Я скучал

Какаши целует страстно, аккуратно, медленно перемещая руки ниже её поясницы. Каждое движение отдаёт огромным напором желания, будто в нём вдруг проснулось то, что он так долго сдерживал годами за маской безразличия и усталости. Так происходит не всегда. Наверное, если ему не изменяет память, то почти никогда прежде он не позволял себе такой открытой, обжигающей нужды. Такой жар он испытывал редко, почти забыв, как это — терять контроль над собственным телом и разумом. Чаще всего всё заканчивалось парой-тройкой нежных, быстрых, подчеркнуто аккуратных поцелуев, лёгким прикосновением ладони к талии и тихим, едва слышным вздохом перед тем, как разойтись по разным делам, погружаясь в рутину миссий и отчётов. Сейчас же всё было по-другому. И он это чувствовал каждой клеткой своего существа, каждым ударом сердца, которое теперь билось в унисон с её рваным пульсом. Скучал по ней. Эта мысль пульсировала в висках, перекрывая все остальные доводы рассудка. Не отрываясь от её губ, он осторожно заправляет за ухо прядь розовых волос. Эти волосы — мягкие, шелковистые, будто сотканные из самого чистого света заката, — всегда притягивали его взгляд, заставляя замирать на мгновение дольше, чем позволял приличия статус наставника или коллеги. Розовый цвет её прядей не был кричащим или вызывающим, нет; он был удивительно тёплым, нежным, почти пастельным, напоминающим лепестки вишни, которые только-только распустились под первым весенним солнцем. В этом цвете удивительно сочетались его собственные ассоциации: невероятная внутренняя сила и почти хрустальная хрупкость, которую она так тщательно скрывала от мира. Он берёт её за затылок, чувствуя пальцами податливость её кожи. Пальцы скользят по затылку, зарываются в густые, пахнущие чем-то неуловимо. Настойчиво прижимая её ближе к себе, он вдруг ощущает, как внутри становится спокойнее. Весь хаос последних недель, вся тяжесть ответственности и крови на руках отступали на второй план. Просто от ощущения того, что она рядом. От того, что её горячее дыхание касается его губ, что её тонкие, но сильные руки судорожно сжимаются на его плечах, сминая ткань жилета. Всегда такая прекрасная. Вспоминается, как эта же самая макушка, этот яркий всполох цвета среди серости, мелькала где-то в толпе Конохи. Он часто видел её издалека — маленькое розовое пятно среди безликих серых спин, среди чужих, ничего не значащих лиц. Это было как знак. Будто безмолвное напоминание о том, что в этом мире ещё осталось что-то чистое и живое. А потом она резко пропадала за углом или скрывалась в дверях госпиталя, словно резкий щелчок возвращал его в суровую реальность, в холодный пустой дом, в привычное одиночество. Какаши никогда бы не подумал, что то, что совсем недавно началось как простое, чуть более близкое общение, заставит его почти сходить с ума во время разлуки иза длительной миссий. Лёжа по ночам в холодном лесу или на пыльном полу заброшенных хижин и глядя в потолок, он раз за разом вспоминал её глаза, её особенный голос, её тихий, искренний смех, который всегда заставлял его улыбаться под маской. Хотелось её. Жадно, до боли в груди, до дрожи в кончиках пальцев. Хотелось немедленно, наплевав на приказы, оказаться рядом, обнять со всей силы, поцеловать так, чтобы она забыла, как дышать. Или да хоть просто постоять рядом в тишине, чувствуя её тепло. Неважно. Главное — быть рядом. Запуская вторую руку Сакуре под одежду, он нежно поглаживает её спину. Его движения медленные, тягучие, будто он стремится запомнить на ощупь каждый изгиб, каждую линию её тела, словно слепой, изучающий бесценное произведение искусства. Его ладонь скользит по невероятно тёплой, бархатистой коже, и от этого простого, но интимного движения по её телу проходит ощутимая дрожь. Наконец, с трудом оторвавшись от её губ, он крепко обнимает её, зарываясь лицом как можно глубже в изгиб шеи. Он вдыхает её аромат, который кружит голову сильнее любого яда. Какаши начинает оставлять