Друзья

Ступенька. Ещё одна. Я потеряла счёт пролётам где-то на девятом этаже. С каждым рывком ребристые прутья перил всё глубже впивались в ладони. А я бежала вверх по бетонному горлу так, будто за мной гнались все демоны разом, хотя преследовал только один. Отчаянно хотелось ощутить на голове привычную тяжесть шлема. С треском опустить визор, отсекая этот мир к чертям. Выжать ручку газа до упора, лечь на бак и позволить бродяге-ветру унести с собой шум навязчивых мыслей. Адреналин для меня был лучшим мозгоправом. Он не занимался копанием в прошлом, не выворачивал душу. Честно ставил перед фактом: или твои мысли — здесь и сейчас, на кончиках пальцев, сжимающих руль — или к утру о тебе упомянут в новостях бездушной короткой строкой. В скорости было моё спасение. Никакой рефлексии, только инстинкты и чистый встречный поток. Но сегодня «врач» ушёл в отпуск. Алкоголь в крови аннулировал мое право на ручку газа, превратив байк в бесполезный кусок металла, брошенный на парковке. Я была заперта в собственной коже, лишенная привычного способа дезертировать из реальности с голубыми глазами. Оставалось только сорваться к единственному месту, способному подарить хотя бы иллюзию свободы. Наконец-то. Я с силой толкнула дверь и та впустила меня на крышу. Задыхаясь, согнулась пополам, упираясь ладонями в ватные колени. Горло горело. Кожаная юбка на бёдрах вдруг стала невыносимо тесной, впивалась в кожу удавкой. Мир вокруг расплывался цветными пятнами, неоновые вывески текли, как капли дождя по лобовому стеклу, и, догоняя друг друга, они неизбежно соединялись в знакомые черты. Безупречные. Бледные, точеные острыми хищными скулами, черты преломлялись в проклятую складку между бровей. Та появлялась всякий раз, когда лицо злилось или слишком сильно концентрировалось, сканируя чужую боль. Мне всегда до зуда в подушечках пальцев хотелось разгладить её. Прикоснуться. Почувствовать, как под моей рукой наконец расслабляется вечно натянутый нерв. Я выпрямилась, заставляя себя дышать, и подставила лицо одинокому ветру. — Идиотка... — выдохнула я в пустоту. Голос прозвучал жалко, потерявшись в гуле улиц. Прикрывать собой Приора под шквальным огнём, не моргнув и глазом? Легко. Это был понятный и честный риск, за который капают кредиты на счет. Но трусливо сбежать с попойки, едва не сбив с ног официанта, только потому, что он пришёл не один? Ну круто, Лу. Медаль мне за храбрость. Выдайте посмертно. Чувство вины за собственную слабость жгло под ребрами. Я до одури злилась на него за то, что он был там с ней. За розовый лоскут ткани, что неустанно маячил перед глазами. Но еще больше на себя за то, что не всё равно. Ветер дунул сильнее, наотмашь швырнув мне в лицо прядь волос. Я не убрала её. Позволила остаться на коже, как отрезвляющей пощечине от самой ночи и подошла к парапету. Город за ним переваривал тысячи жизней. Сиял, переливаясь беспечными пятничными огнями. Красный, жёлтый, зелёный — светофоры плавно сменяли друг друга. Машины, похожие на блестящих жуков с вычурных брошек, модниц из Центра, пересекали барный переулок, подолгу пропуская пёструю толпу пешеходов. А после бесследно растворялись в бетонных лабиринтах соседних улиц. Я провожала их взглядом, пока в голове щелкал счетчик, отсчитывая круги, которые намотала по жизни, прежде чем выйти на этот финальный, тупиковый вираж. Первые шестнадцать кругов у нас, псиоников, — это всегда режим обучения. Семья, интернат, надзиратели с холодными глазами. Все те, кто стоял над душой, пока ты училась держать руль. Это их инженерная команда ограничивала обороты, ставила заглушки на чувства. Пока они были рядом, любая «авария» казалась легким толчком, бережно смягченным подушкой безопасности из чужих инструкций. Когда ты подросток, каждая прямая кажется бесконечной, а каждый поворот преодолимым. В шестнадцать так просто верить, что все те, кто запрыгнул в салон на первом километре, доедут с тобой до самого финиша. Но правила меняются, когда выезжаешь на настоящую трассу. Неважно, летишь ли ты по кольцу Центра или пылишь по объездной Термитника. Асфальт везде одинаково жесткий. Никто не застрахован от вероятности разлететься на атомы, переоценив сцепление с реальностью. Я помню день, когда на моём пути появился он. Нелюдимый, обнесенный колючей