Код (кххх): ¡No pasarán!

Где-то слева залаяла собака. Или не собака, а разоравшаяся сигнализация – здесь, в этой сраной заброшенной промзоне, все звуки смешивались в один протяжный вой гниющих машин и мертвых стен. Бетонная крошка противно хрустела под подошвами, норовя выскользнуть из-под ног и отправить мордой в грязь. Сан бежал первым, держа ствол на уровне глаз, сканируя взглядом проемы окон, темные дыры дверей, горы мусора, за которыми вполне могла прятаться смерть. Позади из последних сил бежал Минги. Он не жаловался, только сцепил зубы так, что желваки ходуном ходили под тонкой кожей, и продолжал переставлять ноги. Левая штанина, там, где осколок гранаты пропорол ткань и плоть, набухла и противно липла к бедру при каждом шаге. – "Объект чист", – голос аналитика в наушнике еще час назад звучал уверенно, – "Максимум трое охранников, схема вам скинута. Заберете диски и домой. Прогулка". Прогулка, блять. Сан сплюнул горькую слюну. Вкус пороха и собственной злости металлом осел на языке. Тогда они зашли тихо, по-кошачьи. Минги снял первого охранника у входа, подкравшись со спины и зажав рот ладонью. Тот даже пикнуть не успел, только дернулся и обмяк, падая вниз. Сан прикрывал, чувствуя спиной движение напарника, его выверенную, хищную грацию. Работали они как единый механизм, даже дышали, кажется, в такт. Внутри пахло машинным маслом и сыростью. Западное хранилище нашлось быстро, диски – еще быстрее. Сан уже прятал их в подсумок, когда Минги краем глаза уловил движение. Тень в окне. Не одна. Три, четыре... – Сан... пиздец, – выдохнул он одними губами. А потом полыхнуло. Грохот гранаты, заброшенной откуда-то снаружи, разорвал тишину на тысячу осколков. Чхве рванул в сторону, увлекая Минги за собой, но было поздно. Солдат дернулся, вскрикнул коротко и схватился за бедро. Кровь хлынула сквозь пальцы мгновенно, заливая штанину, руки, бетонный пол. – Минги! – Бежим, – прохрипел тот, поднимаясь, – Твою мать, Сан, бежим, я сказал! Им нужно выбираться. Что остается, ведь дела и так паршивы. Они мчались вперед, стреляли навскидку, не целясь, просто чтобы отбросить преследователей назад. Пули выбивали крошку из стен, визжали рикошетом, и Чхве чувствовал, как уходит время, как уходит кровь из тела напарника, как уходят шансы с каждой секундой этого безумного, бесконечного бега. В ушах стоял звон, перед глазами – красная пелена. Этот чертов заброшенный цех в чистом поле смердит плесенью, да сырым бетоном с ржавчиной, и Сан уже мечтает потерять всякий намек на обоняние, лишь бы прекратить этот запах ощущать. Где-то сверху монотонно капает вода, разбивая тишину на равные промежутки. Он не помнил, как они оторвались. Просто в какой-то момент понял: тихо. Как им вообще удалось это сделать? Чхве не знает. Он быстро запирает дверь просторного складского помещения, и только после того, как подпирает ее множеством ржавых ящиков – выдыхает облегченно. Минги стоял у стены, усмиряя тяжелое от бега дыхание и стараясь перенести вес тела на здоровую ногу. Его колени отчаянно подкашиваются, лицо почти белое, на лбу испарина, но взгляд острый, цепкий, все еще сканирует периметр. – Снимай штаны. – Чего? – Сон вскинул бровь, пытаясь сообразить, ослышался ли он, но Сан уже расстегивал свой подсумок, доставая индивидуальный перевязочный пакет и заветный тюбик клея БФ-6. – Снимай, говорю. Осмотрю рану. – Херня. Замотаюсь, когда вернемся. – Сними штаны, сядь и дай мне посмотреть, – он говорил ровно, спокойно, тем самым тоном, который не терпит возражений. Тем же, которым он отдавал приказы подчиненной группе, – Пока я не сорвал их силой. Минги дернул уголком губ, то ли усмехаясь, то ли пытаясь скрыть нервозность. Конечно, он знал, что когда Сан включает режим "заботливого старшего", спорить бесполезно. Это сравнимо с попыткой остановить лавину голыми руками. Очень добрую "лавину", что так старается выглядеть устрашающе. Как же не подыграть ей? – Ты зануда. – выдохнул Минги, но послушно опустил руки на кожаный ремень тактических штанов. Неторопясь, стянув ткань вместе с термобельем, насквозь пропитанным кровью, он сел на пол, оставшись в одних боксерах. Рана зияла немного выше колена, на внутренней стороне бедра. Осколок прошел глубоко, но вонзиться с концами не сумел, оставив после себя рваный разрыв. Чхве опустился прямо перед ним. В тенях склада бархатная кожа Минги казалась еще бледнее... вот черт. "Херня"? Так он сказал? "Замотаюсь, когда вернемся"? Войди осколок хоть немного глубже – повреждена была бы бедренная артерия, а это максимум десять минут до смерти от кровопотери. Ему просто повезло, что до нее не достало. Кровь медленно рвется наружу, по телу блондина проступает холодный пот. Жгутом перетянув бедро, Сан принялся зажимать края плоти, прекращая поток. Он старался двигаться быстро, уверенно и профессионально. Очень старался. Но пальцы все равно нервно содрагались, а взгляд расфокусировался, улавливая больше деталей: тремор в теле, сжимающиеся кулаки, тихие стоны. – Больно? – голос звучал хрипло. – Нормально, – ответил сквозь зубы Минги, смотря куда-то в сторону на груду мусора у стены, и упорно делая вид, что происходящее его совершенно не касается. Смочив тампон спиртовым раствором, брюнет приступил к дезинфекции. Сон дернулся, выдохнув что-то нечленораздельное, и в темноте помещения этот звук показался слишком громким. – Сиди смирно, – буркнул старший парню, и так с силой вжимавшемуся в стену, словно с намерением стать ее частью. Наконец, в ход пошел клей, что приятно холодил пальцы, быстро застывая на них пленкой. Очистив кожу от крови и влаги спирта, Сан наносил его толстым слоем, в надежде "запаять" ранение понадежнее. Мягкие касания отдавались дрожью и мурашками где-то по влажному позвоночнику. Принявшись мотать жесткую марлю вокруг бедра, старший задержал дыхание, словно боясь, что Минги услышит, как бешено колотится его сердце. – Готово. – выдохнул он, затягивая финальный узел. Но руку не убрал. Пару секунд. Всего пару лишних секунд пальцы лежали на бедре напарника, впитывая его тепло. Тот медленно перевел взгляд с мусорной кучи обратно на Сана, и в полумраке его глаза странно блестели. – Насмотрелся? – спросил он тихо, без обычной насмешки. Проклятье. Чхве отдернул руку и поднялся резко, словно ошпаренный. – Одевайся. – кинул он, подходя к грязному, мутному, треснувшему в парочке мест окну. Внутренний двор заброшенного склада оставался тих и безмятежен. Ничто не предвещало появление противников. Чудо. За спиной послышался шорох натягиваемой обратно ткани. Сан молчал, думая о том, что БФ-6 пахнет спиртом и, почему-то, детством. О том, что Ёсан непременно вызовет его к себе в кабинет. О том, что отчитает его по полной за все риски. И о том, что он и дальше будет делать вид, словно в его груди ничего не сжимается. Когда Минги подошел хромая и хлопнул его по плечу со словами "спасибо, док", Сан лишь кивнул, не оборачиваясь. В ушной гарнитуре раздалось шипение. База наконец вышла на связь, сигнал появился. Чхве медленно и тяжело выдохнул. – Двойка, прием, – голос Сонхва звучал сухо, упорно пробиваясь через помехи, и раздраженно от того, что командный центр, вероятно, потерял кучу времени, пытаясь прорваться к бойцам, – Доложите обстановку. – Оторвались, укрылись, – отчитался старший, удивляясь тому, как ровно звучит его собственный голос. В нем даже не улавливается гнев от факта, что неверные данные разведки чуть было не стоили им жизни, – Диски у нас. Минги ранен. Требуется эвакуация. – Пиздец, родные, всем в аналитике пиздец, я обещаю, – низкий, хриплый тембр главы связи сейчас больше походил на звериный рык, – Подкрепление уже прибыло на место, здание штурмуют. Машина ждет вас у северного выхода. Сан стоял у окна неотрывно наблюдая за тем, как во дворе колышется мусорный пакет, застрявший в кустах. Ветер трепал его, и пакет то вздымался, то падал обессиленно, будто никак не мог решить, хочет он быть свободным, или уже сгнить наконец под забором рядом. Минги стоял поодаль, прислонившись плечом к холодной, покрытой россыпью трещин стене, и возился с оружием. Лязг затвора, щелчок магазина – звуки, которые Сан знал лучше собственного пульса. Лишь только по ним он мог бы определить, какую модель Минги перезаряжает сколько патронов осталось, злой он или спокойный. Сейчас – спокойный. Даже как-то слишком. Взгляд младшего то и дело скользил по Чхве, задерживаясь на багровых пятнах собственной крови, что плотно впиталась в ткань его формы. – Донести? – холодно произнес Сан, не позволяя себе повернуться в его сторону. Наблюдать за несчастным куском целлофана сейчас ощущалось правильнее. – Доползу. – Славно. Темный коридор встретил их эхом раздававшейся в другом корпусе стрельбы. Зачистка работала активно, "двойки" стали медленно продвигаться вперед. Минги не позволял себе хромать в полную силу, но Чхве видел эту борьбу. Видел, как он переносит вес, как сжимает челюсти, как слабо морщится, вышагивая следом. Упрямый. Упрямый, "всесильный" дурак. Сан сбавил шаг, делая вид, что проверяет углы и сканирует периметр, давая Минги возможность не отставать от него, сохраняя достоинство. И перед кем он пытается выделываться? Ради чего? Сану просто следовало закинуть этого придурка себе на плечо насильно. Наконец, двери северного выхода показались за поворотом. Улица встретила их запахом прелой листвы, сырого асфальта и пороха. Серое небо низко нависало над пустырем. Машина стояла ровно там, где обещал Сонхва – старый штатный Паджеро с тонированными стеклами, кое-где покрытый едкой ржавчиной, прошел с ними огонь и воду, но ни разу не подвел в службе. В отличие от отдела разведки сегодня – будь он неладен. Задняя дверь оказалась заранее приоткрыта. Юнхо сидел за рулем, опустив стекло и положив локоть на раму. В зубах – незажженная сигарета, на лице – та самая маска спокойствия, которая обычно предшествует мрачным новостям. – Живые? – спросил он, скользя по бойцам взглядом. – Живее всех живых, – Минги первым нырнул в салон, тяжело опираясь на дверь и практически заваливаясь на заднее сиденье. Сан сел рядом. Возможно, ближе, чем следовало, но если бы он сел на переднее – это выглядело бы как побег, а Чхве Сан ни от кого не бегал. Только от самого себя. Двигатель тихо прорычал, кузов резко содрогнулся, и Юнхо вывернул руль влево, дергая передачу. Покрышка вцепилась в серую ленту дороги, унося бойцов прочь от проклятого, заброшенного цеха. За окнами поплыл пустырь, однотипные коробки гаражей, ржавые заборы и тоскливые тополя, потерявшие листву. Чон вел плавно, мягкая подвеска внедорожника "глотала" неровности старого, разрушающегося асфальта, не давая пассажирам подпрыгивать на кочках. Асфальту этому, кажется, больше лет, чем им, но в такой дали от города это совсем не удивительно. Сигнал здесь откровенно херовый, и опоры волоконно-оптической линии связи вдоль трассы даже не пытаются делать ее лучше. – И радио, блин, не послушаешь... – с обидой в голосе бубнит водитель, но после переводит взгляд в зеркало заднего вида, ловя уставшие лица, – Диски у вас? – У меня, – отозвался Сан, похлопав по подсумку, – Чистая работа была бы, если бы разведка не подставила. – Слышал уже, – Юнхо хмыкнул и наконец закурил, приоткрыв окно. Свежий воздух ворвался в салон, разгоняя запах пыли и табака. – Ёсан рвет и мечет. Вызвал аналитиков на ковер. Говорят, разбор полетов будет жестким. – Я счастлив, что пропущу это шоу. – Минги откинулся на подголовник, с ухмылкой прикрыв глаза. Сан покосился на него. В профиль, при тусклом свете, пробивающемся сквозь тонировку, парень казался почти безмятежным. Только пальцы левой руки, сжимавшиеся на кобуре с любимым Beretta 92, выдавали в нем скрываемое напряжение. Водитель тихо выдохнул, а после вновь поднял глаза. – Как нога, Сон? До медика тебя на спине тащить придется? – Боюсь, твой любимый медик нам не простит. – он оторвал затылок, с дразнящим вызовом заглядывая в черные глаза в отражении. Юнхо хищно улыбнулся в ответ, стряхивая пепел в окно. – А быть может помощь "моего" медика тебе и не понадобится. Думаю, Сан отлично тебя подлатал. – Будь уверен. – произнес он с наигранным придыханием. – Детский сад. – отчеканил Чхве, отворачиваясь к окну. Дорога заняла сорок две минуты. Здание базы, огибаемое высоким бетонным забором, встретило их привычной проверкой удостоверений на въезде и холодной серостью. Машина нырнула в подземный паркинг. Свет люминесцентных ламп выбеливал лица, делал тени резкими и глубокими. Эхо двигателя еще несколько секунд перекатывалось под бетонным потолком, отражаясь от колонн и машин, стоящих ровными рядами, будто солдаты на строевом смотре. Когда мотор заглох, тишина накрыла пространство плотным куполом, нарушаемым только редким капаньем воды где-то в глубине вентиляционных шахт. Юнхо задержал руки на руле. Очередная сигарета в его зубах дотлела почти до фильтра, разнося едкий, противный запах дыма по машине. Сан поморщился, выдыхая рывком. – Разве Уён не читал тебе нотации о вреде никотина? Водитель саркастично хмыкнул, открыл дверь и выходя кинул окурок в лужицу у колеса. – Делать ему нечего. Задние двери распахнулись следом. Холодный воздух подземного уровня ударил в нос ароматами моторного масла, металла и резины. Чхве быстро выпрыгнул наружу и, обойдя транспорт спереди, направился к Минги, что осторожно выкарабкивался, стараясь не напрягать левую ногу. Наконец, когда он поставил ее на бетон, стало кристально ясно, что держится этот идиот на чистом упрямстве. Плечи напряжены, челюсть сжата, а дыхание медленное и слишком старательно контролируемое. Протянутую руку помощи от напарника он, конечно же, принять отказался, на что тот лишь устало закатил глаза. Юнхо захлопнул багажник и подошел, протягивая раненому костыль. – Медблок. – Спасибо, капитан очевидность. – Тебя ждут, – спокойно продолжил Чон, – Ему уже доложили. Вот теперь младший скривился действительно искренне, и Сан почти услышал, как в его голове прокручивается цепочка последствий. Уён был... специфичным медиком. Он лечил отлично, этого никто не отрицал, но делал это с таким количеством комментариев, сарказма и подозрительного внимания, что солдаты часто начинали жалеть о том, что вообще обратились к нему. Юнхо, очевидно, уловил причину его нервозности, от того сделался еще более ехидным. – Не волнуйся, – сказал он с максимально невинным выражением лица, – Он обещал быть нежным. Минги посмотрел на него так, словно прикидывал, можно ли пристрелить водителя прямо здесь, а после списать это на боевой стресс и аффект. – Если он хоть что-то скажет про швы, – прошипел он, – Я положу его спать. – У тебя вся форма в крови, Сон. Он скажет, – вдруг улыбка Юнхо стала шире, злее, – Но ты попробуй. Попробуй ему хоть что-то сделать.

