Мания

      Над Аттикой раскинулось омытое ночным дождем лазурное небо. Мир пестрел разноцветьем весны: под сенью серебристых олив в высокой траве алыми брызгами крови вспыхивали анемоны и маки, в низинах на солнце блестели золотым и лиловым крокусы и дикий гиацинт, пряный аромат мирта и лавра смешивался с тонким запахом морской соли. В долине шумел полноводный ручей, в кронах деревьев стрекотали первые цикады — природа пела гимн весне, приветствуя возрождение после зимнего сна.       — Посмотри на них, — сказала Аннаэль.       Кастиэль посмотрел. Двое, юноша и девушка, стояли в тени смоковниц обхватив друг друга руками. Их губы соединялись так яростно, словно оба были иссушенными от жажды и наконец добрались до желанного источника воды, и ему стало неловко от того, что он подсматривает за ними, хотя они не видели и не могли видеть двух ангелов.       — Это эрос, — прошептала Аннаэль, и глаза ее блеснули так, что у Кастиэля по спине пробежали странные мурашки.       — Всего лишь людус, — он скривил губы. — Они молоды и желают познавать мир.       — Если и так, разве это не прекрасно?       Кастиэль задумался.       Любовь изобрели, по его меркам, сравнительно недавно. До того люди, конечно, плодились и размножались, как повелел Отец Небесный, заселяли просторы Ойкумены по Его же повелению, и какие-то чувства при этом должны были испытывать, но название им дали только сейчас, в Элладе, и даже не одно.       — Это часть Божьего замысла, — наконец сказал он. — Значит, это прекрасно.       Аннаэль торжествующе улыбнулась.       — Кастиэль… я хочу так же.       Кастиэль оцепенел. Посмотрел на парочку — юноша перебирал волосы девушки, другой рукой забираясь под ее легкую тунику, она цеплялась пальцами за его плечи и в свою очередь ерошила его волосы. Это было не похоже на быстрые соития животных. Это было… вообще не соитие. Ни одно их движение не привело бы к размножению… пока что.       И они были людьми, соответственно — слабыми и грешными. Они вкусили плод с Древа Познания и из-за их пороков Отец стер с лица земли Содом и Гоморру. Им было нельзя грешить, но для них это было… обыденно. Для ангелов же…       — Кастиэль! — Аннаэль потянула его за край туники. — Ты же меня слышишь! Я хочу так же!       — С ним? — растерянно переспросил Кастиэль, указав подбородком на юного эллина, и тут же мысленно хлопнул себя по лбу — что за глупые вопросы?..       Воображение моментально нарисовало картинку, где вместо эллинки в руках этого парня — Аннаэль. Жмется к нему всем телом, хватает губами губы, путается пальцами в волосах… Даже думать о таком было верхом святотатства. Ему следовало не задавать вопросы, а напомнить командиру о правилах.       — Нет же, — хихикнула Аннаэль. — Не с ним. С тобой.       Кастиэль поперхнулся воздухом, уставившись на нее почти с ужасом.       С ним? Так же? Так же близко… тесно… горячо… К щекам против воли прилил румянец.       — Вы забываетесь, — через силу выговорил он. — Это… это запрещено.       — Почему?       — Мы не можем чувствовать то же самое, — Кастиэль старался на нее не смотреть. — Мы… мы же не люди. Отец запретил нам…       — И что? Отца даже нет на Небесах! Ты Его когда-нибудь видел?       Кастиэль сомкнул губы — не видел и она это знала. Никто не видел Его, кроме четверых архангелов, но иногда Кастиэлю (и не только ему) казалось, что старшие братья что-то недоговаривают. К тому же, с некоторых пор их было уже не четверо — Габриэля не заточили за печатями, как Люцифера, и все же никто точно не знал, где он. Шептались, что он ушел, просто взял и ушел, и с тех пор, как по Небесам поползли эти слухи, Аннаэль начала интересоваться миром людей еще больше прежнего.       — Между ангелами не может быть эроса, — отрезал Кастиэль. — Исключительно сторге. Максимум — филия.       — И что из этого ты чувствуешь ко мне? — Аннаэль лукаво прищурилась.       Солнце сияло в ее рыжих волосах, превращая пряди в живое пламя. Большие голубые глаза смотрели с лукавым озорством. Тонкая белая туника лишь подчеркивала изящное тело — она была совершенным творением, она была такой живой, и что Кастиэль мог к ней чувствовать?       