Солнышко

Комната была маленькой, сырой и насквозь пропитанной запахом плесени, дешевого табака и отчаяния. Свет от единственной коптилки едва разгонял мрак в углах, отбрасывая дрожащие тени на голые стены. В воздухе стояла тяжелая, спертая тишина, нарушаемая лишь тихим, ровным дыханием спящего ребенка. Молодой бандит вошёл в дом без стука и тут же с силой распахнул заклинившее скрипящее окно. Свежий, холодный воздух с поверхности, пахнущий дождем и свободой, ворвался в убогое жилище, заставляя пламя коптилки бешено заплясать. – Тьфу ты... Чё вы в темноте сидите? – прошипел он, зажигая о косяк спичку и поднося ее к новой свече, стоявшей на табуретке. – Кушель, дура шальная, ты где? Твой бестолковый братец пришёл в гости. Иди, обнимай меня, я соскучился. Из-за занавески в углу послышалось шуршание, и появилась она. Кушель Аккерман. Бледная, как привидение, с темными кругами под глазами, но с упрямым огоньком в глубине взгляда. На ней было поношенное, но чистое платье. – Опять пьяный, Кенни? – ее голос был хрипловатым, уставшим, но в нем слышались и тепло, и лёгкий укор. – Тише ты, Леви спит. Кенни, широко ухмыляясь, шагнул к ней, размашисто обнял и с силой потрепал по спине, от чего она кашлянула. От него пахло выпивкой, дешевыми духами и порохом. – Ну, я-то не пьяный, я весёлый! Разницу чувствуешь? – Он отпустил сестру и потянулся к своему рюкзаку. – А спит – и ладно. Вырастет, наспится впрок. Глянь, что дядька принес. Он вытащил оттуда аккуратный бумажный сверток. Развернул – внутри лежали два больших яблока и добрый кусок настоящего хлеба, не то черствое месиво, что ели тут внизу. Кушель замерла, глядя на это богатство. Она молча протянула руку и коснулась гладкой кожицы яблока, словно проверяя, не мираж ли это. – Кенни... – в её голосе послышалась тревога. – Надеюсь, ты не натворил ничего? – Я? – он фыркнул, откусывая от твердого яблока. – Да никогда. Это мне по-хорошему, за хорошую работу. Делиться с семьей – святое дело. Тебе одно, малышу – второе. Пусть кости крепче становятся, а то тут у вас, блин, сквозняки. Он бросил взгляд на занавеску, за которой спал племянник. – Как он? Кушель взяла яблоко, бережно завернула его обратно в бумагу, словно это была хрустальная безделушка. – Растёт. Умный. Слишком уж умный для своих лет и... для этого места. Спрашивает, почему мы не можем уйти отсюда, наверх, к солнцу. Кенни хмыкнул, плюхнулся на единственный стул, который заскрипел под его весом. – Скажи, что наверху тоже своя грязь есть. И своя темнота. Просто пошикарнее припрятана. А тут все честно. Он помолчал, глядя, как сестра прячет еду в единственный шкафчик. – Как дела-то? – спросил он уже без прежней бравады, тише и серьезнее. Кушель вздохнула, прислонилась к косяку. – Дышится тяжело. Света не хватает. Но держимся. Спасибо, что приходишь. – Да брось, – отмахнулся Кенни, но было видно, что эти слова ему приятны. – Я ведь семьянин, в душе. Люблю свой маленький очаг. В этот момент за занавеской послышалось движение, и на пороге появился маленький Леви. Он стоял, потирая кулачками глаза, и смотрел на незнакомого мужчину без тени страха, лишь с холодным, оценивающим любопытством. Его глаза, огромные и серые, как пепел, были точной копией материнских. – Мама? – его тихий голосок был четким и ясным. – Вот и он, красавец наш, – Кенни широко ухмыльнулся. – Иди ко мне, солнышко, дядя Кенни гостинцы принес. Леви не двинулся с места, его взгляд скользнул с улыбающегося дяди на серьезное лицо матери и обратно. Молча. Выжидающе. Он не доверял этому шумному "дяде