***

Кабина лифта медленно ползла вверх. На табло лениво сменялись цифры этажей, гудел механизм, лампа под потолком едва заметно дрожала. Второй. Третий. Ну и нахера было делать лазарет так высоко? Наверное, чтобы у бойцов с тяжкими ранениями было больше шансов сдохнуть по пути в операционную? Минги не знал. Железные затворки наконец разъехались, открывая ему обзор на белоснежный, вылизанный до скрипа пятый этаж медблока. Блондин замешкал и на секунду задумался, имеет ли право осквернять его своим появлением, но медсестра, что стояла у поста ресепшн поодаль, уже подняла на него глаза, отрываясь от монитора. – Минги-щи. Живой? – К сожалению, – усмехаясь, произнес он, хромая наружу, – Отлично выглядишь, Ниннин. – Отставить. – ни одна мышца на ее прелестном личике не дрогнула, голос звучал твердо и парня этот контраст позабавил, – Доктор Чон заждался. – Передай моим врагам, что я умер достойно. Помещение медпункта в конце коридора встретило его стерильностью, от которой у Минги всегда немного холодело в груди. Нет, не от страха, скорее от этого равнодушного, безличного порядка, будто здесь не людей лечат, а механизмы чинят. Белые стены, белый потолок, белые шкафы с прозрачными дверцами, за которыми ровными рядами выстроились упаковки бинтов, коробки с перчатками и разноцветные блистеры таблеток. Все на своих местах, все подписано и идеально. В воздухе пахло спиртом, хлоркой и еще чем-то неуловимо медицинским, отчего немного першило в горле и хотелось вдыхать реже, лишь бы не наглотаться этой мешанины ароматов внутрь. Лампы ровно гудели, заливая пространство холодным, белым светом. Под ним было видно каждую пылинку на гладких поверхностях, каждую трещинку на плитке, каждую пору на собственной коже. От этого света хотелось спрятаться, зажмуриться, и Минги почти заставлял себя держать глаза открытыми. Уён сидел за столом. В окнах за его спиной чернела глухая стена соседнего корпуса. Тонкие пальцы двигались быстро, печатая что-то на ноутбуке, и лишь только клацанье клавиш нарушало тишину. Белый халат сидел на нем так, будто был сшит специально для него – ни одной лишней складки, ни одного пятнышка. Даже его темные волосы уложены с той аккуратной небрежностью, которая на самом деле требует зеркала и времени, но Уён предпочитал делать вид, что это выходило случайно. Минги задержался в дверях на секунду, опираясь на костыль, и позволил себе просто понаблюдать. Чон работал с той же отстраненной сосредоточенностью, с какой, наверное, когда-то препарировал лягушек в университете – без эмоций и лишних движений, только холодный, профессиональный интерес к тому, что происходит под пальцами. Иногда солдату казалось, что этот человек вообще не испытывает эмоций, или просто научился прятать их так глубоко, что они перестали существовать в пространстве этого измерения. – Долго будешь стоять? – не поднимая глаз, спросил тот наконец ровным голосом, – Раздевайся, садись на кушетку. Времени у меня не вагон. Сон усмехнулся, отталкиваясь от дверного косяка, и захромал внутрь. Глухой стук костыля звучал по кафелю, и каждый шаг отдавался в бедре тупой, ноющей болью, которая заставляла сжимать зубы сильнее. Он опустился на край кушетки и та противно скрипнула под ним, обтянутая плотной медицинской пленкой. – Здравствуй, Уён. Я тоже скучал, – сказал он, расстегивая ремень. Пальцы слушались плохо, сказалась усталость, откат адреналина и то противное мелкое дрожание в мышцах, которое всегда появлялось после боя, когда организм наконец понимал, что можно расслабиться. Медик не ответил. Он поднялся из-за стола, подошел к раковине и принялся тщательно, с какой-то ритуальной медлительностью вымывать руки. Минги смотрел, как струится вода по его худым кистям, как он вертит ладонями, мыля каждый сантиметр, как споласкивает кожу и тянется к бумажным полотенцам. В этом процессе было что-то гипнотическое, Уён умел даже обычное мытье рук превращать в процедуру, за которой хотелось наблюдать. Штаны вместе с термобельем медленно сползли вниз к лодыжкам. Пленка под голыми бедрами казалась ледяной. Он дернулся, но не подал виду, только сжав челюсть плотнее, и уставился в стену напротив, рассматривая плакат с изображением человеческого скелета. Тот смотрел на него пустыми глазницами, скалился идеальными зубами, и в этом было что-то ироничное. Живой, теплый, дышащий Минги сидит перед изображением смерти, и смерть эта разбирает его на атомы своим равнодушным, анатомическим взглядом, хотя могла бы настигнуть его душонку еще пару часов назад. Уён подошел тогда, когда Сон уже считал нарисованные ребра и сбился на двадцать третьем. Остановившись в шаге от кушетки он склонился, разглядывая бинты на бедре с тем же отстраненным интересом, с которым разглядывал бы новый вид бактерий под микроскопом. В работе Чон почти никогда не носил маску, с недвусмысленным похуизмом объясняя это тем, что нужды в такой защите нет, если пациент хотя бы не чихает кровью. Когда он присел перед раненым на колени, Минги старательно прогнал подступившее желание улыбнуться от мысли, что оружейник Чонхо, с которым они были в близких отношениях, наверняка пошутил бы, что у Сона сегодня счастливый день. Пальцы у Уёна были холодными. Такими холодными, будто он только что держал в руках кусок льда, а не тщательно мыл под теплой водой. Окровавленные бинты покинули округлое бедро, и когда врач легонько, почти невесомо коснулся кожи вокруг раны, Минги дернулся. Не от боли, скорее от неожиданной чувствительности. Воин стал забывать, какого это: зарабатывать что-то посерьезнее ушибов и царапин. – Чхве постарался? – спросил док наконец. – Судя по твоему тону, постарался он плохо. – хрипло давит пациент, пытаясь не дергаться под умелыми руками. Уён поднял на него взгляд поверх очков. В глазах мелькнуло что-то, напоминающее усмешку или снисхождение, но тут же пропало, скрывшись за привычной маской равнодушия. – Ты бы видел, как он в полевых условиях аппендицит вырезал лет пять назад, – сказал он, возвращаясь к осмотру, – Тогда бы понял, что такое "постарался плохо". Тот солдат до сих пор ему являться в кошмарах должен, но почему-то не является. Говорит, шрам красивый получился. Люди бывают странные. Он осторожно ощупывал отекшую плоть вокруг, и Минги чувствовал, как под чужими пальцами пульсирует его кровь. – А это, – продолжил Уён, кивнув на ранение, – цветочки. Края стянул плотно, клей залил правильно, и если б ты ногой не продолжил наплевательски пользоваться, то и сейчас крови бы не было. Короче, чисто. Но неаккуратно. Торопился он, видимо. – Мы кое-как оторвались от преследования, – усмехнулся Минги, откидываясь назад и упираясь ладонями в кушетку, – Представь себе, не до эстетики было. Да и не донес бы он меня. Поднявшись Уён прошел к шкафу, и достал оттуда свежие бинты, антисептик, шприц и иглу с нитью. Вся смелость и задор Сона мгновенно улетучились. Он заметнее напрягся и во взгляде промелькнула немая мольба. – Скажи, что можно обойтись без этого. – Никак нет, принцесса. Потерпишь. Вот же блядство. Откровенно заебавшиеся глаза раненого, в попытке абстрагироваться от ситуации, принялись судорожно исследовать потолок. В углу у окна темнела трещина – единственный изъян в этой стерильной идеальности. Блондин смотрел на нее и думал о том, что года два назад она точно была меньше. И почему Уён ее до сих пор не заделал? Наверное, потому что она не мешает ему работать. Наверное, потому что он старался не замечать того, что не относится к его профессиональным обязанностям. Руки медика вновь коснулись его бедра. Холодная вата, пропитанная спиртом медленно скользнула по бледной коже, стирая кровь и снимая клей. Пальцы плотно смыкали края раны, не давая плоти окончательно разойтись. Шприц с лидокаином несколько раз вонзился вблизи от разрыва, сначала обжигая чувствительные мышцы вливаемой жидкостью, но через мгновение вовсе отключая намек на любое восприятие тактильных ощущений. Тело Минги охватил мелкий тремор. – Всего несколько швов, – словно в, явно нерабочей, попытке утешить произнес врач, силой удерживая дрожащую ногу, – А завтра мы вновь проведем осмотр. Сон лишь фыркнул, судорожнее обводя дурацкую трещину взглядом. Она раздваивалась у самого края, расходилась тонкими усиками в разные стороны, и в этом было что-то завораживающее. Как нервная система, как кровеносные сосуды, как то, что Уён, наверное, видел каждый день. – Не слышу утвердительного ответа. – прозвучал строгий голос. – Да-да, так точно. – Минги мычал, сильнее впиваясь пальцами в поверхность кушетки. Жар воспаленной кожи и ощущение движения иглы внутри бедра были отвратительными. И все же одна мысль его утешала: хорошо, что Сан не увидел раны сразу. Тогда бы он, конечно же, остановился, полез проверять, и, быть может, замешкался на секунду, которой оказалось бы достаточно, чтобы пуля врага нашла его, а не стену за его спиной. Они действительно живы чудом. – Терпи. – буркнул медик, плотно затягивая второй шов. – Никакой пощады... Мог бы и пожалеть раненого. – выдавил усмешку блондин. – Жалость – не моя специализация. Моя специализация – не дать тебе загнуться от кровопотери и сепсиса. Справимся с этим – будешь жалеть себя сам. Наконец, когда шестой шов был готов, настал этап заматывания. Уён даже бинтовать умел так, что в этом процессе чувствовалась какая-то холодная, отстраненная эстетика. Ни одного лишнего движения, ни одного сантиметра, пропущенного или перетянутого, будто он не ногу бинтовал, а создавал произведение искусства, такое же стерильное и безжизненное, как все вокруг. – Готово, одевайся, – вскоре объявил он, – Если поползет температура – сразу меня зови. Без геройств. Только покой. Воин взглянул на свою ногу. Замотано безупречно, плотно, ровно и аккуратно. Белая марля лежала слоями, как на картинке из учебника. Красиво. Даже поразительно. – Спасибо, – сказал он коротко, сползая с кушетки. Сон натянул ткань формы обратно, поправил ремень и по привычке проверил, на месте ли кобура и нож. Жест этот скорее автоматический, чем необходимый, ведь все оружие у него изъяли еще на входе в основное здание базы, но тело все равно выполнило привычный ритуал. Уён тем временем уже вернулся за свой стол, и подтянув к себе ноутбук, снова принялся что-то печатать, будто Минги в кабинете больше не существовало. Звучали короткие удары о пластик, складывающиеся в тихий механический ритм, в котором не было ни раздражения, ни усталости. Иногда Минги казалось, что Чон мог бы работать и в морге с тем же выражением лица, но нет, он бы не мог работать в морге в принципе, уж больно молчаливый там контингент. Скука – одним словом. – Уён-а. Клацанье клавиш не прекратилось. – Мм? – Ты когда-нибудь улыбаешься пациентам? Врач остановил пальцы над клавиатурой, но головы не поднял. – Когда пациенты перестают вести себя как идиоты. Минги тихо усмехнулся, переводя часть веса обратно на костыль. – Даже шанса мне не даешь. Красивые, завораживающие своей асимметричной формой глаза, наконец устремились в его сторону. – Завтра повторный осмотр, – повторил он спокойно, – Учти, если я узнаю, что ты с такой ногой скачешь по базе, я лично переломаю тебе вторую. Чтобы симметрия была. – Как заботливо с твоей стороны. – Я не шучу, Сон, – уголки пухлых губ потянулись вверх, не имея за собой никакого подобия доброй эмоции, – Не рыпайся. Ёсану я сам доложу. Улыбнулся таки. Просто по-своему. – Можешь не утруждаться, – в тембре Минги скользнуло что-то минорное, – Уверен, Сан уже доложил и меня, скорее всего, ждет ковровая дорожка из матов в кабинете командования. Уён молчал, о чем-то задумавшись. Солдат уже сделал шаг к двери, когда голос медика остановил его: – Слишком близко к бедренной артерии. Сан все сделал правильно. Еще несколько миллиметров – ты бы мог ехать до базы двухсотым грузом. Думай об этом, когда в следующий раз решишь рисковать. Минги обернулся. В глазах Уёна за толстыми стеклами очков плескалось что-то, чему блондин не мог подобрать названия. Не тревога или сочувствие, а скорее, усталая констатация факта. – Я запомню, док, – выходя кинул Сон, и дверь за ним закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Он прислонился к стене спиной, закрыл глаза и выдохнул. Дрожь от усталости, от боли, от этого странного разговора все еще бежала по телу. Или не от этого. Или не только от этого. В