Сгорая до тла

Sudden fascination indicating the start

Of a heart going back into its natural habits.

Surreal — flawed mangoes

27 февраля. Нидерланды, Амстердам. — Послушайте, я не собираюсь уговаривать вас обоих. Не хотите — как хотите. — Всё, Максик, заткнись, — Ландо бурчит, пытаясь закурить, и закатывает глаза. — Когда дымить перестанешь без передышки, тогда и заткнусь.       Теперь они оба закатывают глаза. Оскар и Дэн молча наблюдают за их словесной перепалкой, длящейся без малого пятнадцать минут за выбор ночного клуба. Вообще-то, это была идея Дэниеля — выбраться и отпраздновать «австралийское воссоединение», нарушив их с Максом традицию. Но Ландо не был бы Ландо, если бы не предложил самый популярный клуб в центре города, «который будет битком, потому что это пятница, идиотина!». А Макс не был бы Максом, если бы не предложил свой проверенный вариант, «в котором мы были миллион раз, и музыка там полное говнище, Максик!».       Так что теперь они стоят в центре Амстердама, не зная, куда податься. Вокруг проносятся машины, и спешат люди, а солнце медленно садится за горизонт, окрашивая крыши домов и переполненные улицы в малиново-оранжевые краски. — Я, кажется, нашёл, — прерывает их Оскар. — Кого ты там нашёл? — Коалу, блять? — в унисон с Максом спрашивает Ландо. — Заткнись уже, токсичное чудовище. — Сам заткнись, агрессивный неандерталец. — Оба заткнитесь уже, — учтиво просит Пиастри, протягивая телефон. На экране — фото и название клуба — «The Tequila Club Amsterdam». — Отзывы хорошие и идти недалеко. — А ещё там текила, — тянет Норрис, растирая руки ни то от холода, ни то от предвкушения. Оскар думает, что одно другому не мешает. — Тебе нельзя пить, — напоминает ему Макс, и тот моментально мрачнеет. — Ты, сука, заткнёшься сегодня или нет? — А ещё Оскар думает о том, не увидел ли он свой мозг при таком количестве закатывания глаз. — Нашлась мне тут, мамочка многодетная. — Брэйк! — наконец, между ними вклинивается Дэн, — хватит из мухи слона делать и пошлите уже.

***

      Ландо виснет на шее Дэна, потом переключается на Макса, которому два часа назад клялся в ненависти. После трёх шотов текилы всё становится нипочём, и все обиды магическим образом исчезают. После пяти — мир вокруг становится ещё ярче, ещё веселее. После седьмой уже никто не считает, кто сколько выпил. Тогда и неоновая подсветка глаза не режет, и басы не ударяют в голову, точно кувалдой, а облепляющая со всех сторон толпа заземляет и вместе с тем возносит ввысь.       Так хорошо, что больно.       Каждый поход в клуб заключает в себе три этапа: очень радостно, очень грустно, очень хочется подраться. Для Ландо они всегда проходят в разной последовательности и нередко повторяются. Стадия агрессии вот закончилась полчаса назад, когда Норриса силой оттащили от диджейской стойки. Стадия веселья в самом разгаре.       На подкорке сознания он всё ещё помнит, что после неё будет плохо. И что Оскара, блюдящего за ними, стоит обходить за километр.       Поэтому Ландо забывается в руках незнакомок и незнакомцев, влезает в объятия Макса и Дэна, лишь бы не видеть чужих глаз. — Повтори, будь другом!       Ландо взваливается на высокий барный стул, едва не упав с него, и протягивает купюру. Имени коротко стриженного бармена он уже и не вспомнит, зато тот самого Норриса, кажется, запомнит надолго. Ландо осушает рюмку текилы, как чувствует на спине тяжёлое прикосновение ладони. — Не многовато тебе? — Оскар кричит в самое ухо. — Перестань меня пугать, бога ради! — он запоздало оборачивается и почти утыкается в чужую грудь. Ландо вскидывает подбородок: — И не порть мне настроение со своей опекой, как Макс. — Ты же с ним только что танцевал? — он склоняется ниже, нависая над Ландо, чтобы тот его услышал. — Неважно. Что за допрос? — Поговорить уже нельзя, дожили.       Оскар усмехается и заказывает у бармена ту же текилу. Пьёт не так смело, вытирая рот тыльной стороной свободной руки — левая всё так же лежит на лопатке Ландо, который наблюдает за ним со смешанным выражением лица. Она давит и нервирует, словно касается всех нервных окончаний, и Ландо борется с желанием скинуть её с себя. — Почему ты следишь за мной? — вырывается у него, когда Пиастри ставит пустую рюмку на стойку. — Я не… с чего ты взял? — у Оскара от удивления взлетают брови, — я не слежу за тобой. — Ты подписан на меня везде, причём давно. Зачем? — Я… эм. Не знаю? Нравишься просто, — теперь лицо Ландо искажается в недоумении. — Эм, в том смысле, что ты мне нравишься как всадник и блогер. Как и миллиону других людей. Ты понял меня. — Ага.       Рука скользнула выше и сжала плечо. Ландо покосился на него, но ничего не сказал, лишь коротко выдохнул. Оскар прикусил губу, как будто тоже пытался промолчать. — Я подписался на тебя после того рилса, где ты пытался надеть уздечку, — на одном дыхании произносит Оскар, — видео до сих пор популярно же? — Да, я тогда популярным и стал, наверное… Это Титан был, тренерский жеребец. Тото тогда его только купил, племенную трёхлетку, а он уже был 175 в холке. Приучали к амуниции как могли. — Ты же потом на нём, ну… выиграл? — Мгм, — просипел он, — выиграл.       Дальнейшее развитие диалога прервали Макс и Дэниель. Последний настоял на последнем шоте, и кто такой Оскар, чтобы ему возразить? И как только Дэн обратился к бармену, Ландо тут же поправил его: — Две текилы, не четыре.       И с многообещающим взглядом кивнул Максу в сторону туалета. Он согласно моргнул в ответ.       Пропавшая ладонь с его тела подарила ощущение свободы: Ландо почувствовал себя выпрыгнувшей из клетки птицей.