Кенни". Ждал кивка или какого-либо другого знака от матери. – Иди, Леви, это твой дядя, – произнесла Кушель, подходя к сыну и проводя рукой по его чёрным волосам. Но мальчик не сводил с Кенни своего пронзительного, слишком взрослого для ребенка взгляда. Он молча принял яблоко, не проявляя ни радости, ни благодарности, просто изучая тяжелый, спелый плод в своей маленькой ладони. – Ну что, молчун? – Кенни усмехнулся, но в его ухмылке проскользнула неподдельная заинтересованность. – Слово не хочешь промолвить для старого доброго дяди? – Спасибо, – тихо, но четко произнес Леви, всё так же не отрывая от него глаз. Его тон был вежливым, но абсолютно пустым, лишенным всякой эмоции. Кенни громко рассмеялся и потянулся к рюкзаку. – Ладно, ладно, не дуйся. Держи, смотри, что еще есть. Он достал небольшой, тщательно завернутый сверток и развернул его. На ладони лежал стальной складной нож с рукоятью из темного дерева. Простой, но смертельно острый и идеально сбалансированный инструмент. – Вижу, парень ты серьезный. Значит, и подарок должен быть соответствующим, – Кенни протянул нож лезвием к себе, рукояткой – к мальчику. – Только смотри, не порежься. И матери не показывай без дела, а то мне голову оторвет. Кушель сделала шаг вперед, на лице ее мелькнула тревога. – Кенни! Ему всего семь! Что ты ему... – Ага, семь, – перебил ее брат, не отводя взгляда от племянника. – В нашем мире в семь лет уже пора знать, что к чему. Тем более он Аккерман. Это у нас в крови. Держи, солнышко. Леви медленно перевел взгляд с ножа на лицо дяди. Казалось, он взвешивает что-то. Потом его тонкие пальцы уверенно обхватили рукоять. Он чувствовал вес металла, идеально ложащийся в руку. – Спасибо, – снова произнес Леви тем же ровным, ничего не выражающим тоном, но его пальцы сжали рукоять чуть крепче. Он наконец откусил яблоко. Последующую минуту Кенни внимательно наблюдал за племянником, который, бегая своими большими глазами с матери на него, ел яблоко. – Нравится, солнышко? – с улыбкой спросил он. – Расскажи, маме то помогаешь? Леви медленно прожевал кусок яблока, его взгляд скользнул с Кенни на мать, а затем снова вернулся к дяде. Он не кивнул, не улыбнулся, просто коротко и четко ответил: – Пол подметаю. Пыль вытираю. Его голос был тихим, но лишенным детской неуверенности. Он констатировал факт. Кушель ласково провела рукой по его волосам. – Он у меня очень аккуратный. Всё сам делает, лучше меня иногда. Кенни усмехнулся, в его глазах мелькнуло одобрение. – Вот и правильно. Порядок — это важно. В грязи только слабаки тонут да свиньи живут. Он пристально посмотрел на Леви, словно пытаясь разгадать загадку в его серых глазах. – А сам-то что? Ничего не ломаешь, не балуешься? Игрушек у тебя что, нет? – Есть. – ответил Леви с таким лицом, будто дядя задал самый идиотский вопрос на свете. Он дал яблоко матери и убежал за занавеску. Он пошуршал там и вернулся с небольшой деревянной лошадкой в руке, и Кенни узнал свою работу. Он в удивлении протянул руку, но Леви отошёл за юбку матери, пряча свою драгоценную лошадку за спиной и настороженно, с презрением и подозрением глядя на дядю. Кенни замер с протянутой рукой, а потом громко рассмеялся, но в этот раз его смех звучал не так резко, почти тепло. – Ах ты, паршивец! – фыркнул он, опуская руку. – Узнал дядину работу, да? Я ведь вырезал её, когда твоя матушка только сообщила, что ждёт тебя. Думал, уже и сломал давно. Леви не отвечал, лишь крепче сжимал деревянную фигурку за спиной. Его взгляд из-за складок материнской юбки был настороженным, но в нём