Сторге… сначала это было так. Должно было быть так. Родственная привязанность, ибо она была его сестрой — они не рождались так, как люди, но их создал один и тот же Отец. И все же это было нечто большее, чем сторге. Филия… филадельфия, дружеская симпатия? Нет, нечто иное. У Кастиэля были другие братья и сестры, но только Аннаэль вызывала в его душе эти чувства. Он хотел оберегать ее, защищать, был готов жертвовать собой ради нее…       — Агапэ, — еле слышно прошептал Кастиэль, чувствуя себя так, словно признавался в чем-то постыдном, хотя испытывать агапэ не было греховно.       Юные эллины меж тем оба избавили друг друга от мешающих туник, и парень прижал девушку спиной к стволу. Смеясь, она обвила ногами его талию, и он выпил ее смех поцелуем. Аннаэль взглянула на напряженную спину парня, опустила взгляд на подтянутые ягодицы, и Кастиэль вдруг подумал, что этот эллин ему совершенно не нравится.       — Аннаэль, — хрипло кашлянул он. — Может… пойдем отсюда? Вернемся на небеса…       — Зачем? Там сейчас нечего делать, а день такой хороший, — она повела плечами.       — Тогда… может…       Пока он судорожно искал какое-то другое место для прогулки, сразу забыв все возможные варианты, Аннаэль капризно наморщила носик.       — Зачем куда-то уходить? Мне нравится здесь.       Девушка утробно застонала, крепче сжимая пальцы на спине парня. Больше не оставалось никаких сомнений в том, чем они занимаются — эти стоны, вскрики, эти шлепки тел, влажные касания губ…       — Так значит, то, что ты ко мне чувствуешь — это агапэ? — Аннаэль их будто не замечала.       Кастиэль сглотнул.       — Пожалуйста…       «…уйдем отсюда» — растаяло на губах. Аннаэль скользнула кончиками пальцев по его запястью — почти невесомо, но по всему телу пробежали молнии.       — Что ты делаешь?       — Я же сказала, — она приблизилась к нему почти вплотную. — Я хочу так же.       Кастиэль отступил назад и уперся спиной в ствол платана. Аннаэль тихо рассмеялась.       — Ты так забавно боишься меня, будто я толкаю тебя в геенну огненную.       Именно это она и делала, подумал Кастиэль. За нарушение запрета они бы не отправились в геенну, это были владения демонов, но ангельская тюрьма была ничуть не лучше.       — Я не боюсь тебя, — прошелестел он. — Я…       Лицо Аннаэль вдруг оказалось очень близко. Он видел каждую ее ресницу и каждую искорку в глубине глаз, от нее пахло мятой, ветром и апельсинами, ее губы должны были быть сладкими и горячими, и… Кастиэль усилием воли отвел взгляд.       Эллинка сорвалась на крик. Парень издал глухой рык, шлепки стали громче, и наконец он застонал так же длинно и облегченно, как она.       Кастиэль ощутил, что внизу живота что-то напрягается. Его тело становилось горячим и твердым, до боли жаждущим, это было чудовищно неправильно, но так сладко, что его пробрала дрожь. Аннаэль опустила глаза туда, где член топорщился, поднимая ткань туники.       — Агапэ? — усмехнулась она. — О, Кастиэль, это совсем другое.       — Не смотри, — взмолился он. — Аннаэль… ты не понимаешь…       Она обхватила его член прямо через ткань, и с губ Кастиэля слетел непрошеный стон — такой рваный и человеческий, что он сам этому удивился. Глаза Аннаэль полыхнули восторгом.       — Тебе приятно? — спросила она, сжав снова. Кастиэль чуть не заскулил от этого касания.       — Аннаэль… умоляю…       — Тебе приятно, — безжалостно повторила она. — Послушай, если бы Отец не хотел, чтобы мы испытывали эрос, он бы не создал нас с разными телами, разве нет? Если бы Он не хотел, чтобы мы различались, Он создал бы нас только мужчинами или только женщинами… хотя жителям Содома и Гоморры это не мешало…       Вдруг к его трепету добавилось иное чувство: он сгорал, как на открытом огне, изо всех сил пытался сдержать ее от греха, признался ей в агапэ — а она говорила о телах ангелов и уничтоженных Богом городах тоном исследователя, будто речь шла о философии. Она трогала его, смущала, дразнила, и зачем?       Не выдержав, Кастиэль сорвался с места так резко, что командир не успела отремонтировать, и теперь она оказалась прижатой спиной к к белокаменной стене заброшенного алтаря.       — Зачем ты это делаешь? — спросил он, нависая над ней. — Чего ты хочешь? — и добавил нечто совсем недозволенное, окончательно переходя границы, — Что чувствуешь ты сама?       Вместо ответа Анна подалась вперед и прижалась губами к его губам.       Это было подобно вспышке молнии. Раскату грома. Удару меча прямо в грудь. На мгновение Кастиэль будто перестал существовать — а потом, не думая больше ни о чем, жадно впился в ее губы, сладкие и горячие, как он и думал. Мягкие, податливые, требовательные. Аннаэль кусалась, неловко пытаясь поймать некий ритм, вцепилась в его плечи так, что стало почти больно от ее ногтей, зарылась пальцами в волосы — они были совсем как те юные эллины… почти.       