***

      Свежий воздух приятно пробирался под одежду и холодил разум. Они шли по каким-то закоулкам, ища ближайший «приличный» отель, — потому что, разумеется, Дэн и Макс останутся на выходные здесь, — распевали песни и смеялись. Оскар не спрашивал, почему у них были красные глаза, и что они делали в туалете. Он, по-видимому, вообще потерял своё привычное стеснение и стал своим в их немногочисленной компании. Ландо не знал, что думать по этому поводу, и поэтому не забивал себе голову новыми размышлениями.       Кирпичное здание отеля Pillows Anna van den Vondel расплылось у него перед глазами. Оскар договаривался с девушкой на ресепшене, умоляя её о трёх номерах, — увы и ах, но свободных было только два, — Ландо не слушал их разговор, но понял, что что-то не так по смутившемуся на миг Пиастри, когда их взгляды встретились на доли секунды.       Оценить роскошный интерьер холла или комнат никому не удалось: Оскар панически вцепился в Ландо, когда он едва не зашёл в лифт лицом вниз и не выблевал содержимое желудка; Макс и Дэн были слишком увлечены друг другом, чтобы обратить внимание на что-либо ещё. Поэтому, как только они исчезли в дверях собственного номера, Оскар затолкал Норриса в туалет и, вопреки ожиданиям Ландо, остался. Остался.       Осознание настигло его между спазмами, в короткой передышке от рвотных позывов. Его тело трясло и сводило, когда чужая рука, казалось бы, уже привычным грузом опустилась ему на спину. Ландо скрутило моментально. Вместо алкоголя выходила желчь, а Оскар шептал что-то невнятное, что-то похожее на «тише», «всё хорошо» и «вот так», словно он успокаивал лошадь, а не сидел на коленях рядом с унитазом и блюющим Ландо. Слабость.

Ахуительное зрелище, да, оззи?

      Он встрепенулся, скидывая с себя и тремор, и непрошенную руку помощи. Брызги ледяной воды полетели во все стороны, и Оскар вышел с тяжким вздохом.       Ему самому захотелось взвыть, когда он, держась за стену, настиг спальную.       Там была одна кровать. Одна единственная, двуспальная, с белоснежным постельным бельём, — наверняка хрустящим и вкусно пахнущим — на которой плясали чёрные пятна, и возле которой стоял Пиастри. Насмешка судьбы, не иначе. — Я посплю на диване, — вдруг сказал он. — Забей, — отозвался Ландо охрипшим голосом, — мне не принципиально, — вместо «спасибо». — Мне тоже. Послушай… — Спокойной ночи, Оск.       Он вскинул брови, но не успел ничего ответить. Ландо сгрёб одеяло и подушку в охапку и, еле передвигая конечностями, сбросил их на аккуратный, мягкий диван в соседней — гостиной — комнате.       Что иронично, ведь ни кровати, ни подушки с одеялом, ни выкуренные сигареты не помогали ему уснуть.       В окне мерцал образ до боли знакомого вороного жеребца.       Да и его ночи давно перестали быть спокойными.