груди, где-то глубоко, жило тепло чужих пальцев на голой коже. Теплых пальцев. Не холодных, как у Уёна. Теплых и чуть дрожащих. Минги мотнул головой, отгоняя наваждение, и захромал вперед. Он даже не заметил, что улыбается. Коридор медблока встретил его все той же тишиной, только теперь она казалась не давящей, а словно убаюкивающей. Видимо, сказывалась усталость и остаточное действие лидокаина, который делал мир чуть более ватным, чуть менее колючим на ощупь. Костыль постукивал по кафелю, и этот глухой, ритмичный звук отдавался где-то в затылке, смешиваясь с гулом белых ламп. Медсестра не смотрела в его сторону, будучи слишком занятой перебиранием каких-то бумаг. Свет монитора очерчивал ее лицо снизу, делая его мягче, будто "домашнее", и, наверное, именно поэтому солдат решил, что имеет право на небольшую провокацию. – Ниннин-а, и все-таки ты самая красивая женщина на этой проклятой базе. Минги ценил эстетику, ценил прекрасное и всегда обозначал то, что его взору приятно. Но Минги – лжец, и с женщинами, в свои-то двадцать шесть, не был никогда, хотя очень старательно поддерживал образ опытного сердцееда. Сан, например, за столько лет совместной службы бок о бок, давно его байки раскусил, поэтому лишь глаза закатывал устало, в очередной раз слушая его умопомрачительные истории о похождениях с гражданскими элитными леди, что так падки на военных. Медсестра Ниннин, безусловно, до слез красива, но признаться даже себе самому в том, что широкие плечи Чхве его будоражат куда больше, чем ее тонкая талия, Минги трудно. – В следующий раз попрошу доктора Чона проводить твое лечение без анестезии. Лидокаин плохо на тебя влияет. – безразлично отозвалась девушка. – Как ты жестока, – вздохнул он, прижимая свободную руку к груди в театральном жесте, – А я ведь чуть не погиб сегодня. Думал о тебе в последнюю минуту. Ниннин даже не подняла глаз, продолжая водить ручкой по графам какого-то журнала, и тонкий серебряный браслет на ее запястье тихо позвякивал в такт движениям. – В последнюю минуту, значит, – протянула она без тени интереса, – А в предпоследнюю о чем думал? Воин хмыкнул, перехватывая костыль поудобнее. Ладонь немного скользила от выступившего пота. Видимо, ватная отстраненность начинала отпускать, возвращая телу привычную тяжесть и неловкость. Он сделал еще шаг, потом второй, намереваясь просочиться мимо ее поста к лифту, пока не начались расспросы о самочувствии и стандартные медсестринские нравоучения, но Ниннин, словно почувствовав его маневр, все-таки подняла голову. Свет монитора теперь падал иначе, выхватывая холодную синеву в ее взгляде, и почему-то именно этот взгляд заставил Минги почувствовать себя не героическим покорителем женских сердец, а провинившимся кадетом, которого застукали за курением в неположенном месте. – Стоять, – сказала она тихо, но так, что костыль сам собой замер в то же мгновение, – Никуда ты не пойдешь. Минги открыл рот, чтобы выдать что-то про свою удивительную координацию и железную волю, но Ниннин его уже не слушала. Потянувшись куда-то вбок к стене, она нажала кнопку динамика, и в недрах медблока отозвался ее приглушенный голос. – Хван-щи, подойди к посту, пожалуйста. Пациента нужно доставить в лазарет. – Ниннин-а, я и в своей комнате могу полежать... – Сон попытался вложить в речь всю свою убедительность, все обаяние, которое, по слухам, так хорошо на дам работало, – Я здоров, как бык, тут идти-то... – Сядь, – оборвала она, кивнув на жесткую больничную скамейку у стены, – И не рыпайся. Это был даже не приказ. Это был тон констатации факта, словно погода за окном или расписание обедов. Минги почувствовал, как в груди разливается что-то горячее и совершенно не похожее на чувства к прекрасной медсестре. Лишь тихое, липкое унижение, от которого не спасали ни лидокаин, ни самоирония. Он попытался сохранить лицо. – Милая, давай без фанатизма. Я прекрасно и у себя отлежусь, дойду сам, клянусь, нога почти не... – Хван-щи сильный, аккуратный и получает зарплату за то, чтобы такие умники, как ты, не доламывали себя по дороге в палату, – Ниннин снова уткнулась в бумаги, словно показывая, что разговор исчерпан, – Сядь. Или я сейчас позвоню твоему напарнику и расскажу, как героически ты думал обо мне в последнюю минуту. Сон замер. Унижение сменилось чем-то более горьким. – Ты жестока. – выдохнул он уже без всякого пафоса. Девушка дернула плечом, поправляя край халата. – Приходится. Садись, не загораживай свет. И Минги сел. Костыль глухо стукнул о кафель, когда он прислонил его к скамейке, раненая нога неловко вытянулась вперед. Он сцепил пальцы рук в замок и уставился в стену напротив. Где-то в конце коридора уже слышались тяжелые, неторопливые шаги санитара Хвана и мерное поскрипывание колес инвалидной коляски, которую тот толкал перед собой. Минги чувствовал, как предательски теплеют кончики ушей. Театр одного актера был окончен. Спектакль провалился. Занавес. Он покосился на медсестру. Та по-прежнему не смотрела в его сторону, но на уголках ее губ, показалось Минги или нет, дрогнула едва заметная, почти неуловимая усмешка. Тем временем, лифт на другой стороне этажа открылся почти без звука, разнося только легкий скрип створок и тихий гул механизма, который в тишине медблока показался оглушительным. Чон Юнхо шагнул в коридор и замер, прислушиваясь. Где-то вдалеке, за поворотом, слышались приглушенные голоса Минги и Ниннин, спорящих, судя по интонациям. Юнхо уж было усмехнулся довольно, но тут же спрятал улыбку. Он здесь не для того, чтобы веселиться. Он здесь для того, чтобы увидеть Уёна. Просто увидеть. Просто побыть рядом. Просто... да что угодно. Юнхо уже второй час торчал внизу, в столовой, пил растворимый кофе и делал вид, что читает какие-то бумаги, лишь бы дождаться, когда Сон наконец освободит кабинет. Он знал, что Уён зашивает раненого, знал, что это надолго, знал, что лезть в этот момент нельзя, и все равно ждал, как пес, который готов сидеть под дверью хоть всю ночь, лишь бы хозяин вышел и потрепал за ухом. "Идиот", – обозвал он себя мысленно. Да, влюбленный идиот. Голоса стихли. Скрип колес удалился в сторону основного лифта. Юнхо выждал еще минуту, прислушиваясь, а потом двинулся вперед, стараясь ступать максимально тихо. Берцы на резиновой подошве позволяли, но здесь, в этом белоснежном аду, каждый звук отражался от стен и кафеля гулким эхом. Пост Ниннин он проскочить не надеялся. Эта девушка видела все, слышала все, и все понимала. Легенда базы гласила, что она замечала муху, залетевшую на этаж, еще до того, как та успевала пронестись рядом. Но Юнхо надо было попытаться, поэтому он прижался к стене, стараясь стать невидимым, двигаясь медленно, крадучись, как на задании... – Юнхо-щи. Ее голос прозвучал тихо, но от него у Чона аж скулы свело. Он замер, выдохнул и повернулся к посту вдалеке, изображая на лице максимально невинное выражение. – Ниннин-а, – произнес он, приветственно помахивая даме своей нелепо большой ладонью, – Отлично выглядишь сегодня. Медсестра лишь откровенно заебано выдохнула, не подняв головы. Палец ее продолжал лениво скользить по строчкам документов, ручка оставляла ровные, каллиграфические пометки. – Доктор Чон принимает только по записи, – сказала она ровно, – И только экстренных пациентов. – Что ж, я не пациент, – подошел Юнхо, позволяя себе легкую улыбку, – Я просто... хотел проведать. – Угу, – она по-прежнему не смотрела на него, – Проведать. В половине девятого вечера. С пустыми руками, без повода. – Руки не пустые, и повод есть, – Юнхо облокотился на стойку, нависая над ней сверху, – Я соскучился. Ниннин наконец подняла глаза. В их холодной, профессиональной отстраненности блестнуло что-то, отдаленно напоминающее интерес, но скорее – любопытство биолога, наблюдающего за странными повадками подопытного кролика. Щенка, скорее. – Ты стал заявляться слишком часто, – констатировала она, – Соскучиться можно один раз. Дальше уже диагноз. – И какой у меня диагноз? – Хроническая, пагубная зависимость, – Ниннин вернулась к бумагам, – Иди уже, пока я не передумала тебя прикрывать. Юнхо улыбнулся еще шире, но послушно отлепился от стойки, делая шаг, другой, третий, седьмой к двери кабинета Уёна и замер перед ней, собираясь с духом. – Только... Он обернулся. Медсестра смотрела на него теперь уже прямо, и в этом взгляде читалось нечто... человеческое. – Он устал, – сказала девушка тихо, – Сон, кажется, достал его знатно. Будь аккуратнее. Юнхо кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло и благодарность. Ниннин хорошо делала вид, что ей плевать на всех и вся. Приятно иногда узнать, что это не так. – Спасибо, – еле слышно произнес он. – И закрой поплотнее. Нечего по этажу ваши разборки разносить. Подавив смешок, парень толкнул дверь и шагнул внутрь. Уён сидел за столом, устало откинувшись на спинку кресла. Очки сняты, лежат рядом с клавиатурой, глаза закрыты, пальцы массируют переносицу. Верхний свет выключен, белый халат расстегнут, а под ним виднеется простая черная футболка, обтягивающая худые плечи. В теплых лучах настольной лампы его лицо казалось бледнее обычного, под глазами темнели синяки и губы сжимались в тонкую полосу. Он не открыл глаз, когда вошел Юнхо. Лишь спросил устало: – Как она опять тебя пропустила? – Любезно сделала вид, что не заметила, – тихо ответил Юнхо, закрывая за собой дверь. Раздался громкий щелчок замка. – Так вы в сговоре, – произнес Уён на выдохе, – Что тебе нужно, Юнхо? Механик замер на секунду, впитывая звук своего имени, произнесенного этим голосом. Усталым, хрипловатым, но таким родным. – Ты. – сказал он просто. Уён открыл-таки глаза. В свете лампы они были почти черными, и в этом омуте плескалась такая усталость, что у Юнхо сжалось сердце. – Я без сил, – сказал Уён, и в голосе его не было привычной колкости, – У меня был тяжелый день. Минги едва не потерял ногу, если не хуже. Я наложил швы, но если он будет продолжать в том же духе, через неделю я буду накладывать еще десять новых. Я не спал сутки, потому что вчера принимал срочного с температурой под сорок, а сегодня у меня был этот шалапай и еще два плановых осмотра, которые я чудом перенес на утро, так что, если ты пришел поговорить о погоде... – Я пришел побыть с тобой, – перебил Юнхо тихо. Медик замолчал, рассматривая гостя из-под опущенных ресниц. Во взгляде были лишь слабость и бессилие, которые он так старательно прятал за маской равнодушия. – Зачем? – спросил он наконец. – Затем, что я люблю тебя, – Юнхо шагнул ближе, – Затем, что я волновался. Затем, что принес тебе поесть. Он поставил на стол небольшой сверток, который держал за пазухой – бутерброды с ветчиной и сыром, завернутые в салфетки, яблоко, бутылка воды. Простая еда из столовой, которую он успел прихватить, пока ждал. Уён смотрел на эту скромную заботу, и на лице его мелькнуло что-то, чему он явно не позволял появиться. Дрогнули уголки губ, чуть расслабились плечи. – Дурак, – сказал он тихо. – Хорошо. Как тебе угодно, – улыбнулся Юнхо. Он обошел стол и опустился на колени прямо перед креслом Уёна. Огромный, почти двухметровый, он умещался здесь с трудом, но ему было плевать. Протянув руки, он осторожно взял ладони врача в свои. Холодные. Холодные, как всегда. – Ён-а, – прошептал он, заглядывая в замученные глаза, – Безусловно, ты очень сильный, но тебе не нужно так стараться, когда я рядом. Ты можешь уже принять, что кто-то искренне хочет о тебе заботиться. – Я не умею. – его голос еле заметно дрогнул. – Поэтому я буду учить тебя. День за днем. Он поднес одну ладонь к губам и поцеловал легко, почти невесомо, согревая дыханием. Уён дернулся, но руку не убрал, только смотрел на него сверху вниз с выражением, в котором мешалось недоверие с чем-то очень похожим на нежность. – Юнхо... – Пожалуйста, – перебил парень, целуя вторую ладонь, – Просто позволь мне быть с тобой. Он поднялся, нависая над медиком, и разница в росте здесь, в тесном пространстве между столом и креслом, ощущалась особенно остро. Он осторожно, словно боясь спугнуть, провел ладонью по щеке Уёна, заправляя за ухо темную прядь, выбившуюся из укладки. – Ты такой красивый, – прошептал он, – Даже когда уставший. – Льстец. – Правдоруб, – поправил парень, наклоняясь ближе, – Можно? Он спрашивал разрешения каждый раз. Даже после стольких месяцев вместе, после всего, что было – он все равно спрашивал, потому что знал: Уёну нужно это уважение к его границам. Нужно чувство контроля. Нужно право сказать "нет". "Нет" Уён не сказал. Только чуть прикрыл глаза, и этого было достаточно. Юнхо склонился и поцеловал его. Медленно, осторожно, бережно, словно целовал не человека, а хрупкую драгоценность, которую боялся разбить. Губы Уёна мягкие, упругие, увлажненные гигиенической помадой, которую старший мог узнать по одному лишь вкусу. Врач не отвечал сначала, просто позволял, принимал эту ласку, как принимал все, что Юнхо ему давал с недоверием и благодарностью, которую никогда не высказывал вслух. Но через пару мгновений его рука поднялась, легла на темный затылок, пальцы сжали короткие волосы, и ответ пришел – робкий, уставший, но настоящий. Юнхо простонал в его губы, чувствуя, как внутри разливается горячая волна. Он углубил поцелуй, скользнул языком, дразня, приглашая, и Уён послушно открылся, позволяя Юнхо хозяйничать у себя во рту. – Я люблю тебя, – выдохнул тот, наконец оторвавшись, – Люблю, Уён... – Дурень, я помню... – прошипел он, восстанавливая дыхание. – Поешь, – Юнхо кивнул на бутерброды, – Поешь, пожалуйста. Уён посмотрел на еду, потом снова на него. – Ты не отстанешь? – Никогда. – Боже. Не в силах отвести взгляд, старший Чон наблюдал, как младший ужинает, как двигаются его челюсти, как ходит кадык, когда он глотает, как устало прикрыты глаза и длинные ресницы отбрасывают тени на бледные скулы. – Спасибо тебе. – произнес медик, запивая пищу водой. После он откинулся в кресле, прикрывая глаза, и Юнхо осторожно взял его руку, начав массировать пальцы. Младший вздохнул, расслабляясь под его прикосновениями. – У Минги все будет хорошо? – спросил между делом механик. – Должно быть. Если не будет дурить. Рана глубокая, швов не мало. Сан не тормоз, так что повезло ему. – Повезло, что ты есть. – Повезло, что Чхве вовремя заклеил, – поправил Уён, – Я просто зашил. – Ты спас ему ногу, – Юнхо поднес его руку к губам и поцеловал пальцы, – Не принижай себя. Док открыл глаза и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. – Ты всегда так делаешь. – сказал он тихо. – Что именно? – Возвеличиваешь меня. Ставишь на пьедестал. Опираясь локтями о подлокотники кресла, Юнхо наклонился, оказавшись совсем близко к его лицу. Уён молчал, и во взгляде его теперь не было привычной защиты, лишь странная, волнующая открытость. – Ты самый умный человек, которого я знаю, – начал старший, – Самый талантливый. Самый лучший. Ты можешь быть холодным, как лед, сколько угодно, и я хочу, чтобы ты знал – я никуда не уйду. Сколько бы ты ни пытался меня оттолкнуть. – Я не пытаюсь... – возразил было тот. – Пытаешься, – перебил Юнхо мягко, – Каждый раз, когда становится слишком хорошо, ты пытаешься оттолкнуть. Привык, что все хорошее заканчивается, я знаю. Но со мной – не закончится, обещаю. Слышишь? Он молчал долго. Так долго, что Юнхо уже начал думать, что не получит ответа. А потом Уён потянулся к нему сам, медленно, неуверенно, впервые за все время их отношений делая первый шаг. Он поцеловал Юнхо. Нежно, осторожно и робко. Рука легла на плечо, пальцы мягко сжали ткань формы. Поцелуй был коротким, но таким искренним, что Юнхо охватила дрожь. – Я тоже тебя... – отстранившись выдохнул Уён, запинаясь, – Люблю. Хотя это глупо. Хотя ты меня достаешь каждый день. Хотя... Юнхо не дал ему договорить. Он впился в его губы жадно, страстно, опрокидывая все барьеры, все защиты, всю эту дурацкую стену, которую медик так старательно строил между ними. Руки скользнули по спине, притягивая ближе, прижимая к себе. Уён задыхался, вцепившись в его плечи, и отвечал пусть неумело, пусть робко, но с желанием. И это было важнее любых слов. – Я люблю тебя, – шептал Юнхо в его пухлые губы, – Люблю, люблю, люблю... – С ума сошел... – Из-за тебя. Из-за... тебя. Он подхватил его под бедра, приподнимая, и Уён ахнул, обхватывая ногами его талию, когда старший прижал его к стене, вжимаясь всем телом. – Юнхо... – взывал Уён, – Юнхо, здесь кабинет... – Знаю. – Здесь могут войти... – Я запер дверь. – механик покрывал поцелуями его шею. – Боже... – он стенал, запрокидывая голову и подставляя горло под ласки, – Что за день... – Хороший день. Ты спас Минги, – поцелуй в кадык, – Ты поел, – поцелуй в ключицу, – И сейчас я буду любить тебя так, как ты заслуживаешь. – Я не заслуживаю... – Заслуживаешь всего на этом свете, – перебил старший жестко, – Заткнись и принимай. Он опустил Уёна обратно в кресло, нависая сверху. Расстегнул до конца халат, стянул с плеч, отбросил в сторону. Черная футболка обтягивала худое, но сильное тело, подчеркивая мышцы. – Красивый, – выдохнул Юнхо, проводя ладонями по груди, по животу, бокам, – Самый красивый. – Повторяешься... Сняв ткань через голову, старший обнажил его медовую кожу, усыпанную мелкими родинками, и принялся выцеловывать каждый сантиметр, до которого мог согнуться: плечи, ключицы, грудь, соски, от прикосновения к которым Уён выгибался, словно кот. – Хо-я... – Мммх...? – Я тоже хочу тебя касаться. Колени механика начали подкашиваться. – Да, пожалуйста... – словно моля произнес он с улыбкой, – Трогай меня. Уён потянулся, стягивая форму с округлых плеч. Медленно, неуклюже, потому что пальцы дрожали от усталости, но упрямо, настойчиво. Юнхо помогал, не торопил, только смотрел, как меняется выражение любимого лица, когда открывается его тело, твердые мышцы груди, старые шрамы, темная дорожка волос вниз под ремень брюк. – Ты... – выдохнул врач, проводя ладонями по груди, – Ты красивый. – Я тебе нравлюсь? – улыбался Юнхо. – Нравишься, – признал он неожиданно легко, – Очень. Старший помедлил, не сразу поверив в то, что слышал. Тот, кто никогда не говорил о чувствах, кто всегда держал дистанцию, отгораживался стеной сарказма и холода, сейчас смотрел на него с такой откровенной любовью, что в глазах щипать стало. Он опустился на колени перед креслом, стягивая с Уёна штаны вместе с бельем, и парень дернулся, прикрываясь инстинктивно, но Юнхо перехватил его руки, поцеловал и отвел в стороны. – Не прячься, – просил он тихо, – Пожалуйста. Дай мне смотреть на тебя. Тот замер, борясь с собой, а потом медленно, словно через силу, расслабился, позволяя себя разглядывать. Худые бедра, темные, короткие волоски на паху, член, уже полувозбужденный, трогательно розовый на фоне карамельной кожи. – Красивый, – повторял Юнхо, – Весь красивый. Он склонил голову и взял орган в рот. Чон ахнул, вцепившись в подлокотники и запрокидывая голову. Старший двигался медленно, чувствуя, как на языке набухает плоть, как дергаются бедра, как сбивается дыхание. – Юнхо... – тихо стонал медик, – Юнхо, Боже... У того все внутри сжималось от удовольствия. Он продолжил двигаться, медленно, ритмично, чувствуя, как член Уёна становится тверже, горячее. Язык скользил по стволу, обводил головку, дразнил уздечку, и каждое новое движение отзывалось спазмом наслаждения в теле младшего. Одна рука вцепилась в подлокотник, вторая же опустилась на голову старшего и пальцы сжали короткие волосы, но не тянули, не направляли, просто лежали, словно ища опору в реальности, которая начинала ускользать. – Юн... хо... – вторил он, и голос срывался сдавленно, хрипло, с ноткой отчаянной нежности. Юнхо поднял глаза, Уён смотрел в ответ. Зрачки его затопили радужку, губы приоткрыты, дыхание сбитое, рваное, на лбу выступила испарина и темные волосы прилипли к вискам. Во взгляде не осталось ничего от обычной холодной отстраненности. Только обнаженная, пугающая своей искренностью чувственность. Юнхо застонал вокруг его члена, и вибрация отозвалась в теле Уёна судорогой. Тот выгнулся, запрокидывая голову, сжимая волосы нижнего сильнее. – Черт... – ругался он тихо, – Черт, Юнхо, как ты это делаешь... Парень мысленно усмехнулся, увеличивая интенсивность движений. Конечно, он знал, что делает. Он знал тело Уёна лучше, чем свое собственное, знал каждую чувствительную точку, каждую реакцию, каждый звук. Знал, что медленные, глубокие движения сводят его с ума больше, чем быстрый темп. Знал, что если провести языком вот так, по нижней стороне ствола, Уён вздрагивает и закусывает губу, чтобы не закричать. – Сука... – выдохнул врач, и голос его сорвался, – Юнхо, я... Он не договорил. Старший ускорился, глубже принимая член в рот, работая языком, посасывая, чувствуя, как плоть отчаяннее пульсирует в напряжении. Рука скользнула по бедру Уёна, поглаживая внутреннюю сторону, где кожа особенно чувствительная, и парень дернулся, зашипев сквозь зубы. – Юнхо, подожди... – взмолился он, – Не нужно... Юнхо не подождал. Юнхо очень нужно. Он усилил напор, задвигался быстрее, глубже, чувствуя, как дрожат бедра, как дыхание Уёна превращается в сплошной прерывистый стон. – Юнхо! – вскрик этот был похож на мольбу, на проклятие и на признание в любви одновременно. Уён кончил. Первый толчок, горячий, солоноватый, ударил в горло механика, и он принял его в себя, не останавливаясь, продолжая двигаться, продлевая оргазм, вылизывая, вбирая, чувствуя, как член в его рту дергается в спазмах разрядки. Младший кричал тихо, сдавленно, зажимая себе рот свободной рукой, чтобы не потревожить весь этаж. Тело мелко билось, пытаясь то ли вырваться, то ли прижаться ближе. Глаза закатились, а на щеках выступил лихорадочный румянец. Юнхо пил его, глотал, не упуская ни капли, и чувствовал, как собственный член пульсирует в такт, требуя разрядки. Он выпустил Уёна только когда тот обессиленно обмяк в кресле, тяжело дыша с закрытыми глазами. Медленно поднимаясь, старший с вожделением глядел на медика, разметавшегося, мокрого от пота, с приоткрытым ртом и разъехавшимися ногами, абсолютно беззащитного, абсолютно прекрасного и открытого. Юнхо понял, что больше не выдержит. – Уён-а, – прошептал он, – Посмотри на меня. Тот с трудом распахнул глаза. В них стояла такая тяжелая сытость, что дыхание перехватывало. Юнхо рывком спустил штаны, взял его руку и положил на свой член. – Помоги мне. Пожалуйста. Парень моргнул, приходя в себя, а потом его пальцы сжались вокруг твердого, пульсирующего органа, и принялись двигаться вдоль медленно, осторожно, бесконечно нежно. – Так? – Да... Да, Ён-а... Он сел ровнее, устраиваясь поудобнее, и продолжил. Движения становились увереннее, ритмичнее, он смотрел на член в своей руке, на то, как пульсирует головка, как выступает смазка, и в глазах его горел голод. – Красивый, – прошептал док, повторяя его же слова, – Какой ты красивый. Хватая младшего за плечи, Чон содрагался в последних попытках оставаться тихим. Он был на грани, тело горело, яйца поджались, а дыхание сбилось окончательно. – Уён... – выдохнул он, – Уён-а, сейчас... – Давай, – шептал тот, со страстью глядя на него снизу вверх, – Я здесь, Хо‐я. Он кончил с протяжным стоном, падая лбом в плечо Уёна. Сперма брызнула горячими толчками, заливая руку, живот и грудь врача. Юнхо содрогался, чувствуя, как пальцы на нем продолжают мягко поглаживать член, продлевая удовольствие. Несколько мгновений они сидели так, тяжело дыша, прижавшись друг к другу, но вскоре механик поднял голову и заглянул в черные глаза напротив. – Я люблю тебя. – Я знаю, – ответил тот тихо, – И я тебя. Дурацкого, навязчивого, огромного... люблю. Улыбка растянулась на уставшем, бледном лице. Сердце старшего готово выпрыгнуть из груди. – Тогда пошли в жилой. Тут салфетками не обойдешься. – Угу, – Уён посмотрел на свое тело, обильно покрытое белесой жидкостью, – Это ты виноват. – Я, – согласно кивнул Юнхо, – И убирать буду я. Он нашел в шкафчике влажные салфетки, бережно вытер младшего и помог ему одеться, прижимая к себе, попутно целуя в виски, в щеки и уголки губ. Ниннин не смотрела в их сторону, когда они вышли из кабинета. – Доктор Чон, – лишь произнесла она ровно, – Первый осмотр завтра в девять. Хан Джисон, растяжение мягких тканей, вывих голеностопа. – Помню, – тихо ответил медик, – Предчувствую перелом. Давно их не было, проверь сроки гипса. – Сделала. Новая упаковка ждет вас в травматологии, – девушка оставила отметку-галочку в блокноте, поднимая наконец глаза, – Юнхо-щи. Парень обернулся. В холодной синеве ее взгляда вдруг появилось нескрываемое одобрение. – Покорми доктора завтраком, – с грустью произнесла она, – Он вновь почти не ест. Юнхо улыбнулся, крепче прижимая Уёна к себе. – Принял. Обязательно.

