или как застигнуть мужа врасплох.
14 февраля 2026 г., 12:10
в преддверии дня всех влюбленных, когда даже воздух, казалось бы, должен набухать сладостью и предвкушением, шейн холландер поймал себя на совершенно несвойственном ему состоянии — тщетности, замешанной на изрядной доле паники, от которой холодело где-то в районе желудка и противно ныло в том месте, где у нормальных людей, наверное, помещалась бы душа. привычный уклад, размеренный расписанием раскаток, перелетов и гостиничных номеров, дал трещину, столкнувшись с извечным, не имеющим сословных различий вопросом: что дарить, когда у твоего человека есть, кажется, всё?
он сидел на краю постели, не включая верхний свет. в полумраке спальни пальцы машинально теребили манжет краги, снятой после тренировки, — жест, выученный годами, почти медитативный, — сейчас не приносящий ни капли успокоения. прокручивая в голове один вариант за другим, он злился на себя за эту внезапную, парализующую беспомощность, ибо привык решать проблемы щелчком запястья или взмахом клюшки, а тут — ступор. ёбаный коллапс мыслительного процесса. ведь и правда: илье розанову, его мужу, его бессменному капитану кентавров, центрфорварду и катализатору всего хорошего в этой жизни, поистине несть числа тому, чем он уже владел.
дорогие часы? их коллекция на комоде лениво отсвечивала циферблатами даже в темноте, и покупать очередной хронометр казалось кощунством, сродни тому, чтобы дарить воду рыбе. автомобили? гараж ломился от их общего нажитого, и новенький «порше» или «кадилак» просто затерялся бы среди металлических туш, ожидающих своего дня в час пик на кольцевой. украшения? илья носил только обручальное кольцо. или изредка, по большим выходам, запонки, подаренные шейном же два года назад, — и те покоились в бархатном ложе коробки, дожидаясь, видимо, конца света. или, на худой конец, вручения мемориального трофея харта.
ёбаная дилемма богатых, — выдохнул шейн, запуская ладонь в ещё влажные после душа волосы и чувствуя, как привычная укладка рассыпается на отдельные прядки. он вспомнил, как когда-то, в другой жизни, дарил девушкам духи из дьюти-фри и мягкие игрушки, — в той, где ещё пытался притвориться самым обычным гетеросексуальным хоккеистом из юниорской лиги, — и те визжали от восторга. теперь же любой такой жест выглядел бы насмешкой.
илья, прошедший и огонь, и воду, и медные трубы нхл, аутинга и тяжб семейных, не нуждался в безделушках. ему не нужно было ничего, что можно купить за честно заработанные, контрактные миллионы. мысль, острая и болезненная, точно клюшка, попавшая под горло, заставляла шейна перебирать варианты снова и снова, отбрасывая один абсурднее другого.
подарить совместный полет на воздушном шаре? слишком глупо, необдуманно и рискованно. организовать романтический ужин на крыше небоскреба? их кухонный гранитный остров стоит столько, сколько годовая аренда такой крыши. купить, наконец, ёбаный остров в океане? они уже присматривали виллу в майами, но до сделки всё не доходили руки из-за плотного графика. что оставалось? шейн с горечью усмехнулся, вспоминая картинку из собственного детства, подсмотренную в каком-то фильме: мальчик дарит девочке сердечко, вырезанное из картона. и это — самое ценное. но он, блять, не мальчик, и картон в его мире не котируется.
и все же, где-то в самой глубине, царапая изнутри грудину неловким, почти детским желанием угодить, теплилось смутное понимание: илья никогда не просил ничего материального. илья просил только его — злого, уставшего, потного после овертайма, счастливого после кубка или разбитого после поражения. илья брал его ладонями за лицо, стирал большими пальцами кровь с рассеченной брови и лишь говорил: «в порядке?». и это было дороже всех часов мира.
осознав это, шейн выдохнул, чувствуя, как отпускает где-то в позвоночнике. но проблема не рассосалась сама собой. мало знать, что подарок должен быть от души; нужно ещё придумать, как эту самую душу упаковать в коробочку с бантиком так, чтобы илья, ёбаный сентиментальный медведь, не просто вежливо улыбнулся, а понял. прочувствовал каждой клеткой, насколько он, холландер, в нем, розанове, безнадежно и неотвратимо увяз.
и ведь что обиднее всего, думал шейн, переворачивая подушку прохладной стороной кверху и безуспешно пытаясь унять эту чёртову карусель мыслей в голове, — так это то, что проблема у них, увенчанных лаврами и банковскими счетами с шестью нулями, ровно та же, что и у какого-нибудь студента, доедающего заварной рамен перед сессией. или у молодого отца, откладывающего каждую копейку на молочную смесь. общая экзистенциальная задачка на миллион, которую не решить ни деньгами, ни связями, ни громким именем на джерси.
просто потому, что когда у человека действительно всё есть, любая покупка превращается в формальность. в галочку, в очередную коробку, которая осядет в гардеробной и будет пылиться до следующего переезда. не было чего-то такого, что розанов не купил бы себе сам, если бы сильно захотел. холландер — да, мог отказаться от какой-то неистовой роскоши, взглянув на ценник, но не илья. рано или поздно он всё рано притаскивал что угодно домой, если думал об этом дольше пяти минут.
а шейн вдруг поймал себя на совершенно дикой, абсурдной мысли, от которой самому же сделалось и смешно, и горько, и как-то даже стыдно: если бы он не был шейном холландером, зарабатывающим столько, что хватило бы прокормить небольшую европейскую деревню лет этак сто, если бы он был тем самым нищим студентом или курьером, разносящим еду в промокших кроссовках, он бы, наверное, не мучился сейчас так остро. он бы, блять, просто сел за стол, навалил бы света с дешёвого телефона и принялся клепать дурацкий, вычурный, непомерно пафосный альбом. с фотографиями, где илья спит, уткнувшись носом в подушку, и волосы у него торчат во все стороны, как у взъерошенного воробья. с карточками, где они вдвоём, пьяные после кубка, сжимают друг друга в охапку, и улыбки до ушей, и на глазах у обоих — то ли шампанское, то ли счастье, не разберёшь. с загнутыми уголками и дурацкими подписями от руки, выведенными с таким старанием, будто он снова в первом классе учит прописные буквы.
может быть, он бы даже вырезал из цветной бумаги сердечки, макая кисточку в клей и пачкая пальцы. и писал бы внутри каждого какую-нибудь сентиментальную чушь вроде «помнишь тот день?» или «ты — лучшее, что случалось со мной на льду и вне его». да что там альбом, он бы, возможно, дошел до полного, абсолютного края — взял бы лист картона, фломастеры, блёстки, которые потом неделями выковыриваешь из всех щелей, и слепил бы открытку. кривую, несуразную, с неровно наклеенной аппликацией и надписью «с днём святого валентина», заключенной в три слоя восклицательных знаков. как делают дети, не умеющие иначе выразить силу своих чувств.
он бы вложил в эту открытку всё, блять. всего себя, без остатка, без права на замену, зная, что это — не купленное в магазине, не оплаченное золотой кредиткой, а вымученное, выстраданное, вырезанное ножницами из собственной души. и илья взял бы эту открытку в свои огромные ладони, посмотрел на неё тем самым взглядом, от которого у шейна всегда ёкает где-то под рёбрами, и, возможно, даже не сказал бы ничего. просто прижал бы к груди, бережно, как бомбу с часовым механизмом. и шейн знал бы: это сработало. это — лучше всяких часов и машин.
но, в том-то и дело, что он, слава богу, не выжил пока из ума. он не нищий студент, не курьер с промокшими ногами, не романтик, способный верить в спасительную силу картона и клея пва. он взрослый мужик, который пашет в лучшей лиге мира, у которого спонсорский контракт с тремя брендами, — ролексом, найком и парфюмом от булгари, — и который не имеет морального права дарить мужу, оформившему страховку на миллиард, самодельную открытку, какой бы искренней она ни была.
илья бы, конечно, сделал вид, что в восторге. может быть, даже не соврал бы, потому что илья вообще плохо умеет врать, особенно шейну. особенно глядя в глаза. но где-то в глубине души, канадец был в этом уверен, промелькнула бы тень недоумения: «у нас всё нормально? мы банкроты? ты попал в скандал и лишился контрактов?». потому что в их мире, в их хоккейном раю с подогреваемыми полами и личными водителями, открытка своими руками — это не жест нежности, а сигнал бедствия. и шейн не мог, не имел права позволить илье хотя бы на секунду подумать, что что-то пошло не так.