проволокой собственных каторжных правил. Йонас. Издалека, ослепленная собственным драйвом, я приняла его за бьющий по глазам красный сигнал светофора. Новичку легко ошибиться. На деле же эти агрессивные огни оказались мягким, надежным свечением приборной панели в глухой ночи. Оно едва заметно отсвечивало в темноте моих страхов: «Всё под контролем, Лу. Сбавь обороты. Я рядом.». Со временем наша траектория с Йонасом перестала быть параллельной. Она стала пересекаться. Мы больше не шли в разных рядах. Мы делили один поток воздуха, одно разреженное пространство на двоих, на грани полного срыва. Знаете это чувство, когда колёса идут юзом на мокром асфальте, и ты вроде бы контролируешь занос, но внутри всё сжимается? Так случилось и с нами. На грани вылета с трассы. Я могла позволить этому случиться. Могла не прятаться за иронией, не выстраивать баррикады из шуток. Адреналин, тягучая истома и этот манкий, сводящий с ума запах его кожи — они обещали мучительно-сладкое удовольствие здесь и сейчас. Всего одна секунда потери управления, после которой — либо ослепительный космос, либо посмертный кювет. А потом… Потом я могла потерять его навсегда. Риск не даёт вторых попыток. И я, как любой водитель при угрозе столкновения, била по тормозам. Давала заднюю, палила резину, жгла колодки и возвращалась в свою, безопасную полосу. Йонас никогда не был из тех, кто не замечает очевидного. Выводы сделал довольно быстро. Мы оба понимали: между нами что-то происходит. Но он был слишком гордым, чтобы давить, и слишком понимающим, чтобы переходить границы, которые я так старательно обносила знаками. Со временем всё будто бы вернулось на круги своя. Почти. Мы вернулись к редким вечерам в компании и дежурным шуткам, которые теперь отдавали металлом. Мое правило выживания стало абсолютным — ни одной минуты наедине. Я не знала, в чьих постелях он гасил свет после закрытия «Реактора», а он не спрашивал, чье имя я забываю к утру, смывая чужой запах под душем. Мы мастерски играли в «просто друзей», но это была игра на износ. Теперь я отчетливо ощущала пустоту там, где раньше была близость, и напряжение там, где прежде всё давалось легко. Мы превратились в двух саперов на одном минном поле: осторожные, сдержанные, до тошноты вежливые. Сегодня был один из таких вечеров. Работа в службе спасения сопряжена с риском, а риск в нашем мире конвертировался в звонкие надбавки. Фатальное падение горящей крыши. Спасенные из страшного пожара дети. Интернат под покровительством самого Викария. Эта премия за храбрость пахла ещё и большими возможностями. Доган проставлялся с размахом человека, который заглянул смерти в глаза и вышел победителем. Мы все были искренне рады за него. Или почти все. Так или иначе, повод для дружеской попойки сочли весомым. Шум в «Утконосе» стоял такой, что приходилось повышать голос, чтобы тебя услышали на другом конце столика. Я сидела, обхватив стакан пальцами, и чувствовала, как по затылку то током, то холодом проходит присутствие Йонаса. Он сидел через два стула от меня, в самом центре шумной компании, бросал короткие реплики в нужных местах. Между нами висело то самое «правило саперов». Мы мастерски обходили острые углы, не позволяя взглядам задерживаться дольше положенного, не касаясь друг друга даже случайно, когда передавали пепельницу. Я смотрела на Догана, на его раскрасневшееся от выпивки лицо, и думала о том, что пожар в интернате потушить куда проще, чем тот, что мы разожгли вместе с Бэром. На пепелище наших «отношений» не выросло ничего, кроме этой удушающей вежливости. — Ну что, Лу, за новые возможности? — Доган толкнул меня плечом, приподнимая свой стакан, — глядишь, скоро будем пересекаться в тех же кругах. Я заставила себя улыбнуться — широко, как подобает верному другу. — За возможности, Доган. Главное, чтобы они нас не прикончили. Я почувствовала на себе взгляд Йонаса. Тяжелый, он на мгновение придавил меня к креслу. Хилер нахмурился и отпил из своего стакана, словно глотал жидкий огонь. Та самая складка между бровей прочертила лоб глубоким порезом. А затем со стуком поставил стакан на стол и направился к бару. Я так и сидела, вжавшись в неудобное кресло, и делала вид, что мне до безумия интересно слушать в четвертый раз, как Доган побеждал пламя. Его голос гремел