***

Резиновые подошвы берцев шагали по кафелю, оставляя на идеально чистом, недавно вымытом полу пыльные следы. Сан не имеет привычки смотреть под ноги. Он знает этот чертов маршрут наизусть. Третий этаж. Охранник на посту, которому солдат кивает на автомате, встает приветственно и даже удостоверение не спрашивает, потому что и так знает, кто, куда и зачем. Сорок семь шагов от лифта. Два поворота. Толстая дверь из темного дерева, за которой сокрыт кабинет командования. Его личная Голгофа. Сан стоял перед ней ровно столько, сколько потребовалось, чтобы выровнять дыхание и стереть с лица все эмоции, кроме положенной в такой ситуации усталой собранности. Три коротких стука, один длинный – условный сигнал, который они с Ёсаном использовали еще в те времена, когда работали вместе, и не были разделены статусами и званиями. – Входи, – тихо донеслось изнутри. Кабинет командира был просторным, с тяжелыми шторами на окнах и портретом президента на стене, на который никто никогда не смотрел. Стол завален бумагами так искусно, будто этот бардак создавали специально обученные люди. Ноутбук с потухшим экраном тихо гудел, расположившись прямо на стопке каких-то документов. В углу блестела хрустальная пепельница, в которой покоилась пара окурков. Ёсан не курил. Два стула для посетителей стояли ровно, словно по линейке, как и сам Сан, застывший у двери с серым от усталости лицом. Тишина. Она давила на мозги, сводила с ума, заставляла теряться в опасениях. От нее внутри все холодело, и даже настенные часы молчали, двигаясь плавно и бесшумно. Когда Ёсан орал – это было почти облегчением, чаще всего значащим, что товарищ генерал просто выпускает пар. Когда же Ёсан молчал – это был конец. Мертвый час для всей базы. Кан рассматривал его так, будто видел бойца впервые. Свет настольной лампы падал на его лицо с одной стороны, оставляя вторую в тени, и от этого взгляд казался еще более колючим и пронзительным. – Диски, – наконец произнес командир. Сан шагнул к столу, расстегнул подсумок и аккуратно выложил перед Ёсаном три квадратных предмета, запаянных в антистатические пакеты, на секунду задержав на них взгляд. Из-за этих кусков пластика они чуть не сдохли, и сейчас, глядя на них, спокойно лежащих на полированной поверхности, Сан чувствовал только глухое, тягучее желание спать. – Присядь. – кивнул блондин на стулья. – Постою. У Ёсана же было лицо человека, который не спал, наверное, вторые сутки. Синяки под впалыми глазами казались чернее обычного, уголки губ то и дело подрагивали в спазме, но взгляд оставался таким же острым, вымораживающим и безжалостным. Командир медленно провел ладонью по лицу, измученно откидываясь в кресле. – Вы идиоты, – тихий, неожиданно беззлобный голос заставил Сана отомлеть, – Оба. Талантливые, чертовски эффективные идиоты. – Ёсан... – Ты хорошо поработал, – продолжил он, ладонью разминая мышцы затекшей шеи, – Но если бы осколок прошел глубже, я бы сейчас не с тобой разговаривал, а писал бы рапорт его матери. Ты это понимаешь? – Понимаю. – Понимаешь, – повторил он эхом, – А ведешь себя так, словно нет. Где твоя голова, Чхве? – Разведка... – Проебалась. Я в курсе, – тон командирского голоса повысился, выдавая основную причину его негодования, – Аналитиков я уже разогнал. Новых набрал, а этих – к чертовой матери. Пусть ищут другую работу, где ошибаться можно без последствий. – Жестко, – кивнул Чхве. – Жизнь сама по себе жесткая штука, – Ёсан повел плечом, – Они, блять, едва не угробили моих лучших бойцов. Пусть радуются, что я их просто уволил. Он резко замолчал, потерев переносицу пальцами. В кабинете вновь стало тихо. Но ненадолго. – Как он? Воин задумался дольше, чем того требует ответ. – Уён зашил. Сказал, быстро поправится. – Не делай из меня придурка несмышленного. Кабинет задыхался в напряжении. Сан ненавидит чувство, когда воздух становится таким плотным. Ненавидит, когда каждое движение дается с усилием. Кан молчал, и в молчании этом умещались годы их совместной работы, десятки миссий, пара серьезных ссор, хороших драк и одна бутылка виски, которую они распили в этом самом кабинете, когда он получил свое повышение четыре года назад. Тогда Ёсан еще позволял себе улыбаться. Вбитый в пол тяжестью собственных берцев, Чхве стоял и смотрел куда-то на подоконник, где лежала забытая кем-то синяя ручка. Обычная дешевая ручка, какие продаются в киосках на гражданке по три штуки за тысячу. На корпусе виднелись мелкие царапинки, колпачок треснул, но кто-то все равно ее не выбросил. Интересно, чья? Полковник Ким вечно таскает такие, говорит, писать почти нечем, но если купишь хорошую – обязательно потеряешь, а эти не жалко. Забавно. У Чхве была своя авторучка. – Сан. Голос генерала щелкнул, как тетива, возвращая его в реальность. – Я слышу. – Но не слушаешь, – он поднялся из-за стола и, обойдя его, остановился рядом, – Давно? – Что "давно"? – Ты не в том положении, чтобы темнить. Вопрос повис между ними, острый, как осколок той самой гранаты. Сан почувствовал, как внутри что-то дернулось, сжалось в тугой узел, и это пульсировало где-то под ребрами, отдаваясь глухой болью в сердце. У него оно, все-таки, было. Он перевел взгляд с ручки на лицо командира. Ёсан стоял слишком близко. В теплом свете настольной лампы его глаза казались янтарными, и в этом янтаре плескалось что-то такое, отчего пересыхало во рту. – Я не понимаю, о чем ты, – произнес он ровно. Тихая усмешка генерала вышла кривой, безрадостной, больше похожей на гримасу усталости. – Ты повел группу по данным разведки, не перепроверив. Почему? Потому что голова была занята другим. В горле Чхве стоял ком, который никак не хотел проглатываться. – Минги хороший боец, – продолжал командующий, – Лучший из тех, кого перевели в тот сложный год. Быстрый, острый, наглый до безобразия. Я его сам отбирал, сам в люди выводил, и знал, на что он способен. Знал, что вы с ним сработаетесь так, как не каждый сможет. Пауза. Тишина. Гул ноутбука вызывает желание наконец оглохнуть. – Но я также знаю, – Ёсан глядит в упор, – Что когда ты смотришь на него, у тебя глаза становятся другими. – Твою мать, Сан, бежим, я сказал! Голос Минги в голове прозвучал так отчетливо, будто они все еще там, в этом проклятом цехе, под свист пуль и запах взрывчатки. Крошащийся бетон болезненно впивался в ладони, пока он полз к нему, к этому упрямому идиоту, который продолжал отчаянно стрелять, когда нога превратилась в кровавое месиво. Кровь на пальцах горячая, липкая, своя? Чужая? Уже не разобрать. И этот взгляд, когда Минги понял, что Сан его не бросит... Не бросит, даже если придется тащить на себе через весь этот сраный пустырь... – Ёсан, – начал было брюнет, но командующий поднял руку, останавливая его. – Не надо врать. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы слушать эту херню. Он отошел от бойца, вернулся к столу и сел на край, свесив ноги. В этой позе было что-то мальчишеское и забавно-доверительное, словно не было этих ролей, этой седины в волосах и этих уставших, обожженных годами службы глаз, видевших слишком много смертей, чтобы удивляться хоть чему-то еще. – В конце концов, – тихо произнес Ёсан, взглянув на оставленную синюю ручку, что покоилась на подоконнике, – Кто я такой, чтобы тебя корить. Свет лампы в этой позе падал иначе, выхватывая из темноты лишь мягкие очертания его задумчивого лица. Взяв диски и повертев их в руке, Кан тихо хмыкнул, бросая пластик обратно на стол. – Вольно. Иди. В вымотанном сознании Чхве все гудело. Мысли путались, и только одна, самая навязчивая, билась где-то на периферии: он знает. Он все знает. И, почему-то, ничего с этим не делает. – Ёсан, – выдохнул он, не понимая, зачем зовет. В глазах командующего плескалась усталость, смешанная с чем-то, чему Сан не мог подобрать названия. То ли сожаление, то ли принятие. – Иди уже, – спокойно повторил он, – Завтра в девять разбор полетов с отделом связи и новыми аналитиками. Явка обязательна. Быстро кивнув, Чхве развернулся и направился к двери, но вдруг остановился прямо у нее. – Спасибо, – произнес он тихо, не оборачиваясь. Ответа не последовало. Только тихий скрип стола, с которого встал Ёсан, и шелест бумаг, которые он начал перебирать, словно этого разговора и не было. Сорок семь шагов до лифта. Два поворота. Охранник, который смотрит сочувственно, но молчит. В кабине пахло дезинфекцией и металлом. Сан прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. В голове картины стояли одни и те же: Минги, сидящий на полу цеха, Минги, переводящий дух в машине на заднем, Минги, отказывающийся от руки помощи, когда из этой машины выкарабкивался. – Насмотрелся? Не насмотрелся. И не насмотрится, похоже, никогда. – Идиот, – прошептал Чхве одними губами, и непонятно было, имеет он в виду Минги, Ёсана или себя самого. Наконец, двери раскрылись, выпуская солдата в пространство первого этажа. Электронные часы, что стояли на посту у стойки регистрации, безразлично напоминали своим тусклым, зеленым циферблатом о часе отбоя, значившемуся на базе десятью ноль-ноль. Еще тринадцать минут. Впереди длинный коридор до жилого блока, и не менее длинная, беспокойная ночь, которую Чхве, по всей видимости, потратит на то, чтобы втоптать в грязь всякий намек на адекватный человеческий диапазон эмоций, сокращая его до необходимого "служебного". Он так и не поспал. Ворочался, считал удары сердца, вставал пить воду, смотрел в потолок, думал о Минги, запрещал себе думать о Минги, но как бы не старался все опять напрасно. Что он видел в темноте? Только его бледный лик, страх смерти в черных очах и дрожь в крупном теле. Видел, думал, запрещал себе, и думал вновь. Глаза закрылись только под утро, а через час из динамиков в коридоре раздался будильник, от которого не избавиться, даже если очень хочется провалиться в сон и не вылезать. Душ не помог. Вода обжигала кожу, стекала по спине, уходила в слив, а в голове все равно было: "давно?", "у тебя глаза становятся другими", "насмотрелся?". Чего они ждут? Когда Сан сорвется? Когда сойдет с ума? Он смотрит на себя в зеркало. Под глазами тени, на щеках щетина, а взгляд как у пса, которого давненько не кормили. – Соберись, – приказывает он своему отражению, – Ты в двойке "no pasarán", черт возьми, не в романе. Но отражение не верит. Сан тоже.

***

Двенадцать дней. Именно столько потребовалось Минги, чтобы возненавидеть белый цвет всеми фибрами своей и без того не слишком нежной души. Белый потолок лазарета, белые стены с идеально ровными стыками плит, белые халаты медперсонала, мелькающие за стеклянной дверью, белые бинты, которые Ниннин меняла с пугающей регулярностью, и белые таблетки в белых блистерах, которые Уён приносил ровно перед отбоем. – Ты похож на привидение, – заметил как-то Юнхо, заглянув проведать товарища на пятый день заточения, и сунул ему в руку заначку – пару батончиков "Марс", которые Минги обожал с детства, – Сквозь тебя скоро стены будет видно. – Иди ты, – беззлобно огрызнулся блондин, но батончики принял и спрятал под подушку. Съел он их, кстати, в ту же ночь, когда никто не видел, и чувствовал себя при этом последним ребенком, дорвавшимся до сладкого. Нет, сладкое ему никто не запрещал, более того, оно выдавалось ему в ограниченных количествах после обеда. В ночном жоре просто-напросто было что-то азартное, что давало хоть какие-то эмоции в этом белоснежном аду. Было, кстати, чертовски вкусно. За столько лет рецепт батончиков ничуть не изменился. Часы тянулись как перебитый сухожильный рефлекс, с рывками, болью и бессмысленными попытками вернуться в нормальный ритм. База жила своей обычной жизнью: утренние построения, стрельбище, тактические занятия, бесконечные совещания. Сан врубался во все это с головой, надеясь, что если загрузить мозг до отказа, в нем не останется места для другого. Не работало. Минги снился. Минги мерещился на каждом углу. Уён держал слово – забрал раненого под свой контроль и выпускать не спешил. Чхве знал это от Юнхо, который в подробностях рассказывал, как тот бесится от вынужденного безделья, как требует выписку, и как медик непреклонен. На седьмой день Сону разрешили прогуляться. Тело ныло, бедро при каждом шаге отдавало тупой болью, но это была его боль, его тело, а не ощущение этого долбаного казенного матраса, который за столько дней промялся под ним так, будто они вот-вот должны были стать единым целым. Костыль заменила трость – легкая, алюминиевая, с удобной рукояткой, которую Уён лично отрегулировал под его рост, и количество заботы в этом жесте с его стороны было даже пугающим. Сан не приходил. Минги знал, что он жив – связь работала исправно, сводки появлялись каждый день. Двойка временно была расформирована: Сан мотался на выезды с кем-то из других групп, Минги гнил в лазарете, и в этом разделении было что-то неправильное, болезненное, как сустав, который вправили криво. Чхве не приходил, и Сон злился. Сначала на Уёна, который слишком долго его держал. Потом на Ёсана, который наверняка загрузил напарника работой под завязку. Потом на Сана – просто так, потому что мог, потому что внутри все кипело от этой дурацкой, необъяснимой обиды. А потом злость прошла и осталась только тягучая тоска, от которой не спасали ни батончики, ни редкие визиты сослуживцев, ни даже попытки Ниннин подбодрить его очередной словесной перепалкой. – В порядке твой напарник, – бросил Ёсан, когда столкнулся с задумавшимся Чхве в коридоре штаба, – Бегает уже по медблоку, медсестер пугает. Завтра допуск дадут. Сан кивнул, выдавил стандартное "принято", и до самого вечера корил себя за то, как предательски дернулось его сердце от этой новости. Двенадцать дней. На тринадцатое утро Уён пришел с бумагами и сухим, как больничный крекер, заключением: "К службе годен. Ограничения по физическим нагрузкам – еще две недели. Явиться на осмотр через семь дней". Минги чуть не расцеловал его. – Свободен, – разрешил медик, и в одном только этом слове послышалось сильное облегчение. Наверное, даже ему надоело лечить пациента, который при любой возможности норовил сбежать из блока, чтобы хотя-бы просто вспомнить нормальный, не больничный мир. Жилой корпус встретил его запахом моющего средства, которым полы тут драили дважды в день, и привычным гулом вентиляции. Сумка с вещами висела на плече, трость постукивала по линолеуму, и каждый шаг отдавался в груди странным чувством предвкушения. Комната номер пять. Комната номер шесть. Минги остановился ровно посередине, между двумя дверями, и почувствовал себя идиотом. Зайти к себе? Переодеться, разложить вещи, сделать вид, что двенадцать, черт