аккуратные поцелуи вдоль линии челюсти, спускаясь к ключицам. Поцелуи почти невесомые, едва касающиеся, но обжигающе горячие. Его уши ласкает её учащённое дыхание — неровное, сбивчивое, прерывистое. Оно жжёт его кожу и подталкивает продолжать, отбрасывая остатки сомнений. Первый укус — лёгкий, дразнящий, но вполне ощутимый. Слышится что-то похожее на сдавленный стон, сорвавшийся с её губ. Прекрасно. Быстрое, отточенное движение — и Сакура, не успевая даже моргнуть, оказывается под ним на мягких простынях. Всё происходит резко и уверенно, но без тени грубости. Он слишком долго этого ждал, слишком много месяцев подавлял это желание, чтобы медлить теперь. Нависая над её лицом, упираясь руками по обе стороны от её головы, он смотрит ей прямо в глаза. Распахнутые, огромные, они сияют в полумраке комнаты. Зелёные, словно сочная майская трава после покоса, когда её цвет становится максимально насыщенным и глубоким. Сейчас эти глаза, обычно полные решимости или сострадания, жадно смотрят только на него. В них нет ни тени сомнения, ни капли страха — только первобытный, чистый огонь страсти, который зеркально отражает его собственное состояние. Опускаясь ниже, он аккуратно, стараясь не порвать ткань, избавляет её от зелёного свитера. Ткань плавно скользит по её плечам и рукам, открывая взору фарфоровую белизну её кожи. В этом свете Сакура кажется почти нереальной, каким-то мифическим существом — слишком нежная, слишком светлая, слишком идеальная для этого жестокого мира. Её небольшая грудь, аккуратная и плавная, высоко поднимается и опускается в такт её тяжелому дыханию. Он сжимает одну грудь ладонью, медленно, с глубоким чувством, будто проверяя, не сон ли это, настоящая ли она на самом деле. Его пальцы прокручивают сосок, поглаживают его подушечкой большого пальца, и её тело откликается мгновенно, выгибаясь навстречу. Он наклоняется ещё ближе и осторожно захватывает его губами, играя, дразня, проводя кончиком языка по чувствительной вершине. Звуки, которые она издаёт, становятся громче, глубже, искреннее. Эти стоны — наверное, если бы в его жизни, полной криков боли и лязга железа, стоял вопрос о том, какой звук он хотел бы слушать вечно, он бы без колебаний ответил: её голос. Особенно вот такой — надломленный наслаждением, хриплый и полный его имени. Её лицо в этот момент выглядит особенно красиво, почти божественно. Розовые волосы беспорядочно рассыпались по подушке ярким нимбом, выгодно оттеняя болезненную белизну её кожи. Зелёные глаза то и дело закатываются от невыносимого удовольствия, длинные ресницы мелко дрожат, бросая тени на щёки. Сами щёки заливает густой, мягкий румянец, который медленно, словно разлитая краска, спускается ниже, окрашивая шею и грудь. Её губы приоткрыты, они влажные от поцелуев, и она то и дело закусывает нижнюю губу, до крови стараясь сдержать очередной громкий стон, рвущийся наружу. В ней сейчас удивительно, почти пугающе сочетаются колоссальная физическая сила куноичи и абсолютная, первозданная уязвимость. Та, кто может одним ударом сокрушить скалу или вылечить смертельную рану, сейчас беспомощно дрожит под его руками, полностью отдавая себя в его власть. Перемещаясь ещё ниже, он оставляет дорожку из поцелуев на её животе — медленных, тягучих, влажных. Его руки проводят по её бёдрам, уверенно избавляя от последней преграды — лишней одежды. Наконец, его пальцы, загрубевшие от тренировок, но ставшие сейчас невероятно чувствительными, касаются её самой сокровенной глубины. Он осторожно проводит ими по аккуратным складкам, чувствуя её жар и влагу. Какаши слышит, как её дыхание окончательно срывается, превращаясь в бессвязный шепот. Стоны постепенно нарастают, становятся всё более требовательными. Он массирует её клитор медленно, размеренно, с какой-то методичной нежностью, намеренно не торопясь, растягивая каждое мгновение её предвкушения. Он снова поднимает голову на мгновение, чтобы просто посмотреть на неё. До чего же ангельская