что он, холландер, не в состоянии обеспечить их обоих, в случае чего. что его чувства, которые он и так-то выражал с трудом, напоминая в этом смысле медведя, — куда сильнее, чем русский илья, — пытающегося сплести макраме, нуждаются в доказательствах через подручные материалы из канцелярского магазина за углом. и вот она, истинная, блядская дилемма: денег столько, что можно купить всё, но нельзя купить то единственное, что хочется подарить на самом деле — честность своего сердца, не упакованную в целлофан и не перетянутую золотым шнуром. и чем дальше, тем яснее шейн понимал: подарок илье — это не проблема бюджета, а проблема языка. как сказать «я люблю тебя» так, чтобы это не звучало, как сто раз до этого, и чтобы ты при этом не выглядел идиотом, размахивающим самодельным плакатом на трибуне? от этого понимания легче, сука, не становилось ни на грамм.
и оставалось до этого ебучего дня всех влюблённых всего-ничего. жалкий отрезок времени, за который можно было бы раза три сгонять в выездную серию, но никак не придумать достойный подарок человеку, с которым живёшь под одной крышей. и который, кажется, знает тебя лучше, чем ты сам. шейн чувствовал, как тикают где-то в висках невидимые часы, отсчитывая секунды до момента икс, и с каждой минутой паника, которую он так тщательно глушил ледяными душами и изнурительными бросками по воротам на пустом катке, становилась всё ощутимее, всё липче. всё больше похожей на чью-то чужую, не его, нечемпионскую нервную дрожь.
последнюю неделю он провёл буквально на иголках, вскакивая по ночам и шаря в темноте рукой по тумбочке в поисках телефона, чтобы записать очередную бредовую идею, которая в три часа ночи казалась гениальной. наутро она несменно рассыпалась в прах под тяжестью здравого смысла и чашки утреннего кофе, который илья варил ему молча, лишь иногда поглядывая с тем особенным, чуть насмешливым прищуром, от которого у шейна всегда поджимались пальцы.
и вот, исчерпав все внутренние резервы, перебрав в голове сотню вариантов и отправив каждый из них в утиль, холландер совершил то, что самому себе постеснялся бы признаться даже под дулом пистолета — он сдался перед обстоятельствами. дождавшись, пока илья уедет на какую-то встречу с агентом, шейн плюхнулся в кресло, нацепил на нос очки для зрения, которые всё ещё сам терпеть не мог и носил только дома, и нырнул с головой в это бескрайнее, воняющее отчаянием болото под названием российский интернет, — разве нашёл бы он что-то стоящее в своём, северо-американском мире? холландер никогда не думал, что его маломальское знание родного языка ильи поможет ему именно таким образом.
открыв браузер, он забарабанил пальцами по клавиатуре, вбивая в поисковую строку какие-то нечленораздельные запросы. орфографически слабые или вовсе бредовые, — но, благо, гугл тут же исправлял его потуги на что-то осмысленное, — и через пару минут провалился в пучину форумов, где юные, а иногда и не очень, создания в паническом ужасе делились друг с другом своими любовными терзаниями и искали ответ на извечный вопрос — что же, блять, дарить этим неблагодарным половинкам, чтобы и не слишком дорого, и душевно, и чтоб потом не пилили мозг до следующего праздника. он лихорадочно листал страницу за страницей, чувствуя себя археологом, который вместо древних артефактов откапывает слои чужого, подчас убогого, но трогательного в своей непосредственности быта. некоторые фразы приходилось отдельно переводить, с чем-то справлялся встроенный в браузер переводчик, а что-то шейн, благо, уже понимал сам.
User [12870429]. 01.02.2022.
девчонки, спасайте! встречаемся полгода. у него всё есть, даже умную соковыжималку купил себе на прошлой неделе. что дарить? бюджет тыщ 5-7. думала набор для бритья, но он бороду носит и ходит к барберу. может, трусы? но это скучно. вариант с носками даже не предлагать, у него их, как у дурака махорки. может, гель для душа? или это уже моветон? сижу плачу, времени вообще нет.
задрот геймер. и видюха последняя у него есть, и клавиатура с подсветкой, и даже кресло с массажем. я уже не знаю, что ему купить. может, сделать ему сюрприз в постели в виде ролевой игры? нарядиться эльфийкой? или это перебор? он задрот, но эльфиек вроде не любит. он там в контру играет. в кого мне наряжаться, в бомбу террориста спецназ? короче, я на грани нервного срыва, советуйте.
17 ответов. вопрос закрыт.
liljoey [1934801]. 03.02.2022. бабы, вопрос жизненно важный. мой любимый —30 ответов. вопрос закрыт.
jimmyspinner [302928]. 07.02.2022. люди, может, у кого-то есть идеи для подарка парню, который работает в офисе и носит костюмы? у него уже есть три галстука от хьюго босс, запонки с бриллиантами и портфель из крокодила. я хочу подарить что-то такое. ну, чтоб со смыслом. может, блокнот красивый? но он все записи в телефоне делает. или ручку? у него паркер в ящике валяется. чувствую себя полной дурой. а я хочу его удивить. может, просто приготовить ужин и устроить вечер при свечах? но это же банально, да?11 ответов. оставьте свой комментарий.
ProcrastiNation [19097651]. 29.01.2022. девчата, пацаны, я знаю, что вы скажете, что это глупо, но я реально не знаю, что подарить девушке на 14 февраля. мы вместе пять лет, у нас двое детей, и, кажется, мы друг другу подарили уже всё, что можно. от пылесоса до вибратора. идей ноль. настроение ниже плинтуса. думаю подарить ей день без детей и быта, ну там, спа, маникюр, а сам с детьми посижу. но это же не подарок, это просто помощь по хозяйству, она может и обидеться. я в тупике, мужики, выручайте.34 ответа. оставьте свой комментарий.
Vivacious [admin 9882]. 23.01.2022. девоньки, всем привет. может, кто сталкивался. мой молодой человек фанатеет от «звёздных войн». у него есть уже и световые мечи, и коллекционные фигурки, и даже татуировка с йодой на лопатке. я хочу подарить ему что-то прям вау, чтобы он охренел. но что? билеты на конвенцию? они через полгода. сделать ему шарф с принтом? сама свяжу? я вяжу херово, он будет смеяться. может, заказать у мастера фигурку нас двоих в стиле звёздных войн, где я принцесса лея, а он хан соло? это мило или кринж?561 ответ. оставьте свой комментарий.