бы их побрал, дней изоляции – это просто неприятный эпизод, который пора забыть? Или постучать к соседу, который за все это время не соизволил появиться на пороге лазарета ни разу? Он выбрал третье. Просто стоял и смотрел на облупившуюся краску на двери пятой комнаты, считая сколы и царапины, которых раньше не замечал. Интересно, это Сан их сделал? Или просто время, которое здесь, на базе, текло иначе, оставляя свои метки везде, до чего могло дотянуться. Дверь открылась резко, без предупреждения, и Минги едва успел отшатнуться, чтобы не встретиться с ней лицом. Сан стоял на пороге. Форма сидела мешковато. Похудел, что ли? Синяки под глазами, грубая щетина, и взгляд... взгляд был такой, будто он Минги не двенадцать дней не видел, а двенадцать лет. Будто тот воскрес из мертвых и теперь стоял здесь, живой и невредимый, да пялился на Чхве, своими черными глазами пожирая. – Выписали, – сказал блондин вместо приветствия. Глупо, конечно. Сан и сам видел, что выписали. – Отлично, – голос у напарника сел так, будто он неделю молчал, – Зайдешь? Спрашивает ещё. Комната Сана почти не менялась все те восемь лет, что они служили вместе. Спартанская пустота: кровать, заправленная по-военному, заваленный бумагами и схемами стол, ноутбук на тумбочке, на стенах никаких фотографий, никаких постеров, только часы с большим циферблатом, которые тикали так громко, что, казалось, их слышно даже в коридоре. И запах. Запах Сана терпкий, чуть горьковатый – смесь пороха, оружейной смазки и едва уловимого аромата клубничного (!) геля для душа, что Минги узнал бы с закрытыми глазами. – Садись, – Чхве кивнул на единственный стул. Сам он опустился на край кровати, и Минги вдруг остро осознал, как близко они находятся. Комната маленькая, метры сжимают пространство до невыносимого. Руку протяни – и коснешься. Ногу вытяни – упрешься в его берцы. Странно. – Уён сказал, заживает хорошо, – произнес Сан, глядя куда-то в стену за плечом Минги, – Через две недели в строй. – Ага. Тишина. Только мерзкие часы тикают. Как вообще старший умудряется под них засыпать? Где-то снаружи хлопнула дверь, и эхо прокатилось по этажу, затихая в конце коридора. – Ты не приходил, – сказал Минги, и в голосе проскользнуло нечто, чего он не планировал в эту фразу вложить. Не упрек или обида, скорее что-то другое, более хрупкое. Сан едва заметно повел челюстью. – Не мог. – Мог, вполне. Ноги есть. – Не мог, – повторил он жестче, и в это "не мог" поместились приказы Ёсана, работа, которой навалилось немерено и собственное, выматывающее душу бессилие. А еще страх. Гадкий, липкий страх, что если он наконец увидит Минги... блять. Отставить. Сон смотрел на него, и в темных глазах плескалось понимание. Слишком много лет они знали друг друга, слишком хорошо научились читать между строк. Их взгляды намеренно встречаются. Впервые за двенадцать дней. Впервые за... сколько? Минги сбился со счета. Годы смешались в один бесконечный бой, в череду миссий, в общую квоту пролитой крови и спасенных друг другу жизней. – Рад, что ты цел, – выдохнул Чхве, и голос его дрогнул на последнем слове так явно, что это невозможно было не заметить. Воздух в комнате плотный, отвратительный, осязаемый. Минги чувствовал, как пульс ускоряется, сердце колотится где-то в горле, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки, чтобы хоть за что-то зацепиться, не улететь в эту пропасть, на краю которой они стояли оба, балансируя уже который год. Странно. – Сан... – Ты придурок, – прошептал он, заглядывая █ в эти черные глаза напротив, в которых бесы плясали, даже сейчас, после стольких дней мертвой тишины, – Просто невероятный, упрямый, безбашенный придурок. Чуть с ума меня не свел. – Знаю, – Минги улыбнулся криво, и в улыбке этой было столько всего, что... – Я заслужил. Отчитай меня. – ...слова стали лишними. Чхве встал резко, одним движением, шагнул вперед и навис над младшим. Странно, обычно это он возвышался над ним из-за разницы в росте, но сейчас поменялось все. Ладонь легла на плечо, сжала, пальцы впились в ткань формы, будто проверяя, настоящий ли, не сон, не галлюцинация измотанного сознания. Он наклонился. Медленно, давая возможность отстраниться, отшатнуться, остановить, продолжая этот кошмар, который длился годами и который оба они так старательно загоняли глубоко внутрь, под корку дисциплины, субординации и братской любви, которой здесь и не пахло, блять, никогда. Минги не отстранился. Действительно? Вот так легко, после всего, что было? Даже самым мощным плотинам приходит конец, если волна до страшного большая. Никто не может судить плотину. Это должно было случиться. Контакт. Губы у Сана сухие, обветренные, с нотками кофе и той самой горечи, которую напарник так хорошо ██ понимал. Целовался он жестко, почти зло – наверное сказывались годы подавления, годы молчания, годы "нельзя" и "не смей", но в этой жесткости было столько голода, что дыхание Минги, и без того сбитое, стало еще обрывистее. Он потянулся в ответ, хватаясь за ворот чужой формы, притягивая ближе, вжимаясь так, будто хотел стать частью этого человека. Мир схлопнулся до размеров этой тесной комнаты, губ, дыхания, чужого сердца, которое, о чудо, есть и способно колотиться в бешеном, нестройном ритме. Странно. Сан оторвался первым. Дышал тяжело, смотрел ошалело, и в этом взгляде читалось: "Что мы наделали?". Минги усмехнулся, не выпуская ткань из рук. – Столько лет терпел, твою мать, – протяжно выдохнул он, – Неужели не мог поступить, как старший? Неужели не мог предпринять хоть что-то? – Мне было тридцать дней, когда ты родился, – голос у напарника сел окончательно, превратившись в ██ хрип, – Никакой я тебе не старший. – Неужели. Поэтому смотрел свысока? Поэтому заставлял сходить с ума в сомнениях? Слова Минги повисли в воздухе. Тридцать дней, действительно, какая, в жопу, разница? Сан смотрел в эти наглые, блестящие глаза и внутри что-то оборвалось. Что-то, что было последним тормозом. – Хочешь, чтобы я что-то предпринял? – севший голос превратился в низкий, вибрирующий рык, – На колени, Сон. Минги моргнул, усмехнувшись, но в глазах полыхнуло такое дикое, хищное пламя, что Чхве стало тесно в собственной коже. – Только вот я твой равноправный напарник, а не подчиненный, товарищ командир, – он не двигался, только выгнул бровь, – Что если я не хочу? Сан взял его за горло. Большой палец надавил под челюстью, заставляя запрокинуть голову. Сон шумно выдохнул, и зрачки его расширились, затопив █ радужку чернотой. – Только вот я не спрашивал, – наклоняясь ближе прошептал Чхве, почти коснувшись его губами, – Товарищ "напарник". Вместо ответа Минги облизнулся и медленно, демонстративно, глядя брюнету прямо в глаза опустился на пол. Жестко, с глухим стуком, даже не поморщившись от боли в заживающем бедре. Сан смотрел сверху вниз на этого наглого, красивого паршивца, стоящего перед ним на коленях в его собственной комнате, и член дергался так, что, кажется, еще немного – и он порвет штаны. Сан медленно, с мучительной неторопливостью расстегнул ремень, потом пуговицу, потом ширинку. Минги следил за каждым движением, облизывая пересохшие губы, и в его глазах горело нетерпение. – Руки за спину, – приказал Чхве. Младший послушно сцепил пальцы в замок за поясницей. Грудь вздымалась часто, неровно. Сан, не сводя с него взгляда, стянул штаны вместе с боксерами вниз, освобождая член, стоявший ███ каменным колом, с влажной головкой, пульсирующей в такт сердцебиению. – Открой рот. Сон разомкнул губы и высунул язык. Старший провел по нему головкой, размазывая каплю предэякулята, и блондин попытался податься вперед, но Сан схватил его за волосы, грубо фиксируя голову. – Я сказал открыть, – процедил он, – Не сосать. Жди. Минги шумно выдохнул, но послушно замер, только дыхание сбилось окончательно, вырываясь из груди рваными хрипами. Брюнет водил членом по его губам, по языку и щекам, оставляя влажные дорожки, наслаждаясь видом этого чересчур гордого, дерзкого бойца, сейчас стоящего перед ним так. Он готов на все, дрожит от желания, но покорно ждет разрешения. Чертовски горячо. – Красивый, – тихо произнес Сан, – Блядски красивый... Ты хоть представляешь, как давно я желал тебя? Глядя █ на него снизу вверх мутными от похоти глазами, Минги промычал что-то нечленораздельное, и Сан сдался, толкнувшись членом глубоко в его рот. Младший закашлялся, дернулся, но Чхве держал крепко, не давая отстраниться и наслаждаясь тем, как горячая влажная теснота сжимает орган. – Соси, – приказал он, – Покажи, как ты этого хотел. Минги не нужно просить дважды. Он заработал ртом, жадно вбирая орган почти полностью, лаская языком чувствительные точки так потрясающе приятно, что Сан почувствовал головокружение. Из его глаз сочились слезы, слюна текла по подбородку, но он не останавливался, принимая глубже, отчаяннее, словно хотел раствориться в этом акте подчинения. – Сука, – выдохнул брюнет, вскинув голову кверху, – Твои губы, Сон... Утвердительно замычав, Минги принялся двигаться еще активнее, и Сан словил себя на мысли, что еще немного – и он кончит ему в глотку, как последний зеленый салага в свой первый раз. Он хотел растянуть этот долгожданный момент, который ранее видел в самых горячих сновидениях, хотел выебать Минги до беспамятства, несколько раз подряд, во всех возможных позициях, хотел █, чтобы тот забыл, как его зовут. Он резко вышел из его рта, игнорируя протестующий стон, и мокрый, блестящий член дернулся в воздухе, протягивая серебряную нить слюны к губам Минги. – На кровать, – скомандовал Сан, – Лицом в матрас. Растяни себя сам. Дай мне смотреть. Минги ███ медленно поднялся, шатаясь, с опухшими губами, с красными глазами, и ухмыльнулся так, что у Сана яйца поджались. – Извращенец, – выдохнул он, но послушно рухнул на постель, вновь встав на колени. Брюнет смотрел, как он тянется руками назад, раздвигая ягодицы, как смачивает собственные пальцы слюной и медленно погружает в себя фалангу за фалангой. Повернувшись лицом к наблюдателю, Минги развел ноги шире, выставляясь, предлагая себя. – Ну? – голос его звучал глухо, – Чего ждешь, командир? Возьми меня. Крышу сорвало окончательно. Чхве подошел сзади, вжимаясь пахом в эти упругие ягодицы, и член скользнул ██ между ними, упираясь во влажный вход. Не церемонясь, он принялся давить, растягивая напряженные мышцы и входя на половину длины одним мягким толчком. Минги заорал. Не простонал, не выдохнул – заорал, вцепившись зубами в подушку, выгибаясь, принимая член в себя. Внутри было обжигающе горячо, тесно, пульсирующе, и Сан на секунду замер, чувствуя, как стенки ануса сжимаются вокруг него, пытаясь привыкнуть, принять. – Блять... – прохрипел он, – Такой узкий... – Двигайся, – прорычал в кровать Минги, – Твою мать, Сан, прошу тебя. Тот вышел почти полностью и жестко вошел вновь, вколачиваясь в податливое тело. Ритм задался сразу – быстрый, злой, отчаянный. Каждый толчок █ сопровождался влажным шлепком, каждый рывок заставлял Минги стонать проклятия в подушку. – Так...? – выдыхал брюнет между движениями, – Так ты хотел? Чтобы я... трахал тебя... вот так? – Са-ан... – словно в бреду вторил Минги, подаваясь бедрами навстречу, – Блять, пожалуйста█... Чхве навалился сверху, вжимая младшего грудью в кровать, и продолжил долбить, теперь чувствуя, как головка стимулирует самую чувствительную точку внутри. Потянувшись вниз рукой он принялся дрочить член Минги в такт своим движениям. Блондин кричал, извивался под ним, пытаясь то ли вырваться, то ли прижаться ближе, и Сан ускорился, вбиваясь в него с силой, от которой кровать жалобно скрипела, грозя развалиться. В паху нарастал тугой, горячий ком. – Ты мой, – рычал Чхве между толчками, – Слышишь? Только мой. Никаких "напарник", никаких "брат". – Твой, – выдыхал Минги, ██чувствуя, как приближается оргазм и все внутри сжимается от каждого движения, – Твой, Сан... я... – Кончай. Густая сперма младшего толчками вырвалась наружу, заливая простыню и кулак Чхве. Глубоко внутри, с рычанием, входя до упора тот кончил следом, чувствуя, как пульсирует член в объятиях сжимающихся вокруг мышц. Ритмы тяжелых дыханий заполнили комнату. Брюнет вышел медленно, позволяя семени стекать по округлому бедру Минги на простыни, когда тот обессиленно рухнул на спину, глядя в мутные, удовлетворенные глаза напарника. – И поэтому ты не появлялся в лазарете? – выдавил усмешку он, – Хуевое оправдание, Сан. – Двенадцать дней я решался сказать, – произнес старший, – Но словами так и не смог. Я люблю тебя, идиот█. С самого первого года совместки. Они трахались до самого вечера. Меняли позы – Сон верхом, скачущий на члене Чхве, откинув голову, с разлетающимися волосами, с ██ текущей слюной. Сан снизу, сжимающий его бедра до синяков, вбивающийся в него и наблюдающий, как член Минги хлещет по его животу. Снова раком, на краю кровати, стоя у стены, в душе, куда они доползли только после полудня, чтобы смыть с себя пот и сперму, и где Сан трахнул Минги вновь, прижав к кафельной стене под струями горячей воды, от которой они оба орали матом, но не могли остановиться. Минги брал у Сана в рот, когда ноябрьское солнце начинало активно клониться к горизонту. Вылизывал его яйца, очерчивал языком каждую венку на стволе, заставил кончить в горло и проглотил все до капли ██, глядя снизу вверх с вызовом. Сан отплатил ему тем же, развернув и вылизав опухшие мышцы входа, заставляя Минги выгибаться и кричать от непривычных, но охуительно приятных ощущений. А потом снова трахнул, медленно, глубоко, доводя до исступления. К пяти они рухнули без сил. Кровать напоминала поле боя, сбитые простыни покрывали мокрые пятна. Минги лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку█, весь в засосах, укусах, красных следах от пальцев на бедрах и ягодицах. Сан прижимался к нему сзади, лениво водя рукой по его влажной, широкой спине. Не верится. ██Наконец-то они вместе. Наконец-то все чувства наружу, а души вывернуты наизнанку. Наконец-то все тайны стали явными и скрывать более нечего. Как правильно теперь все ощущается███. Как хорошо. Только от чего-то мерзко звенит в ушах. Странно. Горячо. Больно? ████ ██ Тихо. Слишком светло. Ох уж этот человеческий мозг, что в критические моменты так легко и ненавязчиво подсовывает самому себе свои самые сокровенные желания и мечты. Чтобы не сойти с ума, кажется? Уён объяснял когда-то, как это происходит и какие процессы в себя включает, но тогда Сан мало что старался запомнить. Вот бы он признался Минги раньше. Сан такой дурак, только время зря тратил. Но все уже хорошо, ведь связь наконец установлена, отношения