хрупкую частоту. Довести Аластора сейчас до пика слишком быстро — значит спровоцировать новую перегрузку, вызвать бурю, которая сожжет их обоих. Вместо этого Вокс выбирает глубину и чувствительность. Он наблюдает за тем, как затуманенный взгляд Аластора медленно фокусируется на нем, как в этих глазах плещется абсолютное, беззащитное доверие. Это интимность иного порядка: здесь нет места борьбе, только мягкое, тягучее слияние, где каждое движение Вокса — это обещание безопасности в этом бесконечном океане белого шума. Это самый интимный секс, который можно вообразить: медленный, чувствительный, направленный на то, чтобы согреть и вернуть Аластора к жизни, не тревожа его забытья. Вокс смотрит в эти пустые, доверяющие ему глаза и чувствует, что в этот час весь остальной Ад перестал существовать. Статус СЕО, Вокс.Тек, Ви, всё это с гордостью и уверенностью можно послать к чёрту, внимания достоин только он. Только Аластор. Для него в этом нет грязной похоти; это чистый восторг творца и созерцателя. Он наблюдает, как зрачки Аластора расширяются, становясь незрячими, как его вечная улыбка мягко оседает, открывая лицо, которое не видел никто в Аду. Это момент высшего доверия, скрытого за технической необходимостью. Он льнет к Воксу, ища спасения от внутреннего озноба в его лихорадочном механическом тепле. Аластор ведет лицом по плечу Винсента, трётся лбом. Это не осознанная ласка, а слепой инстинкт: Аластор неосознанно ищет тепло, подобно слепому котёнку. Его тело лихорадит и он дрожит, от того готов нырнуть в тепло Вокса целиком, забыв что ненавидит прикосновения. Его когти невольно вонзаются в спину Вокса, оставляя рваные борозды на дорогом металле и коже — не из желания причинить боль, а отчаянно, как утопающий цепляется за единственный плот в штормовом океане статики. Каждая царапина — это безмолвное «не отпускай», «держи меня», пока сознание еще окончательно не остыло. И Вокс держит, аккуратно и верно, самостоятельно насаживая того на себя, он не ощущает удовольствия от трения, не так сильно как от помутневшего взгляда Аластора. От доверия. Их финал слишком сакрален и болезненно-чуток, чтобы называть его простым словом «оргазм» или «кончили». В момент пика Аластор упирается лбом в теплый, гудящий экран Вокса, и когда их взгляды встречаются, пространство между ними сворачивается в тугую петлю чистого нефильтрованного удовольствия. Это невидимая связь, прочная, как высоковольтный кабель, вплетающая их сознания друг в друга. В этот миг нет «я» и «ты», есть только общее «мы», от которого у обоих на мгновение замирают сердца. Вокс оставляет на нем метки своего присутствия — багровые следы укусов, отпечатки пальцев на бедрах и липкую грязь их общей разрядки. Но он делает это лишь для того, чтобы позже совершить обряд очищения. В ванной, окутанной густым паром, Вокс становится предельно бережным. Он собственноручно смывает следы ночи, мягкой мочалкой и пеной проходясь по бледной коже Аластора. Теплая вода возвращает телу чувствительность, а Вокс, словно реставратор, смывает хаос, оставляя Аластора девственно-чистым, обновленным. Когда они наконец оказываются под одеялом, озноб отступает. Сознание Аластора медленно, по крупицам, возвращается в привычное русло, но барьеры еще не успели восстановиться. Он всё еще нуждается в этом механическом тепле. Радио-демон лежит почти под боком у Вокса, доверительно прижавшись щекой к его плечу. Его длинные пальцы лениво и невесомо ведут по груди Винсента, вырисовывая на металле и коже только ему одному понятные узоры — тихую благодарность за этот час тишины в голове.