Сгорая до тла

Ey, hoy voy a estar con abuelo to'l día, jugando dominó Si me pregunta si aún pienso en ti, yo le digo que no

Que mi estadía cerquita de ti ya se terminó.

DtMF — Bad Bunny

      

      Все рыжие — ебанутые, Ландо знал об этом не понаслышке. Знал о напряжении, висевшем в воздухе в день стартов; знал о боли в грудной клетке, не дающей спокойно дышать; знал о токсичности и лицемерии, царившими в любом спорте. В свои 25 Ландо много чего знал — понимал и того больше. Чувствовал разницу между игривым настроением лошади и стрессе ею испытываемом.              То, что сочли за попытку дурачества и упрямства, присущее всем кобылам, было ничем иным, как предчувствие беды.              18 августа 2024 года стало трагедией для всей Англии.              

***

                    12 этап LGCT, Лондон, Королевский госпиталь Челси, дом.              Дом для Ландо — давно размытое и неуловимое сооружение в Монако, в котором он проводит меньше времени, чем верхом.              Великобритания — родина, сотни людей, тысячи воспоминаний.              Выступать здесь всегда по-особенному тревожно. Выступать, лидируя с минимальным отрывом, ещё тревожнее.              Вообще всё, что Норрис чувствовал третий день подряд — тревога. Она затягивалась толстым обручем паники вокруг шеи, давила всей тяжестью легчайшего шлема KEP и передавалась воздушно капельным путём ко всем, кто подходил к Ландо ближе, чем на два метра.              Передалось ли это Ре, или это передалось ему от неё, вопрос очень хороший.        Ре.              Или Ренессанс, или Несса, или рыжая дура, или золотко. Или высокая, горячая, с техничным прыжком и мягкими аллюрами кобыла — влажная мечта каждого спортсмена. Всё об одном. Об одной рыжей племенной KWPN, с которой у Ландо не было проблем, кроме как выбрать новый вальтрап и какое угощение ей дать после очередной победы. Потому что, да, кобылы — стервы темпераментные, к которым подход искать будешь дольше, чем седло. Для Ландо это не было большой проблемой, потому что сам походил на молодую и очень наглую кобылу.              Он помнит, как отец купил её чуть ли не с десяток лет назад в Германии, как они выгружали её из одноместной коневозки, а она кричала и кричала. Помнит, как первые три недели они воевали за повод, как каждую вторую тренировку пробовал грунт на вкус и мягкость. Помнит, как выводил её на чомбуре в леваду, молясь всем богам, чтоб его не унесли.              Потом свыклись. Ре не пыталась его убить, Ландо перешёл на мягкий трензель. Затем сработались. Несса отзывалась на голос, активно шла на барьеры и по-минимуму игралась, пока Норрис искал лучшую амуницию, постой и корм. Привязались. Она тыкалась влажным чёрным носом везде, где можно и нельзя, а он часами сидел на холодной траве, поглаживая её по морде.              Теперь у них десятки побед в национальных турнирах по конкуру и второе место в прошлогоднем зачёте Longines, крупнейшие спонсоры — вроде Porsche — и сотни тысяч фанатов со всего света.                     Сейчас у них общая паника. Ландо не может успокоить себя, следственно, не может и Ре. Она, до сего не боявшаяся вообще ничего, вдруг замкнулась и перестала бежать. Вокруг турнирная суета, косые взгляды и заведённая команда. И если командный зачёт они выиграли на адреналине и чистейшем везении Джорджа, который проехал на пару миллисекунд быстрее второго места, то в день Гран-При всё стало так плохо, что Норрис подумывал о смене лошади.              

***

       — Двигай, блять, ну!              Голос Тото с трибун громогласен как никогда. И это первый звук среди всей какофонии, на который Ландо обращает внимание, выходя на поле.              Ре дёргает хвостом, переминается с ноги на ногу и всё время пытается закусить трензель. Такого не было уже лет как семь, и сказать, что Ландо это напрягает — сказать ничего.              Потому что Ландо пиздец как напуган.              Страх — последнее, что должен ощущать топовый конкурист, приветствуя жюри.              Ландо слышит звон колокола, и это последнее, на что он обращает внимание.                     Шум трибун и холодный августовский воздух Лондона действуют на него скорее как призыв сбежать и спрятаться, чем пытаться прыгать барьеры, высотой с него.              Ландо вызубрил маршрут спустя минуту после показа. Среднее время прохождения 36,7 секунды. Они дисквалифицируются на двадцатой.              Система в один темп — ошибок не прощает; системы в общем и целом не допускали просчётов.              Они повороты режут всегда круто, и Ренессанс всегда выпрыгивает из любых позиций — выручает. Но она мешкается, касается верхней жерди чухонца, сбивает.              Ландо не думает ни про штрафные очки, когда они летят в оксер, ни про то, что нужно сгруппироваться. Он чувствует под собой жёсткий грунт, когда видит приближающихся медиков. И Ре, отчаянно пытавшуюся встать.              

***

                    Ландо не знал о смерти. Он слышал о ней в новостях, читал в книгах, но никогда не сталкивался лично. Она казалась чем-то столь же далёким, как звёздное небо, недосягаемым и всеобъемлющим. Смерть никогда не пугала его, потому что он запрещал себе думать о том, что потенциально может вызвать тревогу.              Ландо знает, что такое перелом, что лошади — животные, которые живут движением, и что, лишившись этой возможности, они долго не протянут.              Ландо знает об этом, и его руки дрожат, когда он подписывает соглашение.              Ландо знает, что такое смерть, когда на его коленях покоится морда кобылы — он проводит пальцами по чёлке, щеке, носу, — с которой он прошёл сквозь огонь, воду и медные трубы, и сердце Ре делает последний, едва ощутимый толчок.              Ландо понимает, что такое смерть, когда смотрит в пустой денник. В нём всё так же висит сладкий яблочный лизунец. Около него всё так же висит темно-зелёная вельветовая попона Kentucky.