над ухом, мешаясь с тяжелыми басами «Утконоса», а липкое пятно от коктейля на столе медленно расползалось, как нефтяная лужа. Я улыбалась. Кивала. Но на самом деле занималась саморазрушением, потому что мой взгляд последние полчаса скользил к бару, подчиняясь какому-то внутреннему магниту. Йонас стоял там. В его позе было столько ленивого безразличия, что у меня сводило челюсти. Облокотившись на стойку, он вполуха слушал девушку. Её нежно-розовое платье, напоминающее стерильный врачебный халат, нелепо контрастировало с грязноватым драйвом местной тусовки. Она была «безопасной». Из мира, где пожары тушат водой, а не заливают виски. Хилер пил джин. Ядовитый свет прожекторов бликовал на гранях его стакана, и эти блики отражались в его глазах, делая их похожими на два куска отполированного льда. Он не смотрел на меня. Был поглощен беседой, но я видела, как напряжены его плечи. Как он, не глядя, точно знает, где нахожусь. Это была высшая степень мазохизма: сидеть в нескольких метрах от человека, который вскрыл твою душу, и наблюдать, как он вежливо кивает розовому платью. — Эй, Лу, ты меня слышишь? — Доган навалился на стол, заглядывая мне в лицо мутным взглядом. — Я говорю, ты бы видела лицо этого мелкого, когда я его на плечо закинул! — Слышу, Доган. Ты настоящий святой, — я сделала большой глоток своего пойла, надеясь, что спирт выжжет это душное чувство ревности, которое ворочалось в груди. — Эй, ты чего такая кислая? — толкнула меня в бок Ирма. — Глотни ещё, полегчает. Я натянуто улыбнулась, чувствуя, как мышцы лица протестуют против этой фальши. Подняла стакан и осушила его залпом. Крепкий янтарь обожёг горло, и я почти обрадовалась этой боли — на пару секунд она заглушила тот хаос, что творился в груди. — У кого-то сегодня явно не лучший день, — Тома, чей голос уже приобрел ту самую «праздничную» ноту, пододвинул мне чужой, нетронутый виски. Он кивнул в сторону барной стойки, где в неоновой тени застыл силуэт Йонаса. Казалось, он не сдвинулся ни на миллиметр. Статичная фигура в эпицентре безумного драйва. — “Эту разбавленную льдом бурду” твой друг пить отказался, — ехидно добавил Ирма, прищурившись. — Стоит там, цедит свой чистый. — Крэп, и с каких это пор врачи стали такими переборчивыми? — возмутился Доган. Мы говорили о джине? — Он всегда был таким, — мой голос прозвучал неожиданно хрипло, как будто в легкие насыпали битого стекла. — Не выносит полумер. Если уж травиться, то ядом высшей пробы. — Ну, за принципиальность! — выкрикнул Доган. Я снова осушила стакан. Алкоголь уже не обжигал. Он просто заполнял пустоту внутри. Шум бара стал невыносимым, розовое пятно — ослепляющим. — Я отойду, — бросила я Ирме, не дожидаясь ответа.

А дальше…

Ступени… Ступени...Ступени..

Перешагнув через невысокий, щербатый парапет, я перелезла на узкую, платформу пожарной лестницы. Пальцы левой руки мертвой хваткой вцепились в холодные страховочные перила. Под ногами издевательски скрипнула металлическая решетка. Сквозь её ромбовидные ячейки зияла пугающая глубина двадцати этажей. Это было похоже на стояние над бездной, прикрытой лишь тонким стальным кружевом. Хрупкая геометрия, которая в любой момент могла сорваться, увлекая меня за собой. Но именно это чувство, когда между тобой и асфальтом лишь слепое доверие случаю, заставляло мое бешеное, загнанное сердце биться чуть медленнее. Прямо под моим пролётом, у входа в «Утконос», людское море сбивалось в грязную пену. Теснилось в ожидании своей заветной печати-проходки на запястье — клейма на право быть счастливым на одну ночь, которая для половины из них закончится тяжёлым похмельем и серым провалом в памяти. Толпа разрасталась, как опухоль, нагло отвоевывая территорию у проезжей части. Сверху они казались жалкими и одинаковыми — муравьи, свято уверенные в своем бессмертии, пока кто-то сверху не решит наступить на их бетонный человейник. Собравшаяся внизу пробка недовольно выла, захлёбываясь в истошных, надсадных сигналах. Гул сливался в какофонию, которая ударялась о бетонные стены высоток и поднималась ко мне уже выхолощенным эхом. Бесполезно спешить. Это был Термитник. Огромный, вечно голодный желудок города, переваривающий всякие амбиции до костей. Здесь работали свои законы или, скорее, полная их атрофия. Полет мысли над