***

      С каждым днём Ландо спал всё меньше, пока не перестал ложиться совсем. Он бесцельно смотрел в потолок, на котором расплывались узоры, фигуры и образы; почти не ел: Макс запихивал в него ложку куриного бульона и насильно поил водой. Активность свелась к минимуму везде: в социальных сетях и в собственной квартире.       Потом дышать стало невыносимо трудно. В глазах темнело с завидной регулярностью, а ноги немели. Пульс еле бился изо дня в день. Голова казалось постоянно ватной, и мысли отказывались формироваться. Белый шум в ушах вскоре сменился лошадиным ржанием, фырканьем и скрипом только смазанного седла.       Дэн сжимал его в тесных объятиях, от которых трещали рёбра, Макс выкидывал третью бутылку виски в мусорный бак и забирал все запасы. Косяки он никогда не находил, и это стало удобной отговоркой.       Образы на белых стенах становились ярче и чётче, пока сердце учащенно колотилось в грудной клетке. Но Ландо не спал, нет. Он вырубался на несколько беспокойных часов спустя 3-5 дней бодрствования на полу. Во снах он летал, летал и летал, проводя пальцами по лоснящейся короткой шерсти, а потом падал. Долго и мучительно падал в тёмную пучину неизвестного, хватаясь за мощную шею и рыжую гриву. Ландо разбивался, открывал глаза и видел перед собой два поваленных барьера — систему — и извивающуюся Ре. Он вставал, по его рукам стекала кровь, ковылял к кобыле. Из её спины торчали две кости, а рядом покоились отрезанные крылья. Он вырывал свои собственные, надрывно и неуклюже, пока с криком не просыпался, покрытый холодным потом, не горячей кровью. Так начинался новый круг.       Он никогда не заканчивался.

***

      Сейчас уже нельзя сказать, когда это случилось в первый раз. Возможно это было в ту самую звёздную ночь, когда он забрался на верхушку конного спорта; когда он делал круг почёта, и слёзы лились градом; когда спина Титана была шире, и он сам был высоким, крупным жеребцом, отчего галоп был несколько тяжёлым и амплитудным. Он свечил и козлил в такт всеобщему настроению, под свист и аплодисменты окружающих их людей.       Ландо знал его, знал его характер и привычки, какими неудобными бывали его аллюры по сравнению с Ре. Он не был ей. И этим всё было сказано.       Он сделал это, то, о чём грезил всю сознательную жизнь. Тогда почему груз золотой медали тянул его ко дну? Почему на плечи легла непосильная ноша и почему ему казалось, что он никогда больше не выпрямит спину под тяжестью этого торжества? Этого мира?       Где его крылья? Куда они пропали? Что с ними стало?       Что с ним стало?       Что с тобой, Ландо? — Ландо? Ландо, ау! Ландо!       Ландо стоит перед открытым окном гостиничного номера. Утренний воздух свеж и холоден, как никогда, и он дрожит. Пачка сигарет валяется под его ногами, а истлевший окурок пеплом оседает на его пальцах. На щеке Ландо чувствует точно такой же ожог.       Оскар тормошит его и выглядит так, словно увидел привидение. — Ты что, ударил меня? — Я… да? Ты просто... — начинает он, жестикулируя руками. — Я проснулся от того, что замёрз, вышел проверить, а ты стоишь тут… — И-и..? — Эм, ну… Я подумал, ты уже зависал так, и Макс говорил… как бы… ты понял?       Ландо открывает рот, чтобы что-то ответить, но слова так и остаются лежать на языке. Он чувствует себя погруженным в вакуум. Больше Макса слушай. — Бить не обязательно, ты знаешь, — фраза тянется так нелепо и долго, и ему хочется ударить себя ещё раз. — Ты не реагировал ни на что больше, честно, я пытался, — Оскар поджимает губы и закрывает окно.       Он кивает в ответ, прикрывая глаза. Тело — ватная, непослушная масса из костей и плоти; он едва не падает, отходя к дивану. Макса надо было слушать, а не на колёсах сидеть, думает он, беря телефон в руки. Пачку валявшейся Мальборо, судя по телодвижению, поднимает Пиастри. — Ты не спал, да? — Ага. Собирался вот. Иди к себе, ладно? — Ландо не удосуживается повернуться и сказать ему это в лицо. Он говорит что-то в ответ, шаркая в спальню, но Норрис не слышит ничего, кроме стука собственного сердца.       Экран чудом не разряженного телефона размазанной цифрой семь режет ему глаза. Они вернулись полтора часа назад, а это значит, что очередная ночь — или утро? — прошла без сна.       Сколько ещё пройдёт, прежде чем его тело сдастся окончательно и бесповоротно?