шейн читал всё это, впитывая как губка, и с каждой новой темой, с каждым новым отчаянным постом ему становилось попеременно то смешно до колик, то тоскливо до зубовного скрежета. потому что вот она, правда жизни, вывернутая наизнанку в этих безыскусных, полуграмотных сообщениях: люди мучаются одинаково, независимо от толщины кошелька и количества дипломов на стене. холландер поймал себя на том, что завидует какой-то девушке, которая собирается вязать шарф, пусть и херово, потому что она хотя бы знает, что её труд, её кривые петли будут согревать любимого лучше любой синтетики. а он, блять, сидит в кожаном кресле стоимостью как подержанный лексус, и лихорадочно строчит в заметках: эльфийка? шарф? блокнот для записей? и от осознания того, что он дожил до жизни такой, что ищет вдохновение в советах девушек с форума про ролевые игры в постели, ему становилось попеременно то дико смешно, то до слёз стыдно. но он продолжал читать, проваливаясь всё глубже в этот омут коллективного любовного безумия, цепляясь за каждую, даже самую бредовую идею, как утопающий за соломинку, ибо где-то в этом море отчаяния, наивности и откровенной дури могла блеснуть та самая, единственная, нужная ему мысль, способная превратить день святого валентина из головной боли в праздник. но чем дольше шейн сидел в этом виртуальном балагане, листая одну ветку форума за другой, тем отчётливее понимал, что мозг его потихоньку закипает, превращаясь в кашу из чужих советов, отчаянных мольб и откровенно идиотских рекомендаций в духе «подари ему сертификат в массажный салон, он кайфанёт». он уже хотел было захлопнуть крышку ноутбука и послать всё это куда подальше, решив, что проще уж купить очередные запонки или, на худой конец, подарочное издание какой-нибудь книги про хоккей, которых у них в библиотеке и так три полки, как вдруг взгляд его зацепился за одну фразу, короткую и ёмкую, словно удар локтем в борьбе у борта. кто-то, скрывающийся под ником rediskavshoke, устало отвечал очередной страждущей: «девочка, ты чего паришься? четырнадцатое февраля — это не супер-пупер громкий праздник. это просто повод лишний раз напомнить друг другу, что вы вместе. можно подарить какую-нибудь глупость, безделушку смешную, главное — от души. не обязательно вытряхивать миллионы и искать подарок века. он же твой парень, а не президент галактики. купи дурацкий носок с сердечком, испеки печенье, сделай массаж стоп после работы. он офигеет от счастья, честно». и вслед за этим сообщением, буквально через пару постов, ещё одна девушка, скрывшаяся за аватаркой с рыжим котом и ником redprima, выдала такое, от чего у шейна пересохло во рту и предательски дёрнулось что-то внизу живота: «лично я, по традиции, дарю своему парню на 14 февраля какую-нибудь незабываемую ночь. в прошлый раз мы пробовали ролевые игры. я была строгой училкой, а он — нашкодившим учеником. так оторвались, что потом соседи стучали по батареям. ему так понравилось, что он потом ещё месяц просил повторить, представляете? так что девчонки, не парьтесь с подарками, лучший подарок — это вы сами, в нужное время и в нужном месте. и желательно в красивом белье». шейн перечитал это сообщение трижды, чувствуя, как где-то в затылке медленно, но верно загорается лампочка, похожая на ту, что появляется на табло перед началом овертайма. он откинулся на спинку кресла, снял очки и принялся тереть переносицу, пытаясь уложить в голове внезапно пришедшую мысль, которая была до того простой и очевидной, что становилось обидно, почему она не посетила его раньше, не заставив продираться сквозь дебри форумов и коллективного женского отчаяния. незабываемая ночь. боже ты мой. ведь если задуматься, если копнуть поглубже, отбросив всю эту мишуру из совместных ужинов, подарков, поездок и прочей романтической ерунды, которая пришла в их жизнь уже потом, когда они, очухавшись, наконец перестали трахаться как кролики в каждом свободном номере и начали строить нормальные человеческие отношения, то что останется на самом дне? что было их фундаментом, их первой, самой честной точкой опоры? секс. господи, да какой там секс? — это был, блять, ядерный взрыв, сталкивающийся в одном гостиничном номере. два самолюбия, две злости, две бесконечные усталости от хоккея и дикое, нечеловеческое притяжение, которое они оба, как последние идиоты, пытались отрицать, прячась за шайбами, клюшками и легендарным соперничеством. тогда, в самом начале, у них не было ничего, кроме этих редких, выкраденных у расписания и контрактов встреч, когда они набрасывались друг на друга, как оголодавшие, не говоря ни слова, потому что слова тогда были не нужны. потому что всё, что они хотели сказать, говорили языком тел — жадным, грубым, отчаянным. без единого намёка на нежность, которая пришла потом, гораздо позже, когда они научились доверять друг другу не только в постели, но и за её пределами. шейн зажмурился, и память, подлая тварь, услужливо подсунула картинку: какой-то занюханный отель в бостоне, запах пота и дешёвого кондиционера. и илья, прижимающий его к стене с такой силой, что наутро синяки проступили на лопатках звёздным небом. тогда они ещё не были мужьями, даже не были просто парой — всего-то два мужика, которые не могли друг без друга, но упорно делали вид, что могут. и каждый раз, расставаясь под утро, они делали это молча, без обещаний, без «до встречи», просто проваливаясь обратно в свои раздевалки и ледовые дворцы, унося в губах чужой вкус и в мышцах — чужую дрожь. это было единственным языком, на котором они умели разговаривать искренне. никакой лжи, никаких недомолвок, никаких попыток казаться лучше, чем ты есть. а сейчас, спустя годы отношений, — реально отношений, — совместных обедов и дурацких споров о том, кто сегодня моет посуду, они потеряли это? нет, боже упаси, не потеряли. просто обрамили это в быт. в уют, в тихое счастье завтракать вдвоём по утрам, читая новости каждый в своём телефоне. но, быть может, именно в этот день, когда весь мир сходит с ума по валентинкам и сердечкам, стоит вспомнить, с чего всё начиналось? содрать с себя эту броню повседневности и вернуться туда, в самое начало, где не было ничего, кроме дикого, животного желания обладать? шейн открыл глаза и снова уставился в экран, но теперь пальцы застучали по клавиатуре с совершенно иной целью. он вбил в поиске что-то вроде «идеи для интимного подарка мужу» и, сглотнув внезапную неловкость, углубился в чтение, чувствуя себя нашкодившим подростком, который впервые зашёл на сайт для взрослых. статьи, которые ему попадались, были самыми разными — от откровенно глупых до почти диссертационных исследований на тему «как разнообразить сексуальную жизнь в браке». там были советы про массажи, про эротическое бельё для мужчин, про игрушки, про ролевые игры (эта девушка с форума, оказывается, была не одинока в своих учительских фантазиях), про совместный просмотр порно, про всякие бондажи и прочую хрень, от которой у шейна, выросшего на нормальных, здоровых отношениях без этих, как он считал, извращений, начинало непривычно покалывать в кончиках пальцев. он лихорадочно листал, открывая одну вкладку за другой, впитывая информацию, как иссохшая земля впитывает первый дождь, и постепенно в голове начинал вырисовываться план. не просто план секса, а план целого вечера, который должен был стать для ильи сюрпризом, возвращением в прошлое, подарком покруче любых часов и запонок. шейн представил, как илья заходит в спальню, а там… а что там? ну, он пока не придумал детали. но азарт, настоящий охотничий, который он испытывал только перед важным матчем, уже разгорался в груди. он хотел, чтобы этот вечер был идеальным. хотел удивить илью, сломать все его шаблоны, заставить забыть, что они просто мужья, которые иногда ссорятся из-за немытой посуды, и вспомнить, что они — два зверя, которые когда-то не могли оторваться друг от друга, рискуя карьерами, репутацией и головами. он зарылся в форумную жизнь ещё глубже, теперь уже целенаправленно выискивая темы с хэштегами вроде «подарок мужчине», «секс в подарок», «что подарить мужу, у которого всё есть, кроме фантазии». чем дальше он читал, тем больше убеждался: чёрт возьми, это оно. это то, что нужно. потому что илье нельзя подарить просто вещь. ему нужно подарить эмоцию, воспоминание, чувство. и шейн был единственным человеком на этой планете, способным подарить ему это. оставалась самая малость — придумать, как