внешность, — проносится в его голове. Её тело выгибается дугой, инстинктивно подаваясь навстречу его ласкающим пальцам. Бёдра Сакуры невольно двигаются вперёд, словно они сами, независимо от её воли, просят продолжать, умоляют о большем. Он заменяет пальцы языком, прижимаясь к ней, проводя круги в самом центре её удовольствия. Действует тщательно, вдумчиво. Сначала мягко, лишь слегка касаясь и изучая её бурную реакцию, затем всё увереннее и настойчивее. Она вздрагивает всем телом, её пальцы с силой впиваются в простыню, сминая её в тугие узлы. Её дыхание становится рваным, прерывистым, почти всхлипывающим, когда он находит нужный ритм. Он чувствует, как напряжение в её теле достигает своего апогея. Как мышцы под бархатистой кожей натягиваются, словно струны, как мелкая дрожь перерастает в настоящую лихорадку. Её ноги непроизвольно сжимаются вокруг его головы, удерживая, не давая отстраниться ни на миллиметр. Бёдра судорожно подрагивают в такт его движениям. В какой-то момент она даже пытается слабо оттолкнуть его за плечи, когда ощущения становятся слишком острыми, слишком яркими, безумно невыносимыми в своей интенсивности, но Какаши только крепче перехватывает её за талию. Ему нужно это видеть. Нужно чувствовать, как она ломается под напором этого чувства. Ему нужно знать, что он — причина этого хаоса внутри неё. Оргазм накрывает её не сразу, он подступает постепенно, как колоссальная океанская волна, которая сначала лишь едва касается кончиков пальцев холодной пеной, а затем внезапно и беспощадно захлёстывает с головой. Сначала это была лишь лёгкая, колючая дрожь в самом низу живота, будто тысячи невидимых бабочек бились в тесном пространстве, собираясь в один тугой, раскалённый узел. А затем этот узел резко, оглушительно распускается внутри, и по всему телу, до самых кончиков волос, проходит ослепительная горячая вспышка. Её спина выгибается так сильно, что кажется — ещё немного, и она сломается, а губы наконец срываются на громкий, отчаянный, надрывный стон, переходящий в его имя. Весь мир вокруг — стены комнаты, шум деревьев за окном, само время — будто перестаёт существовать. Остаётся только это первобытное чувство: ритмичная, мощная пульсация, невыносимый жар и серия неконтролируемых сокращений внутри. Каждая клеточка её тела откликается на этот взрыв, мышцы сводит сладкой судорогой, и на мгновение ей кажется, что она теряет вес, растворяясь в пространстве. Она дрожит всем телом, судорожно сжимается, пытаясь удержать это ускользающее мгновение, а затем медленно, по капле, начинает расслабляться, не в силах больше удерживать контроль ни над мышцами, ни над сознанием. Это удовольствие не было резким и коротким; оно оказалось тягучим, густым, бесконечно растянутым во времени, словно его можно было пробовать на вкус. Волны наслаждения накатывали одна за другой, каждая чуть слабее предыдущей, но всё ещё ощутимо отдаваясь во всём теле, оставляя после себя звенящую, сладкую и такую желанную пустоту. Какаши медленно поднимается выше, его движения теперь полны тихой заботы. Он зарывается лицом в её шею, вдыхая запах её кожи, на которой проступили мелкие капельки пота. Он чувствует, как её сердце, словно пойманная птица, бешено и неровно колотится о его собственную грудную клетку. Это сумасшедший, рваный ритм. В этот момент ему не нужно было больше ничего во всей Вселенной — только это живое, бьющееся доказательство того, что она здесь, что она полностью принадлежит ему в этот миг, что она жива и дышит с ним одним воздухом. — Я так скучал по тебе, Сакура, — негромко произнёс Какаши, его голос звучал хрипло и непривычно эмоционально. Он крепко, почти до хруста костей, обнял её, словно боясь, что она может исчезнуть, если он ослабит хватку. — Я тоже... очень скучала, — совсем тихо, едва слышным шепотом ответила она. Её голос всё ещё дрожал, а пальцы слабо, но нежно перебирали его серебристые волосы, когда она прижималась к нему всем телом, стараясь стать с ним одним целым.