Поэтичность

Поэтичность жизни редко заключается в ее пороках, горестях или мелочах. Чаще — в неуловимых моментах счастья, которые щекочут где-то в грудной клетке, подбивают на всякие глупости, о каких не хочется жалеть, но хочется вспоминать со слабой улыбкой, как вспоминают все давно прошедшее. Даже самая никчемная жизнь, пожалуй, не лишена некой поэтичности... Михаил Сперанский медленно развернул очередное письмо, коих было слишком много на его столе. Все они приходили с опозданием, своими "свежими" новостями насмехаясь над Сперанским, но это, без печати, белеющее конвертом, доставили слишком быстро, потому Михаил, чуть подумав, взялся за него. Он не истратил свою молодецкую энергию, нет, просто перестал находить смысл работать на износ, денно и нощно, для самого себя. Раньше он служил государству, теперь — четырем стенам своей отдельной, комфортной тюрьмы. Никто ничего не требовал, никто не разочаровывался в нем здесь, и только стопка писем на столе намекала на то, что Михаил еще связан с тем миром, в котором когда-то был правой рукой императора. Писаное торопливым, еле разборчивым почерком письмо принадлежало одному из друзей Сперанского, писавшего к нему бесконечно и получавшего ответы тем реже, чем пространнее были его письма. Вот и сейчас прежде чем перейти к сути, он интересовался здоровьем Михаила Михайловича. "Со всех краев Петербурга слышно, — сообщал он поспешно, — будто граф Аракчеев с государем рассорился совершенно, попросился в отставку и едет туда же, где ты сейчас. Что произошло между ними никто не знает; гадают только, что Алексей Андреевич разгневал императора и сам разгневался, да все про Наполеона опять..." Сперанский поднял брови, вновь пробегаясь по строчкам. Граф Аракчеев не писал ему; впрочем, то было неудивительно. Они сторонились друг друга с тех пор, как Алексей Андреевич в порыве странной ревности наговорил Михаилу много несправедливых слов. Но чтобы он — бесконечно преданный во всем — оставил государя? Должно быть, это лишь слухи. — Михаил Михайлович, к вам!.. — слуга не успел доложить о прибытии гостя. Аракчеев аккуратно отодвинул его в сторону, прошел в комнату и закрыл перед ним дверь, раздраженно хмурясь. От неожиданности Сперанский привстал, забыв поприветствовать гостя, замер возле стола. — Послушайте, я... — начал было Алексей Андреевич, но перебил сам себя тяжелым вздохом. Он оперся на дверь, как-то жалобно опустив голову, весь ссутулившись от невидимого стыда. — Здравствуйте, — проговорил Михаил, справляясь с удивлением. — Что? Ах, да. Добрый день... Аракчеев все также смотрел в пол, не смея поднять взгляд или отойти от несчастной двери, которой такое давление было не по нраву. Сперанский обогнул стол, прошелся по кабинету, останавливаясь в нескольких шагах от графа. Он должен был сказать что-то, спросить, но вопросы, казалось, сделали бы лишь хуже. Эта непохожая ни на что растерянность вечно строгого Алексея действовала как глоток высокоградусного вина. — Ваш стол... — вдруг тихо проговорил Аракчеев. — В беспорядке. — Да, — согласился Михаил, медленно подступая чуть ближе, — не только он. Я сам в ужасной неразберихе. — Отчего же? — Не могу понять, куда себя деть, — Сперанский чуть усмехнулся. Алексей поднял взгляд, как-то неверяще пробегаясь глазами по всему Михаилу. Он немного расслабился, перестал подпирать дверь с огромным усилием и нервно смял ткань своей манжеты. — Я не надеялся, что увижу вас, — тихо признался он в сторону. — Думал — прогоните. — Что вы! Разве можно? Только скажите... — Зачем я здесь? — спросил за него Аракчеев, проводя рукой по своему усталому лицу. — Это нелепо, но... из-за вас. — Меня? — с легким удивлением повторил Сперанский. — Да. Вы думаете, я ненавижу вас? Михаил не ответил: незачем, и так все ясно. Он лишь подошел ближе, вглядываясь в темные глаза Алексея со своей фирменной, чуть высокомерной сосредоточенностью. Сколь сильно ненавидели в нем эту черту остальные, столь же сильно покраснел сейчас Аракчеев, не выдерживая такого пристального взора. — Простите, — прошептал он отворачиваясь, — простите меня за ту нашу встречу. Я не злился на вас — я не понимал государя... Можно не любить вас за ум, за пижонство, но ненависть? Ссылка? Нет... — И что же? Вы наговорили ему глупостей?.. Сперанский, чуть улыбаясь, стал совсем близко, своим ясным, понимающим взглядом не давая и шанса на отступление. Алексей прерывисто выдохнул, не смея смотреть в ответ. — Да, — совсем тихо сказал он. — Я попросил выслать меня, если император не собирается возвратить вас. Как видите... — Я того не стою. Одним уверенным, аккуратным движением Михаил взял чужую руку, провел большим пальцем по прохладной коже, унимая легкую дрожь. Аракчеев испуганно глянул на него, задышал быстрее, но не вырвал руки, только отвернулся вновь, не желая показывать неловкий румянец. — Вы стоите всего, — задушено проговорил Алексей, — что я имею... — И вы это "все" уже отдали, — тепло заверил его Сперанский, еле сдерживая себя от странного, снисходительно-ласкового тона, не подходившего их чинам и бывшим доселе отношениям. В груди его было до непривычного жарко, хотелось улыбаться сильнее. — Как мне теперь благодарить вас? — Никак, — быстро бросил Аракчеев, видно, ожидая этого вопроса. — Впрочем, я здесь только проездом... Прошу вас лишь дать мне переночевать, и я завтра же отправлюсь дальше. — Не все ли равно государю, кто где отбывает ссылку? — с легким намеком спросил Михаил. — Оставайтесь, граф. Я очень хочу, чтобы вы остались. Алексей впервые за весь разговор посмотрел ему прямо в глаза с недоверчивой, тихой надеждой, и сжал ладонь Михаила в ответ, наконец глубоко выдыхая. Сперанский улыбнулся вновь. Он мог поклясться, что жизнь его, самая никчемная с давних пор, вдруг — совсем неожиданно, пусть и так желаемо — стала поэтичной.