Заключенные

***

Тугие жгуты впивались в истерзанную кожу, оставляя новые следы поверх старых, но еще не до конца заживших ран. Веревки, подобные цепям, окутывали ноги, руки и корпус, приковывали к металлическому стулу, продуманно припаянному к полу. Он не чувствовал боли на последнее время всегда страдающей кожи — сознание было слишком зациклено на аде, разжигающемся в его голодном желудке, истерзанном таблетками. Сознание, так же как и организм, подавлено транквилизаторами, но он все равно слышит свой голос позади белого шума. Картинка расплывалась перед пустыми глазами, не давая оценить масштаб окружающего его пространства. Где-то далеко от мыслей и слишком близко к телу раздавались щелчки металлических дверей и шелест бесконечных бумаг. Этот далекий, раздражающий шум, отдающийся в разбитой голове дикой болью, подобной острому звону в ушах, уничтожал изнутри. Его ненависть к ножам, всегда противоречащая способности безупречного маневрирования, сейчас была лишь отголоском старых принципов. Будь у него шанс. Хоть один. Он обязательно схватился бы за любой доступный острый предмет. Может, и не обязательно острый. Ему было достаточно ложки. Кухонная утварь позволила бы выдрать глаза и без какого-либо отвращения наполнить ими свой сжимающийся от спазмов живот. — Так-так-так, Веснински собственной персоной, — бесформенный образ подсвечивался светом желтой лампы, висящей на одном жалком проводе, отделяя цветное облако от остальных, по сути таких же, но бесцветных. — Уж не думал, что под моим попечением когда-то окажется такая звезда. Отличный подарок на мое предстоящее день рождения. Глаза тщательно фокусируются, но так и не начинают видеть. Голос кричит колкости и остро разговаривает. Задает вопросы. Угрожает. Но он все еще находится по ту сторону стекла, разрезавшего его сознание пополам. Вторая сторона внутреннего мира пустая. Бесполезная. Неподатливая настолько же, насколько и его тело. — Натаниель? Ты слышишь меня? Или мне стоит обращаться к тебе как к Нилу? Говорят, раньше ты был Крисом… Эриком? Стэн? Облако приближается, и крики в голове становятся чуть громче, а жалкая ухмылка расползается по лицу. Тупой ублюдок. Они все равно не слышат тебя. — Хотя здесь это все равно не важно. У тебя больше нет прав ни на одно из имен, которое ты себе выбрал. А имя, которое тебе выбрал отец, сравняли с землей. Плевать. Обе стороны сознания не поддаются на уловку, сказанную для поощрения временно ощутимой, но не существующей агрессии. У него больше не было имени. Он больше не желал откликаться, а потому оно было ему без надобности. — Мы знакомы не так давно, но как же удивительно видеть тебя таким безмолвным и таким податливым, — грязные руки хватают разбитый подбородок, но заключенный все равно чувствует его мерзкую кожу сквозь холодный латекс. — Когда мы только привезли тебя сюда, ты брыкался. Кричал. Сжимал руки, держащие оружие, превращаясь в настоящее животное. Такое же, как твой отец. Сухие красные глаза застывают, впиваясь взглядом в мерзкую, но дорогую улыбку. — О, а как же интересно было достать видео твоего конца. Не удивляйся, у меня много связей. Я видел, как ты улыбался, убивая своего отца. Не правда. Ложь. Этого не было. Натаниель смеялся внутри него, выкидывая внутрь пустоты на другой стороне стекла воспоминания о других холодных руках, точно так же прижимающих его к стулу, и горячей крови, вытекающей из его тела, растекающейся по каждому из участков еще уцелевшей кожи; о остром тяжелом металле и деревянной рукояди; об образе топора, вонзающегося в такой же, как и его собственный по цвету, затылок. Это все не правда. Он не убивал отца. В тот день он уничтожил мясника. Маньяка. Убийцу его матери. Правую руку главы клана Морияма. Отца он не трогал. У него его не было. — Пусть твое появление здесь сфабриковано, но мы оба знаем, что оно совершенно оправдано. Человек, способный так широко улыбаться, пока его кровь мешается с кровью его жертвы, обязан быть здесь. Он помнит улыбки. Помнит жжение в измотавшихся мышцах от тяжести оружия в руках. Помнит боль, расходящуюся по позвоночнику, и жжение от приживающихся лоскутков ткани к свежим порезам. Своей улыбки он не видел. Не чувствовал. Не представлял. Собственное лицо в принципе исчезло из памяти. Его больше не существовало. Странно было думать, что кто-то другой был способен видеть его. — Ударная доза транквилизаторов творит чудеса, — цоканье языком раздается прямо над ухом, и звон усиливается. — Но не переживай, это разовый случай, в будущем ты будешь получать куда меньше. Натаниель внутри язвит, и то, что осталось от него снаружи, рвет желчью. Так же дерзко, как когда он еще был живым, но в этот раз совершенно не фигурально. Рвота растекается по белоснежной одежде мерзкого голоса, и обе стороны его сознания исчезают после того, как меткий удар разбивает его голову еще раз. ****** Шум вокруг становится более заметным. Внутренний монолог тоже. Еда, больше похожая на отходы, размазанная по грязной тарелке, стоит перед носом. «Действие таблеток истекает». Бинты, окутывающие его конечности так же плотно, как сжимающие его совсем недавно веревки, вновь начинают доставлять боль. Дыхание чуть учащается. Глаза начинают различать чуть более заметное количество кадров. Белая столовая. Десятки заключенных. Одинаковые цвета. Серая роба. Одинокий стол, за которым он сидит. Надзиратели по углам и бокам всего помещения. Деревянная ложка в руках. Блять.