читалось не столько испуг, сколько решимость защищать своё. Кушель мягко улыбнулась, положив руку на голову сына. – Он с ней не расстаётся. Спит иногда, держа в руках. И ни одной царапины, представь себе. Кенни покачал головой, смотря на племянника с новым, неожиданным уважением. – Бережёт... Ну что ж, значит, вещь попала в нужные руки. – Он метнул взгляд на сестру. – Вижу, характер у него не сахар. Настоящий Аккерман. В его голосе прозвучала странная смесь гордости и какой-то грустной насмешки над самим собой. Он снова посмотрел на Леви, который всё так же не выпускал лошадку из рук. – Ладно, не отбираю, не бойся. – Кенни вздохнул и сцепил пальцы у коленей. – Значит, так... У меня для вас есть новость... Он немного попыхтел, и наконец собрался с мыслями. – Я вот чего пришёл… – произнёс он вдруг с необычной серьёзностью. – Вы идёте со мной, наверх. Аккерманов наконец оставили в покое. Кушель замерла, её рука на голове Леви непроизвольно сжалась. Влажность подземелья, вечный полумрак, хлюпающая под ногами грязь — всё это стало таким привычным, что мысль о другом мире казалась сказкой. – Оставили? – её голос прозвучал сдавленно, словно ей перехватило горло. – Ты уверен, Кенни? Это не очередная твоя авантюра? Леви, почуяв напряжение, выглянул из-за её юбки. Его серые глаза, широко раскрытые, перебегали с взволнованного лица матери на суровое — дяди. Он не понимал всего, но слышал главное: наверх. Туда, где светит огромное, незнакомое солнце. Кенни снял шляпу и провёл рукой по волосам. В его жесте была несвойственная ему усталость. – Уверен. Приказ самого... Главного человека. – он сделал короткую паузу. – Все, кто остался в живых... свободны. Можем жить, где хотим. – он посмотрел на сестру, и в его взгляде не было привычной насмешки. – Я нашёл место. Не дворец, конечно, но с окнами. Настоящими. И воздух там... он другой, Кушель. Чистый. Он присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с племянником. – Как думаешь, солнышко, хочешь посмотреть на небо? Леви не ответил. Он лишь прижал к груди деревянную лошадку и спрятал лицо в складках платья матери. Но дядя явно разглядел что-то в его глазах. – Да хочешь же! – рассмеялся Кенни, подхватил племянника на руки и покружил. – Посмотри на него! Он же умница, ему нельзя быть здесь! Леви взвизгнул — негромко, скорее от неожиданности, чем от испуга. Его обычно каменное личико исказила гримаса, в которой смешались протест и зарождающийся восторг. Деревянная лошадка выпала из его ослабевших пальцев и с глухим стуком покатилась по грязному полу. – Кенни, осторожно! – испуганно вскрикнула Кушель, делая шаг вперёд. Но Кенни уже перестал кружиться, просто держал племянника в воздухе, глядя прямо в его широко раскрытые глаза, в которых отражалось пламя свечи. – Видишь? Видишь, Кушель? – он говорил с пойманным дыханием, но его голос гремел, заполняя всю убогую лачугу. – Он не плачет. Он не боится. Он родился не для этой чёртовой ямы! Леви, повиснув в воздухе, перестал вырываться. Он смотрел на дядю снизу вверх, на его сияющее, озорное лицо, и в его собственном взгляде, сквозь испуг и недоверие, пробивалась первая, крошечная искорка чего-то нового. Чего-то, чего он никогда не знал. Надежды. Кенни медленно опустил его на ноги, но не отпустил, держа за тонкие плечи. – Так что, решено? Завтра. С рассветом. Мы уходим отсюда. Все вместе. Он наклонился, поднял с пола деревянную лошадку, аккуратно стряхнул с неё пыль и вложил обратно в маленькую, ещё дрожащую руку. – И её с собой возьмём. Чтобы на новом месте не скучно было.