именно он это сделает. судя по количеству открытых в браузере вкладок, шейн холландер был настроен решительно. и чем больше времени канадец проводил в этих забытых частях интернета, переходя по ссылкам с одного сайта на другой, с форума на статью в глянцевом журнале для взрослых, тем отчётливее понимал: человеческая фантазия, особенно когда дело касается интимных подарков, не просто безгранична — она хаотична, пугающа и подчас граничит с откровенным безумием, от которого у нормального мужика, привыкшего к здоровому хоккейному быту, начинали закипать мозги и непроизвольно сокращаться некоторые группы мышц. причём далеко не те, что обычно задействованы в игре. шейн читал, открывая одну вкладку за другой, и с каждой новой идеей чувствовал, как палитра его эмоционального состояния меняется с калейдоскопической быстротой, переливаясь от гомерического хохота, который приходилось зажимать кулаком, чтобы не разбудить аню, до липкого, щекочущего ноздри чувства неловкости, когда хотелось закрыть лицо ладонями и провалиться сквозь землю прямо здесь, в кожаном кресле, подальше от этого разврата. например, идея с ролевыми играми, которую так расхваливала та девушка с рыжим котом, в форумной ветке разрасталась до масштабов настоящего театра абсурда. кто-то советовал наряжаться пожарными и спасать друг друга из огня страсти, кто-то предлагал сценарии с участием строгих врачей и капризных пациентов. а одна дама, явно пересмотревшая исторических драм, взахлеб рассказывала, как они с мужем реконструировали ночь первой брачной ночи в декорациях средневекового замка, для чего пришлось заказывать специальные корсеты и даже, прости господи, чулки с подвязками для мужа, наряженного рыцарем. шейн представил илью в рыцарских доспехах. представил, как будет снимать с него эти латы, путаясь в ремешках и пряжках, и его разобрал такой неконтролируемый смех, что из глаз брызнули слезы, и пришлось уткнуться лицом в подушку, трясясь всем телом, как эпилептик. илья бы его убил на месте. просто прибил бы клюшкой за такое, даже не дослушав до конца. это был вариант чистого, стерильного, абсолютного провала. следом за историческими реконструкциями шли советы по организации тематических вечеров с использованием всевозможных игрушек и приспособлений, от которых у шейна начинало не просто неловко ёкать в груди, а натурально подташнивать. нет, они порой использовали игрушки, но ограничивались почти что, если так их можно назвать, традиционными. пара пробок, вибратор и кольцо. или два кольца. ну или три. но он наткнулся на статью, где подробнейшим образом, с картинками, расписывались достоинства так называемых «парных вибраторов», которые, судя по описанию, должны были одновременно доставлять удовольствие обоим партнёрам, но выглядели при этом так, будто их собирал сумасшедший инженер из обломков двух сломавшихся секс-шопов. шейн поморщился, чувствуя, как по спине пробегает холодок отвращения. он, конечно, понимал, что прогресс не стоит на месте, что люди ищут новые ощущения, но, боже упаси. илья, его медведь, его грубый, иногда до скрежета зубовного, центрфорвард, который в раздевалке может таким словом приложить, что у новичков уши в трубочку сворачиваются, — каким боком он впишется в эту высокотехнологичную порнографию? никаким. это был вариант для других людей. для тех, кому скучно и пресно в их уютном, тёплом, родном болоте. у них с ильёй, слава богу, болото было пока ещё достаточно глубоким и тёплым, чтобы не прибегать к услугам батареек и дистанционных пультов с таким рвением. думая о том, что илье подобное не понравится, холландер скорее пытался обезопасить самого себя, в чем не был готов признаться даже мысленно. но дальше — больше. в какой-то момент шейн, сам не заметив как, провалился в ветку, посвящённую бондажу и прочим садомазохистским радостям. он читал посты девушек, которые с упоением рассказывали, как связывают своих мужчин шёлковыми верёвками, завязывают им глаза и кормят клубникой со своего тела, и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение, смешанное с настоящим, физиологическим отторжением. теперь он вообразил себя, привязанного к кровати, с кляпом во рту, и илью, который вместо того, чтобы, как нормальный человек, трахать его до потери пульса, возится с узлами и почему-то ест клубнику. или кормит клубникой его. шейн, если уж начистоту, не горел желанием превращаться в связанный подарок, который пришлось бы разматывать, как ёбаную гирлянду. ему нравилось, когда илья брал его, сильно, жадно, без дурацких предисловий. когда всё было по-честному, без этой ёбаной театральщины и попыток изобразить то, чем они не являются. идея с эротическим бельём для мужчин, которая всплывала в форумных обсуждениях то тут, то там, сначала тоже вызвала у шейна лишь снисходительную усмешку и лёгкое недоумение. ну серьёзно, какие, нахрен, кружева на мужике? это же смешно, нелепо и, скорее всего, просто убого. но чем больше он читал комментарии женщин, которые взахлёб описывали, как их парни надевают на себя эти комплекты, как это заводит, как это сексуально выглядит, и как потом всё заканчивается умопомрачительным сексом, тем настойчивее в голову закрадывалась одна, сначала робкая, а потом всё более навязчивая мысль. он вспомнил илью. розанова до их отношений. того самого капитана бостона, о котором во всём нхл ходили легенды. того, который, как перешёл в американскую лигу, сменил девушек едва ли не больше, чем клюшек за сезон. того, про которого шейн, ещё будучи просто соперником, слышал от общих знакомых: «розанов? о, этот тот ещё ходок. его девушки всегда как с обложки, и одевает он их соответственно — всё лучшее и самое дорогое. но главное, говорят, он без ума от красивого белья». обычно после этого сыпались шутки о том, что нужно как-нибудь подбросить ему что-нибудь в шутку, но теперь это было неважно. шейн тогда, помнится, скривился, подумав что-то в духе «пижон», и забыл. а сейчас эта информация всплыла из глубин памяти, осветившись новым, совершенно иным светом. а ведь правда. илья же реально бабником был тем ещё, до того, как они, одурев от взаимного притяжения, наконец перестали строить из себя недотрог и съехались. и если он так тащился от кружева на женщинах, от этих тонких, прозрачных тканей, облегающих изгибы тела, от всей этой эстетики, которая, по сути, создана для того, чтобы дразнить и манить… он замер, чувствуя, как внутри зарождается что-то, похожее на интерес, смешанный с диким, почти подростковым волнением. а что, если попробовать самому? что, если надеть на себя что-то такое, что заставит илью вспомнить те времена, когда он сходил с ума по женским телам в кружевах, но при этом увидеть это на своём муже. на том, с кем он сейчас живёт, ест, спит и дерется с соперниками на льду? это же будет такой разрыв шаблона, такой взрыв мозга, что илья, вероятно, просто охуеет от неожиданности. и, что самое важное в этой идее, шейну самому не было от неё ни смешно, ни неловко, ни, упаси боже, противно. ну, по крайней мере, не настолько, чтобы отбросить её сразу. он визуализировал себя в чём-то… ну, в чём-то облегающем, чёрном, может, с какими-то вставками, которые подчеркнут то, что нужно подчеркнуть. и скроют то, что показывать рано. холландер представил, как заходит в спальню, а илья смотрит на него… и в этом взгляде нет ни капли насмешки, только дикое, животное, знакомое до боли желание, от которого у самого шейна всегда подкашиваются колени. конечно, было страшно. конечно, было неловко даже думать об этом, не то что воплощать. но именно это чувство, этот мандраж перед неизвестностью, это предвкушение чего-то нового и, возможно, охуенного — именно этого им иногда не хватало в их устоявшемся, уютном, правильном браке. холландер уже слишком привык к прошлому, когда каждый шорох вынуждал его трястись. решившись, он захлопнул ноутбук, отшвырнул его в сторону и вскочил с кресла, чувствуя, как адреналин, знакомый по важным матчам, начинает бешено циркулировать по венам. план созрел. оставалась самая малость — найти в этом ебучем интернете магазин, где продаётся мужское эротическое бельё, и заказать что-то такое, от чего у ильи поехала бы крыша. и сделать это надо было быстро, пока илья не вернулся с агентом, и пока сам шейн не передумал, не струсил, не забился обратно в свою раковину каноничного хоккеиста, для которого кружева — это что-то только для женщин.***