тишиной крыши нарушил резкий, до боли знакомый звук. Хищный щелчок зажигалки. — Забыла цену жизни? — голос позади прозвучал как скрежещущий ключ по стеклу. Не оборачиваясь, я продолжала гипнотизировать копошащихся внизу муравьев, ползущих по белым полосам «зебры». Перед моим лицом, подхваченный потоком воздуха, раскрывался бутон сизого облака дыма. Горечь натурального табака мгновенно заполнила легкие, вытесняя стерильную свежесть высоты. Тело задрожало, выдавая резонанс внутри. — Оставь меня, Бэр, — бросила я в пустоту. Йонас подался вперёд, и его мрачная тень накрыла меня полотном, отсекая от света. — Так я напомню. — Голос хилера стал пугающе ровным. Он глубоко затянулся и выдохнул дым в сторону. Ветер услужливо донёс остатки его яда, заставляя меня глотать эту циничную правду вместе с едким никотином, — пойдём со мной в госпиталь. Я покажу тебе, как выглядит финал, когда от человека остается только кровавый хрип и надежда на еще один, сука, рассвет. — Я не сумасшедшая, — мой голос надломился. Пальцы на перилах побелели, — прыгать не собиралась. — Зачем ты здесь, Лу? — надтреснутый голос прокатился по воздуху тише ветра, но ударил под дых мощнее любого крика. Только сейчас, сквозь собственный страх, я осознала, как тяжело дается дыхание человеку за моей спиной. Его легкие работали так, будто он только что пробежал марафон. Медленно, преодолевая сопротивление, я повернула голову. Йонас стоял всего в паре шагов, небрежно прислонившись к парапету. Огонёк сигареты в его тонких пальцах вспыхивал в такт рваному вдоху, на доли секунды выхватывая из темноты резкие линии его лица. В глубоких синих глазах, обрамленных жесткими тенями, не осталось ни капли той дежурной вежливости, с которой он улыбался этой опрятной девушке в розовом. Там была только эта невыносимая скорбь. Молчание тянулось. С голодом поглощало в себя. Йонас не торопил. Давал время собрать мысли в кучу. А я старалась. Честно. Складывала их в голове как грёбаный «Тетрис» на рабочем столе компьютера Даниэль, кубик на кубик, боясь, что неверно подобранная деталь обрушит хлипкую конструкцию. Я снова отвернулась к городу, искоса продолжая следить за его силуэтом. Пальцы мелко дрожали, и я спрятала их, скрестив руки на груди, имитируя холод. — Дышу, — наконец выдавила я. Голос дрогнул, царапая горло, — в баре стало слишком тесно. — Тесно? Йонас зажал сигарету одними губами. Упираясь ладонью в холодный, щербатый бетон, он резким, уверенным движением перемахнул через парапет на мою узкую платформу. Еще один сизый бутон дыма раскрылся над городом, окутывая нас обоих. Согнув ноги в коленях, Йонас намеренно шатнул конструкцию, проверяя её на прочность — или проверяя на прочность меня. Железо под нами отозвалось жалобным стоном, но моя хватка не изменилась. — Здесь тоже не особо просторно, Лу. Йонас вынул сигарету изо рта и выпустил дым в сторону, не сводя с меня пристального, сканирующего взгляда. — Или ты просто опять пытаешься убежать от себя на скорости, которой у тебя сегодня нет? — его голос теперь звучал совсем близко. Щекоча кожу у виска, он заставлял волоски на шее подняться дыбом. — Моя скорость — не твоя забота, хилер, — огрызнулась я, не оборачиваясь. Я старалась выплюнуть эти слова как можно ядовитее, пытаясь собрать из осколков хотя бы крохи прежнего самообладания, — иди лучше проверь, не замерзла ли девушка. У неё платье... слишком тонкое для этого района. Лечить замучаешься. Йонас усмехнулся. Коротко и невесело. — Она врач и умеет о себе позаботиться. В отличие от тех, кто лезет на ржавые лестницы после двойной порции виски. Он сделал еще полшага ко мне. Теперь я чувствовала жар, исходящий от его тела. Он загнал меня в угол, где впереди была только пустота Термитника, а позади — он. Йонас молча затушил сигарету о холодный металл перил и отбросил окурок в бездну. Я завороженно проследила за тем, как крохотная красная искра, прочертив дугу, исчезла в черной пасти города. А когда обернулась, его рука уже лежала на поручне в нескольких миллиметрах от моей. Я чувствовала кожей электричество, исходившее от его пальцев. — Ты злишься. — это не было вопросом. Он равнодушно констатировал факт, как ставят диагноз после осмотра. Я сжала перила сильнее. — С чего бы? — я вымучила из себя самый высокомерный смешок, на