налажены, слова сказаны. Лучшая двойка, отличная служба, жизнь идет своим чередом. Да? Почему так светло? Серое ноябрьское небо заколебало всех. Вечные дожди в этом сезоне значительно осложняют ход операций. Ну ничего, новые аналитики ведь хорошие ребята попались, с ними херачить на вылазках ощущалось безопаснее. Да. Ёсан и Хонджун явно старательно проводили отбор. На последней из миссий количество реальных вражеских фигур оказалось тем же, что было указано в данных разведки. Отличная работа! Ай. Тишина была неправильной. Сан понял это еще до того, как открыл глаза, до того, как вообще осознал, что он есть, что он жив, что вокруг него существует какой-то мир. Просто вдруг, сквозь вязкую темноту беспамятства, проступило осознание: нет ничего. Ни гула вентиляции, который преследовал их на базе двадцать четыре на семь, ни далекого эха шагов в коридоре, ни собственного дыхания, которое должно было шумом отдаваться в ушах. Тишина абсолютная. Мертвая. Такая, от которой закладывает так, что хочется сглотнуть, чтобы хоть что-то услышать, но глотаешь и слышишь лишь только вату эту бесконечную. Сан попытался открыть глаза. Веки слиплись, в уголках запеклось что-то, мешающее разлепить их с первой попытки. Со второй получилось рывком, через силу, и свет ударил по зрачкам так, что захотелось зажмуриться обратно и никогда больше не пытаться вновь. Белый блядский потолок. Белые мерзкие стены. Белая чертова тумбочка справа, на которой, как паучиха, застывшая в хищном ожидании, замерла причудливая капельница. Прозрачная жидкость медленно, капля за каплей, втекала в его вену через тонкую трубку, и Сан почему-то завороженно следил за этим движением – единственным доказательством того, что время все еще существует, что оно течет, что мир не замер вместе с его сознанием. Лазарет ебучий. Почему? Попытавшись повернуть голову Сан едва не задохнулся от боли, прострелившей затылок. Казалось, кто-то взял его череп и сжал в тисках, методично и с хрустом продавливая кости. В глазах потемнело, к горлу подкатила тошнота, и он замер, пережидая, считая про себя удары сердца. Один. Два. Шесть. Тринадцать. Боль отступила, спряталась где-то в затылочных долях в ожидании нового неосторожного движения. Воин сглотнул, но ощутил лишь беззвучный спазм гортани и то, как пересохшее горло царапает пустота. Он попытался повернуться снова. Медленно, осторожно, миллиметр за миллиметром, давая телу время привыкнуть и адаптироваться, не взрываясь болью. Господи. Рядом с койкой, на низком, неудобном стуле, какие ставят только в больничных палатах, чтобы родственникам было максимально неуютно, чтобы не засиживались, сидел Минги. Чхве не верил своим глазам. Форма на нем была мятая, будто он спал в ней не одну ночь, ворот расстегнут, рукава закатаны кое-как, на груди пятна, которые могли быть чем угодно: от кофе до слез. Волосы, вечно уложенные и идеально выбеленные, которыми Минги гордился почти так же, как своими успехами на стрельбище, сейчас висели грязными патлами, закрывали лицо и падали отросшими локонами на плечи. Плечи, кстати, дрожали. О, Минги, что ценил эстетику. Минги, что ценил прекрасное и всегда обозначал то, что его взору приятно. Он мог час рассматривать закат над полигоном, мог цитировать каких-то писателей, имен которых Сан никогда не запоминал, мог застыть перед цветком, пробившимся сквозь шов в бетонной плитке, и смотреть на него с таким благоговением, будто видел чудо. Минги умел находить красоту в мире, который давно разучился быть красивым. И этот нахальный, непрошибаемый, яркий парень, ценивший прекрасное больше, чем кто-либо из знакомых Сану людей, сейчас сидел на уродливом больничном стуле, в грязной форме, с сальными волосами, и тихо плакал, уткнувшись лицом в край матраса? Блять, да. Это он и делал. Плечи вздымались мелко, едва заметно, но брюнет видел эту дрожь, и от нее душа внутри срывалась, падая в пропасть и разбиваясь вдребезги. Он попытался позвать. Разомкнул губы, набрал воздуха и не услышал собственного голоса. Только вибрация в горле, только сухой, каркающий гул, который, наверное, должен был стать именем, но растворился в ватной тишине бесследно, как камень, упавший в бездонный колодец – без всплеска, эха или ответа. Рука слушалась плохо. Сан смотрел на свои пальцы, бледные, в мелких ссадинах, и приказывал им двигаться. Медленно, мучительно медленно, подчинившись хозяину и преодолевая свинцовую тяжесть, они оторвались от койки и потянулись к светлой макушке. Контакт. Ладонь легла на спутанные волосы. Чхве провел по ним, чувствуя, как Минги вздрагивает всем телом, как замирает, а потом резко, рывком поднимает голову. Их взгляды встретились. Впервые за... – Сан! – такого испуганно-взволнованного лица тот не видел на нем давно, – Очнулся! Мгм. Интересно, что он сказал? Брюнет попытался прочесть по губам, но артикуляция у Сона никогда особо четкой не была. Отчего-то слезы из красных глаз напарника принялись бежать с пущей страстью. Это он от облегчения, надеюсь? Сколько же Сан здесь лежал? Нет. Сколько же Минги тут сидел? Старший смотрел в эти черные, бездонные очи, всегда с вызовом, всегда с той наглой, хулиганской искрой, от которой у него внутри органы скручивало последние восемь лет, и не узнавал их сейчас. Пустые. Опухшие, с темными кругами, которые на бледной коже смотрелись как синяки, въевшиеся так глубоко, будто их не отмыть уже никогда. Щеки мокрые, на ресницах дрожит вода, губы искусаны в кровь – Минги всегда кусал их, когда нервничал, рвал зубами тонкую кожу, когда злился, сжимал, когда пытался не разреветься. Сан знал эти привычки. Знал сотню других мелочей, из которых складывался человек напротив. Знал, как пахнет его кожа после душа, как хрипит голос спросонья, как дергается указательный палец, когда Минги злится, но молчит. Как он улыбается, сначала уголками губ, потом уже всеми зубами, широко, открыто, по-детски. Что, сука, произошло? Минги говорил. Быстро, отчаянно, захлебываясь словами, и слезы текли по его щекам, падая темными пятнышками на больничную простыню. Сан смотрел на его губы и не понимал. Слишком быстро, слишком сбивчиво, слишком много слов, которые он не мог разобрать, как ни пытался. А пытался он отчаянно, напрягая слух, которого не было, вглядываясь в движения губ, которые не складывались в знакомые слова. – Я не слышу, – наконец произнес он вслух. И увидел, как Минги замер. Как в его глазах надежда сменяется ужасом, сужаются зрачки, дергается кадык при судорожном глотке. Как бледнеют губы, секунду назад розовые от кровавых ран, а теперь серые, будто действительно прозрачными стать норовят. – Ты... – он заговорил медленнее, тщательно проговаривая, почти по слогам, словно учился чужому языку, – Совсем... меня... не слышишь? Сан кивнул положительно. Четко, чтобы Минги видел. Один раз. Второй, на всякий случай. Тот зажмурился на секунду, и новые, крупные слезы покатились по его щекам. Он сжал руку Сана так сильно, что кости, кажется, затрещали, а после прижался к ней щекой, принявшись зацеловывать пальцы лихорадочно, отчаянно, будто пытался губами передать то, что не мог сказать вслух. Горло Чхве сжимает спазм. Минги, его Минги, сильный, дерзкий, несгибаемый Минги, что улыбался даже под пулями, что прикрывал его спину восемь лет, что врал про несуществующих женщин и разбивал сердца одним взглядом, сейчас целовал его пальцы и плакал. Это неправильно. Это просто невыносимо. Это разрывает грудную клетку изнутри острыми краями словно сломанных ребер. Воспоминания возвращались рваными кусками, как плохая пленка в старом проекторе, как сны, которые не досматриваешь до конца, как фотографии, обгоревшие по краям. Серый сумрак подворотни. Холодный пот на спине под бронежилетом. Пахнет сыростью, гарью и еще чем-то сладковатым, мерзким. То ли непонятным варевом откуда-то из окон заброшенных квартир, то ли разлагающейся органикой. – Чисто, – докладывает голос Минги в наушнике. Хриплый, уставший, но ровный. Сан кивнул, хотя тот не мог видеть, и шагнул вперед, прикрывая сектор справа. Стена дома, выщербленная пулями, вся в каких-то надписях на чужом языке, которые не хочется переводить. Маленький военный дрон-разведчик тихо парит метрами выше, транслируя центру связи обстановку вокруг. Чхве сместился. Метр. Полтора. Как вдруг краем глаза он заметил движение на втором этаже. Тень, силуэт, что-то темное, летящее вниз. Резкий, рвущий барабанные перепонки, даже сквозь шум крови в ушах, раздался крик Сонхва в наушнике: "ГРАНАТА!". Маленький темный предмет вылетел из окна, описал в воздухе короткую дугу и упал прямо перед ним. Три метра. Меньше, два с половиной. Времени нет ни на то, чтобы укрыться, ни на то, чтобы отпрыгнуть. Только повернуть голову. Сан успел увидеть, как фигура Минги рвется к нему из-за угла вдалеке. Как побелело его лицо. Как открылся рот в крике, которого Сан уже не услышит. Вспышка. Боль. Темнота. Белое блядское все. Белая комната. Белая тумбочка с капельницей, которая больше не нужна, но которую забыли убрать. Сан считает трещины в плитке – тринадцать штук, если считать от окна до двери. Четырнадцатая начинается у самого косяка и уходит вниз, разветвляясь, как молния. Он лежит здесь уже шестой день после того, как пришел в себя. Или седьмой. Время теперь измеряется не часами и минутами, а визитами. Уён приходит дважды в день, утром и вечером. Осматривает, что-то записывает в карту, хмурится, смотрит на Сана так, будто решает сложное уравнение, где неизвестных больше, чем известных. Потом достает блокнот, который теперь всегда носит с собой, и пишет крупными, аккуратными буквами: "Как себя чувствуешь?" – Нормально, – отвечает Сан. Уён смотрит на него с сомнением, но не спорит. Пишет дальше: "Консультация с профильным специалистом назначена на среду. Пока воздерживаюсь от прогнозов". Сан читает, кивает. Смотрит, как Уён убирает блокнот в карман халата, как поправляет очки, как на секунду задерживается у кровати, будто хочет сказать что-то еще, но не решается. Уён всегда молчалив. Но сейчас его молчание другого рода. Оно тяжелое, как намокший песок. Оно неудобное, и очевидно предвещающее хуевый исход. Мир сузился до размера этой палаты и до картинок, которые крутятся в голове бесконечной петлей: граната, летящая из окна, лицо Минги, искаженное криком, вспышка, темнота. Вспышка, темнота. Вспышка. Он не слышал взрыва. Или слышал? Не помнит. Помнит только, как пол ушел из-под ног, как стена ударила в спину, как во рту появился вкус крови. А потом ничего. Потом белый потолок. – Сан! – губы Минги складываются в его имя. Снова и снова, – Сан! Очнулся! Он видел это лицо в первые минуты после пробуждения. Мокрое, бледное, с красными глазами, с трясущимися губами. Минги плакал. Минги, который не плакал никогда, даже когда осколок гранаты пропорол его бедро, даже когда агент Ли, его близкий товарищ, не вернулся с задания, даже когда его держали в плену пару дней. В тот момент Сан подумал: "Почему? Я же жив. Я здесь, все еще с тобой". Ну, хотя бы потому что Минги говорил, а Сан не слышал. Потому что Минги кричал, а Сан видел только движение губ, не разбирая слов. Потому что мир, который они делили на двоих восемь лет, вдруг стал для Сана стеклянной коробкой. Он видит, но не слышит, не может войти, не может дотронуться. Сейчас Минги сидит на том же стуле, низком и неудобном. Форма выстирана, волосы вымыты, светлые пряди собраны в тонкие косички, щеки побриты, но глаза... глаза все те же. Пустые и уставшие, словно он прошел не один бой, а сотню, и каждый следующий забирает что-то, что нельзя восстановить. Кто Сан вообще такой? Нечто бесполезное теперь. Он смотрит на свои руки и не может поверить. Он – обуза. Он – груз, который Минги тащит на себе, потому что не может бросить. Потому что привык. Потому что годы совместной службы – это срок, когда люди становятся родными, даже если не хотят. Но родство не равно любви. Чхве сжимает челюсть, отворачивается к стене, считает трещины. Четырнадцать. Нет, пятнадцать. Когда успела появиться еще одна? Тетрадь ложится на одеяло. Сан смотрит на размашистый, торопливый почерк Минги, который всегда был нечитаемым, но сейчас, кажется, стал еще хуже. Буквы скачут, налезают друг на друга, некоторые слова зачеркнуты. "Ёсан сказал, консультация в среду. Я поеду с тобой. Уён говорит, есть шансы, что слух вернется частично. Что бы ни случилось, мы что-нибудь придумаем. Не смей думать, что ты один". Сан читает, перечитывает, водит пальцем по строчкам, где буквы особенно кривые – там, где рука Сона дрожала сильнее. – Понял, – голос ровный, спокойный, как на докладе, – Спасибо. Нет. Минги умеет читать между строк, видеть сквозь маски, разбирать на части любую ложь. Он пишет снова. Быстро, нервно, черкает, рвет лист, начинает новый. "Врешь. Я тебя знаю. Что-то придумал. Какой-то план, который я не одобрю, да? Если ты сделаешь что-то, не спросив меня..." Дальше буквы сбиваются в каракули, и Сан не может разобрать. Но все и так понятно. Он переводит взгляд на Минги, и в глазах у того паника. Настоящая, животная, которую Сан видел только раз в промзоне, когда осколок гранаты превратил бедро напарника в мясо. – Ничего я не придумал, – говорит старший, – Успокойся. Минги мотает головой. Пишет снова, и ручка продавливает бумагу, почти рвет ее: "Думаешь уйти? Не смей". – Ты не можешь меня контролировать, – говорит он ровно и медленно, – Это моя карьера и мое решение. Моя жизнь. "Наше решение. Мы – команда. Мы – двойка. Ты не будешь решать один". Сан закрывает глаза. Он не слышит, как Минги встает со стула, только чувствует, как тот наклоняется, хватая ворот его больничной робы и притягивает ближе. – Я не хочу быть обузой, – успевает выговорить он, – Ты заслуживаешь напарника, который слышит. Который прикроет. Который... Минги целует его, жестко, почти больно, вжимая в подушку, впиваясь пальцами в плечи, вдавливая в матрас, будто боится, что если отпустит – Сан исчезнет, растворится, уйдет туда, откуда его будет не вернуть. Чхве отвечает. Он в любом случае ответил бы, даже когда не должен, даже когда знает, что это неправильно, что это нарушает все уставы, все правила, все границы, которые они так старательно строили восемь лет. Он отвечает, потому что не может иначе. Потому что Минги – это последнее, что он слышал. Первое, что он хочет услышать вновь. Они отрываются друг от друга, когда воздуха не хватает обоим. Минги утыкается лбом в его плечо, дышит тяжело, часто. Плечи вновь дрожат. – Не уходи, – шепчет он, и Сан не слышит слов, но чувствует движение губ на своей шее, – Я без тебя не смогу. Ты – все, что мне нужно.