утро четырнадцатого февраля ворвалось в спальню не через шторы, которые шейн накануне специально задернул поплотнее, а через ощущение — тёплое, тягучее, почти осязаемое, когда ещё не открывая глаз, ты уже знаешь, что рядом тот самый человек. от этого внутри разливается какая-то дурацкая, щенячья радость, которую не спрятать ни под маску сурового форварда, ни под вечно недовольное бурчание спросонья. шейн первым делом, ещё в полудрёме, повернул голову и ткнулся носом куда-то илье в плечо, вдыхая знакомый до мурашек запах — смесь их общего геля для душа и лёгкой нотки кофе, которой, казалось, пропиталось всё вокруг. даже постельное бельё. илья, почувствовав движение, только сильнее притянул его к себе, зарываясь пальцами в ещё спутанные волосы на затылке. и шейн замурлыкал, как довольный кот, позволяя себе эту роскошь — никуда не спешить, не вскакивать по будильнику на тренировку, а просто лежать, чувствуя, как под ладонью мерно вздымается и опадает широкая грудь. как пальцы ильи перебирают пряди, касаясь кожи с такой бережной, почти божественной нежностью, от которой у шейна всегда поджимались пальцы и хотелось сделать что-то очень-очень глупое. например замурчать в голос или лизнуть илью в ключицу, что он, собственно, и сделал, вызвав сдавленный смешок и ответный шлепок по заднице. совсем не больной, скорее ласковый. утверждающий право собственности. они провалялись так, наверное, с час, перекидываясь ленивыми, полусонными фразами, обсуждая, что вставать всё-таки надо, потому что животы прилипают к спинам, и вообще, день обещает быть долгим. значит, нужно заправиться как следует. но вставать не хотелось категорически, мечталось раствориться в этом утре. в тепле, в ощущении абсолютного, ничем не замутнённого счастья, которое, как оказалось, доступно даже таким, как они, пропахшим потом и льдом мужикам. илья что-то шептал ему в макушку, наверняка какую-то нежность, но шейн не вслушивался в слова: ему важен был сам звук — низкий, чуть хрипловатый со сна голос, вибрирующий где-то глубоко в груди и передающийся через кожу прямо в кровь. и только когда солнце, преодолев все преграды, всё-таки нашло щель и скользнуло тонким лучиком прямо по лицу, заставляя зажмуриться и чихнуть, шейн сдался, выдохнул: «всё, вставай, есть хочется», — и, получив ещё один шлепок и сдавленное: «готовка на тебе», — первым выпутался из объятий, натягивая старую домашнюю футболку и треники, мысленно уже прокручивая план на день, в центре которого томительным ожиданием, лежала коробка, спрятанная в шкафу. завтрак, вопреки опасениям, не превратился в официальное застолье. вышел таким же тёплым, как и пробуждение. они толкались на кухне, мешая друг другу. илья жарил яичницу с беконом, шейн делал тост с авокадо, который илья неизменно называл «лягушачьей икрой» и демонстративно морщился, но каждый раз кусал, стоило шейну поднести кусочек к его рту. это был их ритуал, — дурацкий, но неизменный, — и от него тоже веяло домом, семьёй. всем тем, что шейн когда-то, в другой жизни, считал недостижимой роскошью для себя, вечного перекати-поле с одной клюшкой наперевес. они пили кофе, читали новости каждый в своём телефоне, изредка зачитывая друг другу вслух особенно идиотские заголовки. холландер, глядя на своего мужа, на хмурый взгляд, которым тот сверлил экран, поймал себя на мысли, что готов отдать всё, абсолютно всё, что у него есть, лишь бы эти совместные завтраки никогда не кончались. от мысли этой стало немного не по себе, потому что впереди был вечер. и вечер этот должен был стать если не испытанием, то, по крайней мере, серьёзным выходом из зоны комфорта. но канадец отогнал эти мысли, сосредоточившись на настоящем — на том, как илья тянется через стол, вытирает ему с уголка губ крошку и смотрит с такой любовью, что впору ослепнуть. решив, что валяться дальше уже неприлично, они оделись потеплее и вышли в город, в по-своему прекрасный февральский день, который, несмотря на холод, казался пронизанным какой-то особенной, праздничной энергией. улицы были заполнены парами, многие тащили в руках цветы, мягкие игрушки, воздушные шарики в форме сердец. шейн, шагая рядом с ильёй, плечом к плечу, чувствовал себя частью этого всеобщего любовного безумия, но не сливался с толпой, а словно парил над ней, потому что его любовь была не абстрактным чувством, а живым, дышащим человеком справа, от которого невозможно было отлипнуть даже на полшага. они зашли в какую-то небольшую, уютную итальянскую забегаловку, которую илья нашёл в интернете. тут пахло свежим хлебом, базиликом и ещё чем-то с морепродуктами. и устроились в углу, за маленьким столиком, где коленки то и дело соприкасались, вызывая у обоих совершенно дурацкие, неконтролируемые улыбки. илья заказал пасту, шейн — ризотто с грибами. они делились друг с другом, перекидывая вилками кусочки, пили терпкое красное вино, от которого приятно кружилась голова. и говорили, говорили, говорили. ни о чём и обо всём сразу. о предстоящих играх, о новом контракте, который предлагают какому-то парню из их команды, о дурацком ремонте в соседском доме, который не даёт спать по выходным. шейн с каждой минутой чувствовал, как напряжение, копившееся всю последнюю неделю, потихоньку отпускает, сменяясь спокойной, уверенной радостью. потому что вот оно, счастье. настоящее. и никуда оно не денется, что бы ни случилось вечером. даже если его идиотская затея с бельём провалится с треском. даже если илья просто не поймёт. у них всё равно будет это — этот день, этот обед, это вино и эти разговоры. но мысль о вечере, спрятанная глубоко, как заначка в шкафу, никуда не девалась. сидела где-то под рёбрами, пульсировала в такт сердцу и напоминала о себе каждый раз, когда илья улыбался ему через стол, или когда их пальцы случайно соприкасались на скатерти. или когда илья, наклоняясь, поправлял ему выбившуюся прядь волос, заставляя шейна внутренне сжиматься в тугой, болезненно-сладкий комок ожидания. он смотрел на часы, стараясь делать это незаметно, и прикидывал, сколько ещё им торчать здесь. сколько ещё нужно делать вид, что день течёт своим чередом, и когда, наконец, наступит тот самый момент, когда можно будет, сославшись на усталость или на желание продолжить праздник в более интимной обстановке, утащить илью домой? домой, где в шкафу, в ворохе его собственных зимних вещей, лежала чёрная коробка с чем-то таким, отчего у самого шейна при одной только мысли пересыхало во рту и начинало мелко подрагивать в коленях. он поймал себя на том, что смотрит на илью и видит не просто мужа, с которым можно обсудить счета или посмотреть хоккей, а объект своей страсти, свою цель, свой главный в этой жизни приз, ради которого стоит идти на любые, даже самые безумные эксперименты. илья, словно почувствовав этот взгляд, поднял голову от тарелки, вопросительно изогнул бровь. шейн, смутившись, поспешно уткнулся в свой бокал, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. — всё нормально? — спросил илья. в интонации звучала такая неподдельная забота, что шейн чуть не рассмеялся. — всё лучше некуда, — ответил, и это была чистая правда. потому что даже в этом томительном, разрывающем на части ожидании было что-то упоительное, что-то, что делало этот день особенным, не похожим ни на один другой в их общей жизни. оставалось только дожить до вечера, дожить и, затаив дыхание, сделать шаг в неизвестность.***