который была способна. — Мне плевать, с кем ты пьешь свой «чистый джин», хилер. Хоть со всем медперсоналом города сразу. Можешь устроить групповой осмотр прямо на барной стойке — я и глазом не моргну. Йонас медленно сократил последние сантиметры между нами. Его вторая рука уперлась в стойку пожарной лестницы с другой стороны от меня, фактически заключая меня в кольцо из своих рук и собственного тела. Теперь, чтобы не нависнуть над бездной, мне оставалось только податься назад, вжимаясь лопатками в его грудь. Я кожей чувствовала обжигающий жар, исходящий от его кофты, и то, как тяжело, в такт моему собственному, бьется его сердце. — Врешь, — выдохнул он мне в макушку. — Твои зрачки всё это время расширены, дыхание сбито, а пульс на сонной артерии учащён. Это не алкоголь, Лу. И это не страх высоты. Тебе ли бояться падения? Он наклонился еще ниже. Обветренные, сухие губы почти коснулись мочки моего уха, и я кожей, каждым нервным окончанием почувствовала вибрацию его слов. — Ты сбежала, потому что не вынесла дистанции. Потому что не могла ко мне прикоснуться, а смотреть, как это делает кто-то другой... Я шумно, со свистом втянула воздух, и он замолчал. Тишина накрыла нас, как упавшим куполом. — Посмотри на меня, Лу, — не приказал, а скорее попросил он. В голосе друга проскользнула та самая нежность, которая пугала меня больше, чем злость. Против его ярости у меня были щиты, а против ласки из жалости — только сквозная пустота в груди. — Спроси. Я наконец нашла в себе силы повернуться внутри его «кольца». Это было ошибкой. Оторвав взгляд от привычного хаоса улицы, я встретила его глаза. Они были как стекло. Холодные, неподвижные, впитывающие в себя ядовитый неон вывесок дома напротив. Под грудью кольнуло так остро, будто кто-то резко сжал мое сердце. Чем дольше я в них смотрела, тем туже затягивался узел в животе. Я отчетливо понимала: эта боль и тревога — части меня, которые не хотели знать ответов на свои вопросы. — Ты не говорил о ней, — наконец выдавила я. Я отвела взгляд в сторону, не выдержав немого рентгена. — Ты избегала меня, — парировал он. Без обвинения, просто констатировал факт, от которого внутри всё сжалось. — Это не правда. Ложь. Мы оба знали это. Я действительно избегала. — Спроси меня о том, что заставило тебя сбежать, — его голос был ровным. Уверенным. Он настаивал, не оставляя мне путей для отступления. — Спроси о том, чего боишься. Я зажмурилась так сильно, что под веками поплыли багровые пятна. Выдыхая, опускалась мысленно куда-то на дно своей души. Туда, где не было неонового света и пронзительных синих глаз. А после решилась. Резко, разъединив созданные друг для друга детали, я сбросила чеку. — Ты с ней спишь? Собственный голос показался чужим. Шелестом, который едва перекрывал свист ветра. Урона не избежать. Я видела это по тому, как окаменело его лицо. В груди что-то оборвалось. Крошечный зародыш тревоги, который я подавляла всё это время, в мгновение раздулся вакуумом, перекрыв кислород. Сердце забилось в самом горле, оглушая ритмом, вытесняя все звуки мира. — Нет. Короткий звук. Звенящая тишина. Граната, которую я бросила себе под ноги, не сдетонировала. Осечка? Я медленно открыла глаза. Багровые пятна исчезли, оставив после себя пронзительную ясность. Весь гул Термитника внизу, вся эта ярмарка тщеславия и дешевые огни вдруг стали декорациями на сцене театра. Остался только скрип металла под нашими ногами и его дыхание, ставшее еще тяжелее после моего вопроса. — Нет? — я выдохнула это слово, вцепилась в него ногтями, как в ускользающий край обрыва. — Нет. Марта — интерн. Моя будущая коллега. — он говорил тихо, почти интимно. — Интерн… — я попыталась выдавить усмешку, но губы едва слушались, превращая улыбку в кривую, ломаную линию, — обучаешь её тонкостям профессии в баре? В грязи Термитника девушка в розовом. Чистая. Да от неё же за версту несет Центром! С твоей-то «лояльностью»… Очень... самоотверженно с твоей стороны, Бэр. Почти свято. — Я не обязан перед тобой отчитываться, — отрезал он, и его голос стал на октаву ниже. Прямота Йонаса выбила почву из-под ног. Он не подбирал слова. Не сглаживал углы. Он препарировал мои чувства с той же холодной точностью, с какой извлекал пули из плоти. Я стояла, прижатая к перилам, и чувствовала, как