Рука Аннаэль скользнула ниже, туда, где тело Кастиэля болезненно напрягалось и пылало, выделяя соки. Он перехватил ее запястье: этого точно было нельзя, ни в коем случае, даже думать о таком для них было преступлением… но он ничего не сказал, разжав пальцы. Разведя ткань в стороны, Аннаэль обхватила его член ладонью уже без всяких помех, и Кастиэль против воли, повинуясь чему-то неведомому, толкнулся бедрами навстречу ее руке.       — Вот… это та самая жажда, — проговорила Аннаэль ему в губы. — Это не агапэ… это не эрос… это мания.       Коротко рыкнув, Кастиэль снова поцеловал ее, уже менее нежно, на грани грубости. Аннаэль рванула вниз его тунику, обнажая плечи и грудь, обнажая все тело — легкая ткань соскользнула к ногам. Это было невыносимо; Кастиэль одним движением сорвал ее тунику, прижал к себе так тесно, что острые соски царапнули грудь и чуть не сошел с ума от этого жара. Аннаэль всхлипнула, схватила его за волосы, оттаскивая от губ, крепче сжала член, направляя в сторону своего лона.       Рывком подхватив ее, повинуясь лишь одним инстинктам, Кастиэль вошел, заполняя ее собой, и не смог сдержать новый стон от того, как крепко и туго ее лоно обхватило его, принимая. Аннаэль рассмеялась, обвивая ногами его талию: еще ближе, еще глубже… Услышав влажные шлепки, Кастиэль каким-то краем сознания понял, что это соединяются их тела. Что это он толкается в нее, что это она извивается под ним, что это правда мания — безумие, одержимость, в этом голоде не бы ни капли агапэ. Это было слишком по-человечески, почти по-животному — обладать ею, отдаваться ей, целиком теряться в ее тепле… Весь огромный мир, от Эдема до Тартара, соединился в точке единения их тел. Во всем мире отныне существовала только она — даже не он, лишь она одна, невозможно прекрасная, стонущая, сжигающая его огнем.       — Ка-ас…       Поясницу пронзили тысячи игл. Он напрягся так, что казалось — окаменеет, станет соляным столпом, как жена Лота, это же был грех хуже, чем обернуться… и ему было все равно.       — Анна… — выстонал Кастиэль, теряя ее полное имя. — Анна…       Еще два толчка, и он излился в нее, прижимая к себе под ягодицы, и уронил голову ей на плечо.       Ноги Аннаэль коснулись земли. Кастиэль не поднимал глаз, так и стоял — обнаженный, все еще внутри нее, полностью ей принадлежащий — значит, так это бывает? Ей хотелось смеяться от восторга и одновременно закрыть лицо руками, оттолкнуть его и обнять крепче, закричать на весь мир и где-то спрятаться…       Кастиэль наконец покинул ее тело, не глядя в глаза. Лицо горело, все внутри горело и переворачивалось, он не имел никакого права делать это, она не имела никакого права просить… даже намекать… но он был мужчиной и мог сдержаться. Без его желания ничего бы не произошло… но он хотел, как же он хотел.       Аннаэль потерла такие же пылающие щеки.       — Это просто… весна, — быстро сказала она. — Настроение… это… в воздухе… как люди говорят? Миазмы…       Подняв ее тунику, Кастиэль набросил ткань на нее, лишь после одевшись сам.       — Кас? — позвала Аннаэль. — То есть… Кастиэль…       — Да, — он кивнул, все еще отводя взгляд. — Весна. Миазмы. Прости.       Он еще и извинялся? Ему за что было извиняться? Анне стало стыдно, но в то же время… она поняла, что злится.       Эрос. Агапэ. Мания… Люди давали так много имен этому чувству, люди предавались ему так легко и свободно, люди не боялись осуждения Небес, и чем они хуже людей? Они, Божьи воины, в тысячу раз сильнее смертных и хрупких созданий из глины… и этим глиняным изменникам, познавшим запретный плод, было позволено все, а ангелам — ничего? Этот молодой эллин довольно скалил белые ровные зубы и шептал что-то на ухо своей возлюбленной, а Кастиэль так торопливо одевался, будто кто-то здесь мог увидеть их наготу… будто в Элладе вообще кого-то волнует нагота!       — Аннаэль? — позвал он, увидев ее лицо.       Аннаэль отвернулась.       — Я чем-то тебя…       — Заткнись! — рявкнула она. — Ты ничем меня не оскорбил! Я просто… просто… я не знаю!       За ее спиной распахнулись огромные белоснежные крылья, и, не глядя больше на Кастиэля, Аннаэль взмыла в ясное весеннее небо, поймав себя на мысли, что это небо цвета его глаз.