они вернулись домой, стягивая с себя куртки и шарфы. воздух дома, всё ещё отдающий утренней готовкой, показался шейну самым родным на свете. особенно после этого долгого, сладкого, наполненного предвкушением дня, когда каждая минута тянулась резиной. а теперь, когда они наконец остались вдвоём, время словно спрессовалось в один тугой, пульсирующий комок нервов и желания. илья притянул его к себе прямо в прихожей, уткнулся носом в макушку, и они постояли так, молча, просто чувствуя друг друга, вдыхая запах улицы, смешанный с холодом февральского вечера. шейн позволил себе на секунду закрыть глаза, раствориться в этом тепле, в руках, которые держали его так, будто он был самым ценным, самым хрупким сокровищем в мире. хотя оба знали, что никакой хрупкости в нём нет ни на грамм, одна только злость и упрямство, упакованные в хоккейную форму. потом илья чмокнул его куда-то в висок, отстранился и, ничего не объясняя, скрылся в кабинете, оставив шейна стоять посреди прихожей с курткой в руках и дурацкой улыбкой, которую он не мог стереть с лица, даже если бы очень захотел. розанов появился минут через пять, и шейн, услышав шаги, обернулся и замер, потому что илья нёс в руках нечто такое, от чего у нормального человека, наверное, просто глаза бы на лоб полезли — огромную коробку, перевязанную лентами, бантами, какими-то дурацкими бумажными цветами. всё это великолепие колыхалось при каждом шаге, делая илью похожим на движущийся подарочный отдел какого-нибудь дорогущего универмага. шейн хотел было ляпнуть что-то в духе «ты там весь магазин скупил?», но язык присох к нёбу, потому что коробка была адресована ему. в глазах мужа при этом светилось такое довольное, почти детское предвкушение, что у шейна яростно застучало сердце и он вдруг остро, до зубовного скрежета, осознал, как же сильно он этого человека любит. — ну открывай давай, чего застыл, — хмыкнул илья, опуская коробку на пол, подпинывая её ногой поближе к шейну. сам холландер рассмеялся, чувствуя, как отпускает последнее напряжение. он присел на корточки, развязал ленты, сдёрнул крышку и… выпал в осадок. внутри, уложенные в специальные ячейки, словно драгоценные экспонаты в музее, лежали три клюшки. три клюшки от bauer, той самой компании, про которую шейн знал всё, но от которой никогда ничего не заказывал, потому что жалко было, неэкономично. да и привык он к своему старому проверенному, но здесь… он достал первую, провёл пальцами по древку, чувствуя знакомую, чуть шершавую текстуру композита. внутри всё замерло, а потом рухнуло куда-то в пятки, потому что характеристики были выбиты на древке, и каждая, сука, каждая из них была идеальной. жёсткость — flex 85, как он любил, чтобы клюшка дышала в руках, но не прогибалась под шайбой как тряпка. точка сгиба — low kick, для его любимых щелчков с кистей, когда шайба сходит с крюка почти мгновенно, опережая вратаря. загиб — pc28, его любимый, с которым он сроднился за последние годы, как с родным человеком. и на древке, на каждом, золотом по чёрному, было выбито: номер 24, маленький канадский кленовый лист, и надпись, от которой у шейна перехватило дыхание и защипало в носу, — «газонокосилка». его прозвище, которое илья придумал когда-то в шутку, и которое приклеилось намертво, став их личным, интимным почти, паролем. — илья… — выдохнул он, не в силах подобрать слова, чувствуя, как глаза предательски щиплет. и илья, стоящий рядом, положил тяжёлую ладонь ему на плечо, сжал, ободряюще, мол, погоди, это ещё не всё. и шейн полез глубже, разгребая упаковочную бумагу, и нащупал на дне ещё что-то, обёрнутое отдельно, в золотистую, праздничную плёнку, которая шуршала и переливалась в свете люстры, намекая, что внутри лежит нечто особенное, не рядовое. не из разряда «купил в спортивном магазине в довесок» к уже подаренным трём клюшкам, которые, очевидно, были сделаны на заказ. он развернул, чувствуя, как пальцы начинают мелко подрагивать. когда ткань упала, открывая взгляду древко старое, тёмное, покрытое патиной времени, но от того не менее прекрасное, шейн перестал дышать совсем. он узнал её. он узнал бы эту клюшку из тысячи, даже с закрытыми глазами. на ощупь, по запаху, по той особенной ауре, которая окружает легенды. это была игровая клюшка анри ришара. того самого, который в шестидесятых, в составе «монреаля», завоевал одиннадцать, ёбаных одиннадцать кубков стэнли. который был кумиром детства, чьи чёрно-белые фотографии шейн вырезал из старых журналов и клеил на стены в своей комнате в отцовском доме, мечтая когда-нибудь стать хотя бы тенью этого великого человека. он повертел клюшку в руках, боясь дышать, боясь сломать. боясь, что это сон и сейчас он откроет глаза и всё исчезнет. а на пере, на самом видном месте, чернилами, выцветшими, но отчётливо различимыми, красовался автограф. настоящий, живой автограф человека, которого уже нет на этом свете, но чья рука когда-то держала эту самую клюшку, выходила с ней на лёд «форума», забивала те самые голы, которые сделали его бессмертным. у шейна натурально задрожали руки, и он бережно, почти молясь, положил клюшку обратно на колени, боясь, что не удержит. уронит, разобьёт эту хрупкую связь с прошлым, с собственным детством, с теми мечтами, которые привели его туда, где он сейчас находится. — это… это откуда? — прохрипел он, поднимая глаза на илью, и голос сорвался, выдавая всё то смятение, весь тот ураган чувств, что бушевал сейчас внутри. илья смотрел на него сверху вниз, чуть склонив голову набок. в глазах его плескалась такая безбрежная, всепоглощающая нежность, что шейну захотелось одновременно рассмеяться и разрыдаться, как ребёнку. — наткнулся на закрытом аукционе месяц назад, — пожал плечами илья, будто речь шла о покупке хлеба в магазине, а не о клюшке величайшего хоккеиста всех времён. — долго думал, стоит ли ввязываться, но потом представил твоё лицо и не смог пройти мимо. знаю, как ты к нему относишься. думаю, он бы одобрил, что клюшка попадёт к такому игроку, а не просто коллекционеру, который закинул бы это в глянцевый шкаф. шейн снова уставился на клюшку, на автограф, на потёртости на крюке, оставленные, возможно, самим ришаром. внутри него боролись два чувства: дикий, неконтролируемый восторг, от которого хотелось вскочить и начать носиться по квартире, как угорелому, и ужас, ледяной, парализующий ужас от осознания того, что ему теперь с этим делать. как отвечать? чем отвечать? он мучился неделю, выбирая между глупостью и банальностью, а в итоге остановился на том, что сейчас, после такого подарка, казалось ему не просто нелепым, а откровенно жалким, смешным, недостойным. его чёрная коробка с бельём, спрятанная в шкафу, внезапно показалась ему такой никчёмной, неуместной на фоне этого величия, что захотелось провалиться сквозь землю, сгореть в пламени собственного стыда и никогда больше не вылезать. и вместе с тем, где-то глубоко, за слоями восхищения и благодарности, росло упрямое, чисто хоккейное: нет, блять, он не проиграет. он не может принять поражение в этой битве подарков, потому что подарок илье — это не соревнование в деньгах и раритетах, а соревнование в любви. и у него есть свой козырь. свой, пусть идиотский, пусть смешной, но свой, личный, идущий от сердца. он поднялся с колен, бережно, двумя руками, держа клюшку ришара, посмотрел илье прямо в глаза и выдохнул; — спасибо. это… это слишком. это невероятно. я не знаю, что сказать. илья шагнул к нему, обнял, прижимая к себе вместе с клюшкой, которая оказалась зажатой между ними, и прошептал в губы. — ничего не говори. просто будь счастлив. ты заслужил, — в поцелуе, коротком, тёплом, пахнущем кофе и чем-то родным, шейн на секунду забыл обо всём — о стыде, о белье, о том, что ему теперь делать. а когда отстранился, решение уже созрело окончательно и бесповоротно: он пойдёт до конца. он сделает это. ради ильи. ради их вечера. ради того, чтобы доказать, что его чувства ничуть не меньше, чем этот музейный экспонат, за который, наверное, были отданы бешеные деньги. он просто подождёт подходящего момента.***
илья, уже почти потерявший голову от этих поцелуев, от того, как шейн таял под его пальцами, как выгибался навстречу, позволяя делать с собой всё, что угодно, уже предвкушал, как наконец-то, после всего этого сладкого, томительного дня, он сорвёт с него эту дурацкую домашнюю одежду и сделает так, чтобы шейн забыл, как его зовут. хотя бы на пару часов. розанов уже почти ничего не соображал, когда они, спотыкаясь на каждой ступеньке, врезаясь плечами в стены, не размыкая губ ни на секунду, ввалились наконец в спальню на втором этаже. он повалил шейна на постель, накрыл своим телом, вжимая в матрас. впился поцелуем куда-то в основание шеи, одновременно гладя ладонями — по бедрам, по напрягшемуся животу, по груди, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, как шейн дрожит, дышит всё тяжелее, срываясь на тихие, полузадушенные стоны. от этого внутри разгоралось дикое, первобытное пламя, требующее немедленно, не откладывая ни на секунду, взять своё. пальцы уже нащупали край футболки, потянули вверх, обнажая разгорячённую кожу, как вдруг шейн, вместо того чтобы податься навстречу, положил ладонь ему на грудь и мягко, но настойчиво остановил. илья замер, непонимающе глядя в глаза, которые смотрели на него с такой смесью желания и смущения, что у ильи внутри всё оборвалось. — погоди, — выдохнул шейн. голос его предательски дрогнул. — подожди немного. я сейчас. я быстро. только не уходи