под рёбрами разгорается пожар. Его слова были чистым спиртом на открытую рану. Хилер сократил остаток дистанции между мной и перилами, прижимая меня к металлу всем своим телом. Я почувствовала, как пряжка его ремня через тонкую кожу юбки болезненно впилась в мои бедра, фиксируя, не давая пошевелиться. Теперь я видела не просто его глаза. Я видела в них своё отражение. Маленькую, напуганную фигурку на фоне бездны. — Но я здесь, Лу, — выдохнул он, и его дыхание обожгло кожу, — не с ней. Не в теплом баре и не в мягкой постели. Я стою на этой чёртовой лестнице, только потому, что ты решила поиграть в камикадзе. Его рука внезапно переместилась с поручня на мою шею. Хватка была собственнической, почти грубой. Большой палец лег точно на пульсирующую жилку. — Ты — эгоистичная собственница, Лу. Хочешь, чтобы этот хилер латал только твои раны. Чтобы эти руки касались только твоей кожи. Я судорожно вдохнула, чувствуя, как его ладонь, опускаясь, согревает озябшую кожу плеча. — Почему? — шёпотом, почти неразличимо сорвалось у меня. Йонас едва заметно хмыкнул, и этот звук полоснул по оголенным нервам. Уголок его рта дернулся — не то в усмешке, не то в болезненной судороге. — Я имею в виду… она ничего, — слова лезли наружу, нелепые, лишние, — и она врач. Почти. Общие темы, бесконечные дежурства… Один мир на двоих. Тебе, наверное, стоило к ней присмотреться, Йонас. Она бы тебя поняла... — Замолчи. Слово ударило наотмашь, как пощечина. — Нет, я ведь всё понимаю, — поток несвязных, дребезжащих слов продолжал течь, потому что тишина пугала еще сильнее, — у вас бы всё вышло. Она спокойная... — Остановись. Хватит. Голос мужчины изменился. Исчезла привычная мягкость, проступил оголенный провод. На конце фразы искрило. — Я… ты… — я запнулась. Слова застревали в гортани, царапая горло. В глазах стало невыносимо мокро. Горячая влага накрыла зрение тонкой линзой, и огни Термитника мгновенно потекли, вытягиваясь в дрожащие четырехконечные звезды, — ты прав, конечно. Тебе виднее, кто тебе нужен. У тебя никогда не было недостатка в вариантах. И сейчас, я уверена, очередь стоит. — Как же ты меня бесишь, — процедил он сквозь зубы. Йонас отстранился ровно настолько, чтобы я захлебнулась в сером шторме его глаз. В них больше не было скорби — там бушевала ярость пополам с неминуемым. — Я не торгуюсь, — голос скользнул по моей коже, как искра по разлитому бензину. Секунда, и всё внутри вспыхнуло, — когда речь о тебе, нет альтернатив. Ты — приоритет. Точка. Тишина, последовавшая за этим признанием, была оглушительной. Густой гул Термитника внизу, сигналы машин — всё исчезло. Осталось только бешеное, рваное биение моего сердца и его тяжелый взгляд. Я хотела что-то ответить, съязвить, вернуть себе привычную броню из сарказма, но в горле стоял ком. — Перестань подбирать за меня варианты, — продолжил он, и его дыхание коснулось моих влажных ресниц, — перестань навязывать мне чужие жизни только потому, что до смерти боишься впустить в свою. Он медленно протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были горячими, а кожа — шероховатой. Одним движением большого пальца он стер слезу, которая всё-таки сорвалась и потекла вниз. Его ладонь властно скользнула на мой затылок. Запуталась в волосах, слегка, безболезненно оттягивая их назад и заставляя меня закинуть голову. Мы встретились взглядами. Больше не было смысла бежать. В этой железной клетке не осталось места для лжи. Губы Йонаса едва ощутимо мазнули по моим. Подавив в себе стон, я издала жалкий, надрывный скулёж. Пальцы сами нашли его кофту, пропустили плотную ткань сквозь себя и сжали в кулак. Я ответила с болью в груди. Голодная по нему, накрыла его губы своими. Целовала его с сожалением упущенных недель. Прикусывала его губы с тоской от которой хотелось выть вместе с ветром. Пальцами по острым скулам. Холодная гладкая кожа. Его язык провёл по моей нижней губе, пробуя на вкус моё отчаяние, прежде чем ворваться внутрь. Колени окончательно ослабли, превращаясь в вату. Вдох его горячего, рваного дыхания, случайное столкновение зубов. Поглаживая, Руки Йонаса опустились на поясницу. Сжали талию. Одним резким движением хилер вздернул меня вверх, усаживая на перила. Холод металла мгновенно впился в обнаженные бедра, заставляя руки сжать его плечи, а