***

Среда наступает быстрее, чем Сан успевает подготовиться. Проходит еще одна неделя, отек, давящий на слуховые нервы спадает, едва уловимые шумы возвращают бойцу желание жить. Не все потеряно, кажется. Может быть, чудеса случаются? Утром приходит Уён, официально выписывает его из лазарета, и смотрит озабоченно, передавая блокнот: "Профессор Мин – лучший в стране по военной травматологии слуха. Договорились через Ёсана. Примет вне очереди". Сан читает, кивает, перечитывает вновь. Лучший в стране, да? Если он не поможет – не поможет никто. Клиника находится в самом центре столицы. Высокое здание из стекла и бетона пахнет стерильностью и деньгами. Сан чувствует себя чужим в этой чистоте, в этом порядке, в котором нет места грязи, крови и пороху. Минги, разумеется настоявший на своем присутствии, идет рядом. Он не прикасается, но Сан чувствует его спиной. Чувствует, как тот сканирует пространство по привычке, от которой не избавиться даже в мирной жизни. Профессор оказывается невысоким, суховатым мужчиной с умными, цепкими глазами и руками хирурга – длинные пальцы, коротко стриженные ногти, никаких украшений. Кабинет огромен. Стол, завален бумагами, стул для пациента, кушетка, аппаратура, которую Сан не узнает. На стене справа от стола – дипломы, грамоты, регалии, а прямо по центру – фотография в аккуратной деревянной рамке, с которой улыбаются семеро молодых мужчин. Господин Мин, кажется, в их числе. Осмотр длится долго. Профессор направляет отоларингоскоп глубже, смотрит, хмурится. Сан сидит неподвижно, чувствуя, как внутри, вместе с шевелениями этой тонкой железяки, нарастает горячее напряжение. Минги замер у двери и не двигается, даже, кажется, не дышит. Наконец доктор проходит за стол и долго рассматривает снимки, что передал Уён. – Барабанные перепонки повреждены, дело не только в отеке, – говорит он четко и громко, чтобы Сан различил все, – Слуховые косточки не задеты, но есть повреждение улитки. Частичная потеря слуха, скорее всего, необратимая. – Я смогу вернуться к службе? – вопрос безнадежный. Он и так все понимает. Профессор молчит долго. Смотрит на снимки, на свои записи, вновь на Сана. – С такими повреждениями – вряд ли. В условиях боевой готовности... – он качает головой, – Я бы не рекомендовал. Сан кивает. Встает. Спина прямая, плечи расправлены, лицо ничего не выражает. – Спасибо, профессор. Он выходит из кабинета, не оборачиваясь. Не слышит, как господин Мин говорит что-то Минги. Не слышит, как закрывается дверь. Слышит только глухую тишину, что поселилась в голове с самого взрыва. Тем же вечером Сан решается. Какие у него есть варианты? Вся его жизнь – это поле, миссии, оружие, риск, адреналин и Минги рядом, всегда рядом, всегда в спине. Он не сможет. Не сможет сидеть, пока другие рискуют. Не сможет смотреть, как Сон уходит на задание без него. Не сможет ждать, не хочет гадать, вернется ли он сегодня. Лучше уйти. Написать рапорт. Уволиться. Найти работу на гражданке, где не нужно слышать шаги врага за стеной. Где можно быть просто Чхве Саном, инвалидом по слуху, а не бойцом элитного подразделения. Он открывает ноутбук. Пальцы замирают над клавиатурой.

"Начальнику специального отряда "No pasarán", генералу Кан Ёсану"

Дальше – пустота. Слова не идут. Сан смотрит на мигающий курсор, чувствует, как внутри поднимается тошнота. Восемь лет боев, потерь, побед, и все это заканчивается рапортом. Бумажкой, которую подпишут и отправят в архив. Сан хочет провалиться сквозь землю. Но вместо этого проваливается в сон. Просыпается он от того, что кто-то настойчиво трясет его за плечо. Реакция, отработанная годами, вживленная в подкорку, не заставляет себя ждать. Кулак сжимается сам, тело разворачивается для удара, но в последний момент мозг успевает опознать запах – мятный шампунь, порох и еще что-то неуловимо родное. – Это я, – Минги перехватывает его руку, зажимает в своей и нависает сверху. В темноте комнаты его лицо кажется еще бледнее, глаза – слишком большими, слишком черными, – Вставай. Ёсан вызывает, срочно. Чхве моргает, прогоняя остатки сна. На часах половина седьмого утра. За окном серый, еще не проснувшийся рассвет. – Что случилось? – голос хриплый, сонный. – Не знаю, объяснений не было. Он садится на кровати, трет лицо. Голова тяжелая, во рту привкус вчерашнего кофе и собственного бессилия. Пальцы расстегивают пуговицы пижамы, нащупывают форму, сложенную на стуле. Минги помогает, подает рубашку, ремень, берцы. Сан позволяет. У него нет сил спорить. Нет сил доказывать, что он справится сам, потому что он не справится. Ни с чем. Форма сидит мешковато. За эти дни он похудел, и Минги заставлял есть, но еда не лезла ни в какую. В зеркале над раковиной – чужое лицо. Бледное, с провалившимися щеками, с темными кругами под глазами. Брюнет смотрит на себя и не узнает. Это не Чхве Сан, боец элитного подразделения. Это кто-то другой, сломанный, ненужный. Минги берет его за руку, ведет к двери и воин не сопротивляется. Он вообще перестал сопротивляться чему-либо. Третий этаж. Охранник на посту поднимается, что-то говорит, но Сан почти не слышит, только кивает на автомате, и тот смотрит сочувственно, от чего хочется ударить. Или заплакать. Сорок семь шагов от лифта. Два поворота. Толстая дверь из темного дерева. Сан не считает. Он вообще перестал считать что-либо с того дня. Минги останавливается перед ней и поворачивается к напарнику. Пухлые, искусанные в кровь губы двигаются медленно: – Я с тобой. Что бы ни случилось. Сан кивает. Ему плевать. Он уже все решил. Он всех подвел. Сон толкает дверь. Кабинет командующего просторный, темный. Чхве был здесь сотни раз, но сейчас он его не узнает. Потому что здесь все. Воин замирает на пороге. Ёсан сидит за столом. Форма расстегнута, ворот рубашки без галстука, волосы не зачесаны. Он выглядит так, будто не спал несколько ночей. Рядом с ним, на подлокотнике его кресла, пристроился Хонджун. Полковник, который никогда не позволяет себе фамильярности на людях, сейчас сидит так близко, что их тела почти касаются. В руках – чашка, на дне которой, наверное, давно уже одна гуща. Он смотрит на Ёсана, ждет чего-то, и в этом взгляде столько всего, что Сан отводит взор, чувствуя себя лишним. Юнхо и Уён стоят у окна. Старший – в черной футболке, которая, судя по тому, как сильно она обтягивает его тело, ему явно не по размеру. Пальцы нервно отбивают какой-то ритм, Сан видит это, и переводит взгляд на Уёна рядом, в белом халате, накинутом поверх домашней одежды. Очки сдвинуты на лоб, под глазами – тени, а голова покоится на плече Юнхо. Сонхва сидит на стуле, сложив ногу на ногу и откинувшись на спинку. В руках – планшет, но экран погас. Глава связи, который умеет держать лицо в любой ситуации, сейчас смотрит на Сана с выражением, которое тот не может прочитать. Он привык слышать Сонхва. Привык к его голосу в наушнике, спокойному, уверенному, такому, который вел их через десятки операций. Сейчас Пак молчит, и это ощущается абсолютно неправильно. Чонхо стоит в углу, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди. Оружейник, который редко покидает свою мастерскую, который появляется на совещаниях только если речь идет о новых образцах вооружения, сейчас здесь. Форма на нем несвежая, на пальцах темнеет въевшаяся смазка, а на щеке – темная полоса, будто он в спешке вытер лицо грязной рукой. Он пришел прямо из мастерской. Бросил все и пришел. Минги рядом. Не отпускает Чхве ладонь. Сан смотрит на всех них – на людей, с которыми провел восемь лет, которые прикрывали его спину. Которым он прикрывал спину. Которые видели его в грязи, в крови, на грани смерти, и которые сейчас смотрят на него... он знает это выражение. Жалость. Он хочет развернуться и уйти. Хочет закрыться в своей комнате, написать этот ебаный рапорт, собрать вещи и исчезнуть. Но Минги держит его руку, и Сан не может вырваться, потому что не хватает сил. Потому что не хочется их прилагать. – Проходите, – говорит Ёсан, и младший ведет напарника вперед. Сан падает на стул, Минги опускается на подлокотник, их пальцы переплетены, и Сан чувствует, как бьется чужой пульс на запястье, быстрый и неровный. Это почти единственное, что он сейчас ощущает. Единственное, что держит его здесь. Ёсан открывает папку, которая лежит перед ним. Брюнет видит много бумаг, медицинское заключение, рапорт, что-то еще. – Чхве Сан, – генерал смотрит на него в упор, – Пятьдесят два процента потери слуха. Необратимо. Пятьдесят два. Сан кивает. Он знал. – Для службы это критично, – продолжает Ёсан, – Ты это понимаешь. Очередной кивок. – Рапорт на перевод в отдел анализа я подготовил, с сохранением звания, с сохранением выслуги лет. Отказы не принимаются. Глаза Сана распахиваются. Он смотрит на бумаги перед собой, и буквы плывут перед глазами. Он знает, что это лучший вариант. Знает, что Ёсан бился за него. Знает, что без этого рапорта – комиссия, увольнение, гражданка. Но внутри все сжимается. – Я не... – начинает он и замолкает. Горло сжимается, слова не идут. – Не надо, – Сонхва встает со стула и подходит ближе, – Не говори, что не справишься, не говори, что обуза. Мы уже все решили. – Без тебя отдел анализа нам всех поубивает, – добавляет Хонджун, – Я проверял твои отчеты. Ты видишь то, чего не видят другие. Слух здесь ни при чем. Сан переводит взгляд на него. Ким смотрит в упор, и в его глазах та самая твердость, которая заставляла бойцов идти в огонь. Он не просит. Он утверждает. – И потом, – Юнхо отлипает от стены, делая шаг вперед. В его больших ладонях покоится что-то, завернутое в темную ткань. Что-то маленькое, черное, – Мы тут это... для тебя. Он протягивает вещь Сану, и тот смотрит на маленькое устройство, которое помещается на ладони, почти незаметное, с тонким прозрачным проводком. Слуховой аппарат, мать его, дорогущий, как крыло самолета. На корпусе – едва различимая золотая гравировка. Сан не разбирает, что там написано, слишком мелко. Но он видит, как Юнхо улыбается. – Чонхо усовершенствовал, — радостно и громко говорит он, – Защита от влаги, от пыли, от ударов. Испытания прошла. В воде не тонет, падение с высоты двух метров переживет. Сан переводит взгляд на Чонхо. Оружейник кивает, и на его обычно суровом лице появляется что-то, похожее на улыбку. – Результат того стоил. – А я настроил, – добавляет Уён, подходя ближе и поправляя очки, – Под твои параметры. Частотный диапазон расширен, фильтрация шумов усилена. С ним ты будешь слышать почти как раньше. – Все не просто так, Чхве, – Сонхва усмехается, но в усмешке этой нет злости, – Мы все вложились своими связями и ресурсами. А Минги вообще... Сонхва замолкает и смотрит на блондина, вздергивая бровь. – Минги сказал, что если мы не поможем, он лично пойдет к президенту, – заканчивает Пак, – Мы решили не рисковать, потому что этот идиот способен на все. Сан смотрит на аппарат у себя на ладони. Потом на Сона. Потом на остальных. Все они здесь, в такую рань, бросили свои дела и собрались в этом кабинете. Чтобы... – Надень, – говорит Минги. Губы двигаются медленно, четко, – Пожалуйста. Чхве подносит аппарат к уху, закрепляет кое-как дрожащими пальцами. Уён подходит, поправляет что-то, проверяет. – Включай, – говорит он. Сан нажимает кнопку. И мир взрывается звуками. Гул вентиляции такой громкий, что Сан вздрагивает. Скрип половиц тянется из под ног Юнхо. Собственное дыхание, прерывистое, частое, смешивается с тиканьем часов на стене. Он слышит их впервые за две недели. Голоса в коридоре далекие, приглушенные, но живые, настоящие. Агент закрывает глаза. Слушает каждый звук, каждый шорох, каждый вздох. Слезы текут по щекам, и он не хочет даже попытаться их остановить. Минги не выдерживает. Он наклоняется, обнимает Сана, прижимает к себе, стискивая так, что ребра трещат, и тот чувствует, как дрожат его плечи, как быстро бьется его сердце, полное радости. – Я... слышу. Юнхо хлопает в ладоши, и звук получается оглушительным. Сонхва что-то говорит в отдел связи, Хонджун отставляет чашку и наконец-то позволяет себе улыбнуться широко, открыто, совсем не по-полковничьи. Ёсан смотрит на него, и в глазах генерала что-то очень личное, очень теплое. Уён проверяет настройки аппарата, что-то бормочет себе под нос про частоты и децибелы. Чонхо улыбается, кивает, и в этом кивке столько всего, что не выскажешь словами. Сан улыбается тоже. Впервые за две недели. Впервые в новой жизни, в которой есть звуки, есть голоса, есть все эти люди, которые стали ему семьей. – Тогда за работу, – Ёсан открывает ноутбук, – Через час совещание по новой операции. Командир отдела анализа, будьте добры, не опаздывайте. – произносит он с улыбкой глядя на старого друга. – Есть. – Сан выпрямляет спину. Форма все еще сидит мешковато, но это поправимо. Все поправимо. Минги тянет его к выходу, и Сан идет. А еще слышит. Слышит, как позади Юнхо что-то говорит Уёну про завтрак. Как Сонхва спорит с Хонджуном о маршрутах. Как Ёсан и Чонхо смеются громко, раскатисто, совсем не как обычно. В коридоре Минги останавливается, поворачивается к Сану и смотрит прямо в черный омут его глаз. В них отражение ламп, в них возвращается жизнь, в них все, что было и что когда-либо будет. Минги не нужно ничего более. – Я люблю тебя, – по привычке артикулируя четко произносит он, – С самого первого года совместки. Люблю. Черное устройство за ухом Сана украшает золотая гравировка – "No pasarán".