никуда, ладно? — и, не дожидаясь ответа, он ловко выскользнул из-под ильи, спрыгнул с кровати и скрылся за дверью гардеробной, оставив его сидеть на постели в полнейшем недоумении, с бешено колотящимся сердцем. в гардеробной шейн прислонился спиной к двери, зажмурился и попытался выровнять дыхание, но оно, сука, не выравнивалось. лёгкие разрывало от нехватки воздуха, а в висках стучало так, будто он только что отыграл три периода без замены. канадец сполз по двери на пол, уткнулся лицом в колени и просидел так, наверное, минуту, пытаясь убедить себя, что всё будет хорошо. что это просто илья, его муж. человек, который видел его в самых разных состояниях — от пьяного угара до послематчевой истерики. и что, в конце концов, это всего лишь кусок ткани. пусть и странный, пусть и кружевной. ткань, лежащая в чёрной коробке на полке, жгла её сквозь картон, напоминая о себе с такой силой, что хотелось развернуться и сбежать обратно, придумав на ходу какую-нибудь нелепую отмазку про внезапное отравление или срочный звонок от мамы. он встал, на негнущихся ногах подошёл к полке, открыл коробку и уставился на содержимое. чёрное кружево. полупрозрачное, с какими-то узорами, с тонкими лямками, которые, судя по картинке на сайте, должны были обхватывать бёдра, и с местом спереди, которое было сделано из какой-то другой, более плотной ткани, но всё равно оставляло очень мало простора для воображения. он представил себя в этом. представил илью, который это увидит. его передёрнуло — то ли от страха, то ли от внезапной, острой волны возбуждения, накрывшей с головой. — будь что будет, — выдохнул он, сдирая с себя домашние треники вместе с трусами, и принялся натягивать эту чёртову конструкцию, путаясь в лямках, матерясь сквозь зубы и проклиная тот день, когда вообще полез на этот дурацкий форум. — умру так умру. когда он, наконец, справился и выпрямился перед высоким, в полный рост, зеркалом, у него внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то в район пяток. из зеркала на него смотрел не шейн холландер, форвард команды оттавы, гроза вратарей и обладатель клюшки самого анри ришара. это был кто-то чужой, незнакомый, с широкими плечами, перетянутыми тонкими кружевными лямками, с рельефным, поджарым животом, который плавно переходил в бёдра, обтянутые чёрной, почти прозрачной тканью, сквозь которую угадывалось всё. ему стало дико, неловко, смешно и почему-то безумно, до дрожи в коленях, возбуждающе одновременно. он повернулся боком, оценил, как сидит ткань сзади, и чуть не застонал вслух — задница, его вечная гордость и предмет постоянных шуток ильи, в этом обрамлении выглядела так, что хоть сейчас на конкурс красоты среди мужчин нетрадиционной ориентации отправляйся. — господи, сохрани, — прошептал он фразу, нагло украденную у ильи, и, натянув футболку, чтоб хоть ненадолго отсрочить момент, набрал в грудь побольше воздуха и толкнул дверь гардеробной. илья сидел на кровати в той же позе, в какой шейн его оставил. вид у него был такой, будто он только что увидел привидение или, по крайней мере, получил клюшкой по шлему без каски. он уставился на шейна, входящего в спальню. в глазах его мелькнуло сначала облегчение — жив, слава богу, — а потом недоумение, потому что шейн был в футболке, и, судя по всему, в ней же и собирался продолжать вечер. — ты чего? — начал было илья, приподнимаясь на локтях, но шейн, не давая себе времени на раздумья, одним резким движением стянул футболку через голову и отбросил её в сторону. и дальше время, кажется, остановилось совсем. илья замер. его глаза, секунду назад смотревшие на шейна с привычной любовью и лёгким недоумением, вдруг расширились, стали огромными, как две шайбы. в них, сменяя друг друга с невообразимой человеку быстротой, промелькнуло всё: шок, неверие, дикое изумление, какая-то совершенно неуместная в этот момент растерянность, а потом — дрожь. мелкая, едва заметная, она пробежала по рукам, которые илья так и не убрал с кровати. он смотрел на шейна. на эти чёртовы кружева, облепившие бёдра, на эти лямки, подчёркивающие их ширину. на то, как ткань, полупрозрачная тряпка, обтягивает пах, не оставляя простора для фантазий, потому что всё и так было видно. от этого зрелища у ильи, кажется, отключилась часть мозга, отвечающая за связную речь и адекватные реакции. и тогда он засмеялся. сначала тихо, как-то всхлипывающе, будто давясь воздухом, а потом громче, громче, запрокидывая голову назад, трясясь всем телом. смех вырывался наружу с такой силой, что илья начал кашлять, задыхаться, хватать ртом воздух и никак не мог остановиться, размазывая по лицу выступившие от напряжения слёзы. шейн стоял посреди спальни, чувствуя себя полным, законченным идиотом, готовый провалиться сквозь землю, сгореть в адском пламени и никогда больше не появляться на свет божий. краска залила щёки, шею, уши. даже плечи, кажется, покраснели. он уже открыл рот, чтобы выдать что-нибудь язвительное, защитное, чтобы прикрыть свою голую, выставленную напоказ душу, но илья, наконец, справился с приступом, вытер слёзы и, всё ещё всхлипывая, выдавил из себя; — шейн, это… блять, что это такое, холландер? — илья всё ещё пытался отдышаться, утирая выступившие слёзы тыльной стороной ладони, и смотрел на шейна так, будто перед ним стоял не муж, а по меньшей мере инопланетянин, высадившийся прямо посреди спальни в скафандре из «звёздных войн». только вместо скафандра — ебучее кружево, обтягивающее бёдра и подчёркивающее всё то, что обычно подчёркивать не принято. шейн стоял ни жив ни мёртв, чувствуя, как краска стыда заливает не только лицо, но и, кажется, пятки. в голове билась только одна мысль: зачем? зачем, блять, я это сделал? почему не послушал внутренний голос, который орал благим матом, чтобы я выкинул эту коробку нахуй и забыл, как страшный сон? — но внутренний голос, теперь, как назло. молчал, заткнутый диким, разрывающим тишину спальни хохотом ильи, который, наконец, справившись с приступом, теперь просто сидел и трясся, глядя на него и периодически всхлипывая, как ребёнок, которому показали клоуна. — ну и долго ты ржать собираешься? — выдавил из себя шейн, скрещивая руки на груди в тщетной попытке прикрыться и тут же понимая, что жест этот только ещё больше подчёркивает всю нелепость ситуации, потому что руки, перекрещенные на голой груди, на фоне кружевных лямок смотрятся ну просто охрененно сексуально. — я там, понимаешь, старался, выёживался, искал, заказывал, примерял, а ты… ты, блять, просто смеёшься. мог бы хоть для приличия сделать вид, что тебе нравится. или хотя бы промолчать. неблагодарный. илья, услышав это, попытался взять себя в руки. закусил губу, но смех, предательский, душащий, всё равно прорывался наружу короткими всхлипами, от которых вздрагивали плечи и тряслась голова. он поднял на шейна глаза, красные от слёз. в них, сквозь всё ещё плещущееся веселье, вдруг мелькнуло что-то другое — тепло, восхищение, дикое, почти неконтролируемое желание, смешанное с нежностью, от которой у любого нормального человека подкосились бы ноги. но шейн был слишком занят собственным позорищем, чтобы это заметить. — шейн. шейн, подожди, — выдавил илья, хватая ртом воздух и прижимая ладонь к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — ты… боже мой, ты не представляешь, как ты сейчас выглядишь. это пиздец. просто пиздец. я не могу, серьёзно. ты хоть в зеркало себя видел? — видел, — огрызнулся шейн, чувствуя, как внутри закипает злость на самого себя, на илью, на весь этот дурацкий вечер, который должен был стать романтичным, а превратился в цирк с клоунами. — и что? нормально всё выглядит. на сайте было написано, что это сексуально. там, блять, отзывы были. а ты сидишь и ржёшь, как ненормальный. спасибо, блять. илья, наконец, справился с дыханием, вытер лицо ладонями и посмотрел на шейна уже почти серьёзно, хотя в уголках губ всё ещё пряталась предательская улыбка. он встал с кровати, медленно, не сводя с мужа глаз, подошёл к нему вплотную, почти касаясь грудью, и протянул руку, проведя пальцем по кружевной лямке, обхватывающей плечо. от этого прикосновения шейна будто током ударило, он вздрогнул, но не отстранился. замер, глядя илье в глаза и пытаясь понять, что там, в этой бездне, происходит. — шейн, — сказал илья тихо, и в голосе его не осталось и следа недавнего смеха, только хрипотца, от которой у шейна внутри всё сжалось в тугой узел. — ты серьёзно решил, что