спину вытянуться струной. Температурный шок тут же захлебнулся в ответном пожаре. Губы хилера снова нашли мои. Он целовал. Целовал неистово, сминая мои губы своими. Жадно. Отрывисто. Затягивая в этот омут, из которого не было и не могло быть спасения. Желание множилось. Застилало глаза, пугало своей сокрушительной силой. Разве так можно? Разве позволено так отчаянно желать принадлежать кому-то? Я запрокинула голову, подставляя шею его горячим губам. Волосы рассыпались над бездной, подхваченные и растерзанные ночным ветром. Там, за моей спиной, зияла пустота, но я её больше не чувствовала. Стальным обручем меня держали сильные руки. Головокружение. Адреналин искрил по венам. Никто и никогда не мог дать мне больше. Никто и никогда не заставлял меня чувствовать себя такой живой в шаге от смерти. Я неохотно отпустила его плечи, заставляя себя встретиться с его взглядом, в котором отражались и сталкивались тысячи невысказанных мыслей. Медленно, не разрывая этого контакта, я потянулась руками к краю топа и задрала ткань вверх. Тяжелый взгляд хилера коснулся обнаженного тела. Что плескалась в этой тьме? Что ты сквозь неё видел? Прикасаясь к моей груди одним только взглядом, он внимал, как прохладный вечерний воздух оставляет мелкую, едва заметную дрожь на моих ореолах. Если это наш выбор, то почему в груди так невыносимо щемит? Почему кажется, что мы стоим на самом краю пропасти, и это мгновение — последнее, что нам осталось перед необратимым падением? Вся моя жизнь до этого момента была лишь горой разрозненных фрагментов. Подбирая пазл за пазлом, те никак не желали вставать на свои места. Картина не складывалась, внутри вечно зияла пустота, не хватало какой-то одной, самой важной детали. Я раскинула руки, вцепившись в холодные перила по обе стороны от себя. Сжимала металл до боли в суставах лишь бы не сорваться в объятия бездны, что дышала мне в спину. Ноги сами собой, инстинктивно, намертво обхватили его торс, замыкая кольцо. Йонас замер. Мучительно долго продолжал смотреть мне в глаза. Он балансировал на грани, на самом изломе своего самоконтроля, а я хотела помочь. Сделать этот выбор за нас обоих. Он пытался отыскать во мне хоть тень сомнения, хотя бы каплю трусости, чтобы остановиться. Но встретил лишь ответный вызов. Мольбу. Не разрывая зрительного контакта, я скользнула ладонью вниз, под его толстовку. Ногти медленно, дразняще поползли по дорожке волос к самому краю джинсов. Я вела, а россыпь мурашек, повинуясь, следовала за мной по его разгоряченной коже. — Ненормальная, — выдохнул он, сомкнув веки. Пальцы легли на грубую, натянутую ткань — туда, где сконцентрировалось всё его желание. Я кожей чувствовала это мучительное давление и хотела забрать его себе. Разделить эту боль на двоих. Глаза Йонаса заволокло пеленой. В этот момент я ощутила в нем «щелчок» — что-то окончательно переменилось, рухнули последние преграды. Его рука, накрыв мою, потянулась к ремню. Один резкий, лязгающий звук расстегнутой металлической пряжки вспорол тишину ночи, отразившись от бетонных стен. Оттянув белье, он освободил твердую плоть — его желание было горячим и пульсирующим. Я опустила взгляд на его плоть. Задышала громко, всхлипывая воздухом. А когда снова посмотрела ему в глаза, осознала: возврата нет. Последний мост сожжен. Комок нервов между моих ног сжался в тугой, нарывающий узел, требуя разрядки. Требуя его. Чтобы быть вместе однажды, каждый должен был сделать этот выбор сам. Но в любви, как на допросе: если вы повязаны общим преступлением, то, сдавшись первым, ты неизбежно тянешь за собой второго. Выдаешь себя — и тем самым выносишь окончательный приговор обоим. И он его вынес. Йонас медленно провел головкой по моим складкам, собирая влагу и заставляя меня выгнуться навстречу. Я судорожно втянула воздух, а в следующую секунду ощутила сокрушительную, заполняющую плотность его члена внутри. Томительно он входил так глубоко, будто пытался достать до самой души. Мир оборвался. Всё вокруг перестало существовать. Остался только ледяной металл, впившийся в мои бедра, и его жар, заполняющий меня до краев. Мы зависли над бездной. Пальцы до онемения впивались в перила. Я чувствовала, как последний пазл с щелчком встал на место. Вот она — та деталь, которой не хватало. Картина стала ясной: мы — два безумца. Сотни городских огней посыпались россыпью битого стекла на дно пропасти. Страха больше не было. Был только он. Хрустально чистые глаза, которые всегда были моей надежной опорой по жизни, теперь сводили с ума. Они смотрели неотрывно, впитывая каждую мою конвульсию, наслаждаясь тем, что видят. В этом взгляде было пугающее наслаждение — он видел меня настоящую, сорванную с петель, обнаженную не только телом, но и душой. Тяжело сглотнув, его губы, сухие и горячие, накрыли мои в коротком, пробующем поцелуе. Йонас замер внутри меня, уткнувшись лбом в мой лоб, объединяя наше дыхание в одно. — Хорошо? — выдохнул он мне в губы. Я кивнула, жадно хватая ртом воздух, и едва вымолвила: — Хорошо... И тогда он начал двигаться. Медленно. Методично. Забирал меня по частям. Его член выходил наполовину, заставляя меня выгибаться навстречу в немой мольбе, ловить ускользающее наслаждение, и тут же возвращался обратно, выбивая из груди новый стон. Длинные пальцы хилера до боли впивались в мои бедра, фиксируя на краю. Я кожей чувствовала: наутро, поцелованные синевой вселенной, здесь расцветут отпечатки его ладоней. Он держал мою жизнь в своих руках, а я доверяла. Без оглядки. Оттолкнувшись от перил, я обхватила ледяными руками его шею и затылок, притягивая к себе. Йонас сквозь зубы втянул воздух, хмурясь от резкого контраста температур. — Прости, — вымолила я, едва заметно улыбаясь, и коснулась губами уголка его губ. Прости, но не за холод, оставленный на твоей горячей коже. Прости за эту жажду. За высоту, от которой кружится голова. За то, что вынуждаю падать вместе со мной. Движения становились резче, теряя плавность, обретая опасную, почти режущую остроту. Словно изголодавшись по моим губам, он тянулся за новым поцелуем. Жадным, глубоким, забирающим весь кислород. Внутри нарастало невыносимое напряжение. Я чувствовала натяжение каждой мышцы, то, как от трения набухает кожа. Кровь приливала к тугому узелку нервов, превращаясь в чистый, высоковольтный ток, который метался по венам, ища выход и не находя его. — Сильнее… — сорвалось с моих губ. Ритм стал окончательно невыносимым. Он входил тягуче, заполняя всё моё естество до самого дна, выжигая изнутри, а выходил резко и дерзко, не позволяя насытиться, лишая возможности почувствовать финальную полноту. Намеренно распалял меня, доводя до исступления, заставляя изгибаться в его руках от жажды большего. От жажды его одного. — Пожалуйста... — это был почти всхлип. Йонас усмехнулся мне прямо в губы — этот звук был полон горького торжества и такого же неконтролируемого желания. — Ненавижу, — выдохнула я, вновь вторя своим словам, но на этот раз внутри что-то резануло. Истинный смысл слова изменился. Йонас, перехватил меня удобнее. Хватка на моих бедрах стала каменной. Он перестал играть в дразнящую медлительность. Толчки стали сокрушительными, выбивающими из сознания последние огни города, прошивающими позвоночник ослепительной белой вспышкой. Он заполнял меня резкими, до упора, движениями, шумно ударяясь кожей о кожу и больше не замедлялся. Я запрокинула голову, и впилась взглядом в бездонное черное небо. И именно в этот момент почувствовала, как та самая «синева вселенной» наконец обрушилась на нас. Вспышка была такой силы, что на мгновение я ослепла. Всё тело свело сладкой, невыносимой судорогой. Стон наполнил ночной воздух, смешиваясь с ветром. Гул машин внизу, холод стали под бедрами, сотни огней — всё исчезло, всё стерлось. Остался только этот бешеный, рваный пульс на двоих и бесконечное, долгожданное падение в небо. Постепенно звуки стали возвращаться: скрип металла, свист ветра в пролетах. Я потянулась к нему. До боли впилась ногтями в его плечи, гася рваное дыхание в его шее, пока внутри всё плавилось и перерождалось. Йонас уткнулся лицом в мою макушку, тяжело и часто дыша. Прошло несколько мгновений оглушительной тишины, прежде чем он снова нашел мои губы. На этот раз он поцеловал меня иначе. Глубже, медленнее, уже без спешки. Мы делили частички своих душ, латая ими раны друг друга. Тяжелая ладонь скользнула по моей спине, прижимая ближе. — Люблю, — сорвалось с моих губ прямо в его губы, вместе с остатками воздуха. Йонас замер на долю секунды, устало прикрыв веки. Лоб коснулся моего. — Люблю, — повторил он тихо.