мне… почему? — потому что я помню, каким ты был до нас. и я решил, что могу предложить тебе это снова, — попытался объясниться холландер. — и ты решил, что мне нравились девушки в таком белье, так? — переспросит илья, понимая, о каком периоде его жизни говорит канадец. — ну а что, нет? — шейн поднял подбородок, пытаясь сохранить остатки достоинства, хотя внутри всё дрожало от этого взгляда, от этого прикосновения. от того, как илья смотрел на него — жадно, голодно, будто видел перед собой не мужа в нелепом прикиде, а чёрт знает что. — ты ж плейбоем был тем ещё, я помню. все эти твои фотки в интернете, модели, актрисы… и все как одна — в кружевах, в чулках, во всём этом блядстве. я и подумал, раз тебе нравилось на них, может, и на мне… илья слушал, не перебивая. с каждым словом шейна лицо его менялось — удивление, понимание, и снова это странное, обжигающее тепло во взгляде, от которого хотелось одновременно провалиться сквозь землю и раствориться в этом человеке без остатка. — дурак ты, холландер, — выдохнул илья, качая головой и снова касаясь пальцами кружева, теперь уже на бедре, обводя узор, чувствуя сквозь ткань жар разгорячённой кожи. — дурак наивный. мне нравилось на них смотреть, да. потому что это красиво, потому что это возбуждало, потому что это была игра, в которую они играли со мной. но ты… ты сейчас стоишь передо мной в этом, и я не знаю, что делать — то ли смеяться дальше, потому что это настолько неожиданно, настолько не ты, что мозг просто отказывается это переваривать, то ли… он замолчал, сглотнул, и шейн увидел, как дёрнулся кадык на его шее. — то ли что? — спросил шейн. голос предательски сел, потому что розанов смотрел на него так, что становилось ясно — смех смехом, но что-то в этом всём работает, что-то задевает, цепляет, заставляет кровь быстрее бежать по венам. — то ли трахнуть тебя прямо сейчас, не снимая этого, — выдохнул илья, прижимаясь к нему вплотную, и шейн почувствовал, что смеяться илье больше совсем не хочется, потому что, член, что упирался ему в живот, не оставлял никаких сомнений в серьёзности намерений. — потому что, боже мой, ты, конечно, идиот, что решил, будто мне нужно именно это, но сейчас… сейчас ты выглядишь так, что у меня крышу сносит нахуй.***
они лежали, переплетённые телами, тяжёлые, мокрые, разгорячённые. тишина после бури была такой густой, что её можно было резать ножом и намазывать на тосты, которые они так и не доели на завтраке. шейн уткнулся носом илье куда-то в ключицу, вдыхал запах их двоих, смешанный в единый, пьянящий коктейль, и чувствовал, как по телу разливается та самая блаженная, тягучая слабость, когда не хочется шевелиться, не хочется говорить, не хочется даже думать. только лежать, ощущая, как под щекой мерно вздымается чужая грудь, и слушать, как бьётся сердце, сначала бешено, а потом всё спокойнее, спокойнее, возвращаясь к обычному ритму. илья гладил его по спине, лениво, широкими мазками, от лопаток до поясницы. пальцы его тонули в разгорячённой коже, оставляя после себя дорожки мурашек. шейн согласно постанывал, подставляясь под эту ласку, как огромный, довольный кот, которого наконец-то почесали за ухом так, как надо. он уже почти задремал, проваливаясь в сладкую, послеоргазменную дрёму, когда илья, нарушив тишину, тихо хмыкнул куда-то в макушку. от звука шейна продрало током, потому что хмык этот был подозрительно знакомым — так илья обычно начинал свои подколы, от которых хотелось то ли убить его на месте, то ли рассмеяться в ответ. чаще всего и то, и другое одновременно. — слушай, холландер, — прошептал илья. — я, конечно, понимаю, что ты сейчас, наверное, мечтаешь забыть этот вечер как страшный сон, но не могу не спросить. ты правда думал, что я не замечу, как ты полчаса в гардеробной собирался с духом, чтобы выйти ко мне в этом? шейн застонал, зарываясь лицом илье в подмышку, прячась, как страус, от позора, который, оказывается, ещё не закончился. илья, сволочь такая, не даст ему просто так насладиться моментом. — илья, заткнись, а? — пробубнил он, не поднимая головы, чувствуя, как уши заливает румянец. — давай сделаем вид, что этого не было. я тебе клюшку харламова подарю, только молчи об этом всю оставшуюся жизнь. илья рассмеялся, тихо, довольно. это было совсем не похоже на тот истеричный хохот, который сотрясал его полчаса назад, — это был смех сытого, довольного жизнью хищника, который наигрался и теперь нежится на солнышке. он приподнялся на локте, заглядывая шейну в лицо, и пальцем, осторожно, заставил его поднять голову, посмотреть в глаза. — шейн, ты безумец, понимаешь? — сказал илья. в глазах его, тёмных, бездонных, плескалось такое тепло, что у шейна перехватило дыхание. — я серьёзно. из всех подарков, которые я мог получить в этой жизни, этот — самый нелепый, самый странный. самый, блять, неожиданный. и поэтому — самый лучший. потому что ты, мой канадский псих, вместо того чтобы купить мне очередные запонки или, там, кофеварку, полез в интернет, начитался советов неизвестных девок, заказал это. а потом надел это на себя, переборол свой страх, свой стыд, свою дурацкую гордость, и вышел ко мне. ты понимаешь, как это… как это, блять? не знаю. трогательно? шейн смотрел на него, не веря своим ушам, и чувствовал, как внутри, там, где только что было пусто и спокойно, снова закипает что-то мягкое, разливается по венам, щиплет в носу. — ты серьёзно? — выдохнул он, всё ещё не веря. — а ржал ты тогда зачем, как конь? — потому что это было смешно, — ухмыльнулся илья, проводя большим пальцем по скуле шейна, стирая несуществующую пылинку. — шейн, ты себя видел? ты, с твоими плечами, с твоими ручищами, которыми клюшки ломаешь, с твоими ногами, которые шайбы останавливают, стоишь посреди спальни в кружевных трусах, смотришь на меня взглядом побитой собаки и ждёшь вердикта. это же театр абсурда, блять. я не мог не засмеяться. но если ты думаешь, что меня это не завело, то ты глубоко заблуждаешься. он наклонился, куснул шейна за нижнюю губу. от этого короткого, собственнического укуса у шейна снова всё сжалось внутри, напоминая, что, вроде как, они только что закончили, а организм уже снова требует. — и знаешь что, холландер? — продолжил илья, отстраняясь и снова ложась на спину, притягивая шейна к себе, укладывая его голову себе на грудь. — вот это всё, — он обвёл рукой пространство между ними, имея в виду, кажется, всё сразу — и только что случившийся секс, и их разговор, и кружево, валяющееся где-то на полу среди скомканных простыней. — это лучшее, что могло случиться в этот день всех влюблённых. потому что ты подарил мне не просто вечер, а себя. всего. со своими тараканами, со своими дурацкими идеями, со своей готовностью ради меня на любые, даже самые идиотские эксперименты. и я счастлив, шейн. я реально, пиздец как счастлив. шейн молчал, уткнувшись носом илье в грудь, и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент, эту хрупкую, почти осязаемую тишину, наполненную их общим дыханием и стуком двух сердец, которые, кажется, бились в унисон. а потом илья снова заговорил, и в голосе его снова прорезалась знакомая, чуть насмешливая нотка: — и ещё знаешь что? запомни, холландер, раз и навсегда. мне, чтобы захотеть тебя, не нужно никаких кружев, никаких там игрушек, никакого, блять, эротического белья. мне достаточно просто увидеть тебя — злого, уставшего, потного после игры. или сонного, с отпечатком подушки на щеке. или жующего мою яичницу. ты сам по себе — лучше любого допинга. а это… это было мило, смешно и по-своему охуенно, но запомни: если тебе когда-нибудь снова взбредёт в голову меня удивить, просто подойди и скажи: «я тебя люблю». этого достаточно. всегда было и всегда будет достаточно. но можешь повторить, если планируешь свести меня в могилу. он замолчал. в тишине спальни, нарушаемой только далёкими звуками вечернего города за окном, шейн вдруг почувствовал, как по щеке скатывается что-то мокрое, и понял, что это слеза. что он, блять, плачет, как девчонка. от счастья. от нежности, от осознания того, что ему, канадскому парню, — принцу хоккея, — выросшему на мечтах о кубке, достался такой человек. такой невероятный, такой любимый. — я тебя люблю, — прошептал он в грудь ильи. голос дрогнул, но это было неважно. — я тебя так люблю, что слов нет. — а слова и не нужны, — ответил илья, целуя его в макушку и крепче прижимая к себе. — просто будь со мной. всегда. это и есть лучший подарок.
