Грядущая Катастрофа

Уэнсдэй всегда любила дождь. Он знаменовал уединение. Передышку от назойливых сверстников, предпочитающих жаться по углам в помещении, вместо того чтобы посягать на её личное пространство. Уныние, неизбежно навеваемое ненастьем на окружающих, неизменно воодушевляло. Сегодняшний день не стал исключением. В этот, казалось бы, самый дождливый день в году, капли обрушиваются на сланцевую кровлю какофонией, перекрывая даже «лязганье», которым Энид однажды ласково окрестила звуки каретки и литерных рычагов. Сумрак оказывается превосходным топливом для вдохновения, а доносящиеся снаружи вопли промокших студентов, вторящие раскатам грома… что ж, Уэнсдэй практически на седьмом небе. Глаза блестят от концентрации, а пальцы шныряют по клавишам, не обремененные ни жалобами на шум, ни творческой стагнацией. Всё рушится на середине предложения — расследование Вайпер буксует перед грохотом двери, едва не сорванной с петель. Пальцы замирают. — Энид. Как я уведомляла ранее, сейчас творческий час. — Процедив слова сквозь зубы, Уэнсдэй оборачивается к виновнице переполоха — своей соседке по комнате. Блондинка стоит на пороге, напоминая утопающего щенка, исходящего энергией турбулентности. По дождевику струятся крупные капли. Уэнсдэй знает: Энид по натуре экспрессивна. Неискушенный глаз не заметил бы в поведении девушки ничего странного, но после столь долгого совместного проживания было бы почти оскорбительно утверждать, что Уэнсдэй не видит её насквозь. Улыбка соседки ослепительнее обычного, а ноги притоптывают по полу. — Приветик, Уэнсдэй! — По крайней мере, у неё хватает совести выглядеть немного сконфуженно. Уэнсдэй прослеживает за очередной каплей, соскальзывающей с плаща прямиком в лужу, экспоненциально образующуюся у ног дрожащей блондинки. — С тебя течет. — Ой, черт. Сейчас всё вытру… — Вода продолжает стекать, пока Энид пробирается вглубь комнаты, чтобы распахнуть шкаф. Судя по хлюпанью ботинок — ради необходимой смены гардероба. — Так вот! Помнишь, я собиралась в «Флюгер» позаниматься? — Это было сорок минут назад, Энид. Если бы успела запамятовать, меня следовало бы госпитализировать. Энид фыркает: — Ладно, раз уж кое-кто со своей "эйдетической" памятью не захотел составить мне компанию — хотя дождь создан для распития горячего какао — я подцепила Йоко. — На мгновение она задумывается. — Правда, она отвлеклась, когда мимо проходила Дивина… вернёмся к этому позже - контент лютейший! Чем дольше Энид тараторит, тем явственнее Уэнсдэй чувствует, как убийственное вдохновение выскальзывает из рук, сменяясь предвестием мигрени... и идиопатическом чувством, колышущимся в груди, списываемым на фрустрацию. — У истории есть смысловая нагрузка? Или хотя бы развязка? — Как раз к ней подступаюсь! — выпаливает Энид. — В общем, я учуяла запах самых потрясающих булочек с корицей на свете, и, конечно же, не смогла устоять. Волчий инстинкт, понимаешь? Продавец даже подложил лишнюю, такой душка… Жаль только я их выронила, не попробовав, и… оп! Уэнсдэй выдыхает: — Энид, в чем дело… Под насквозь промокшим плащом блондинки закопошилось нечто. Бугорок пропутешествовал от живота к основанию шеи, пока… Черное аморфное пятно не высунулось из-за воротника. — Мяу! Оу. — Эй! Твой выход еще не наступил, глупыш! — Улыбаясь от волнения, она извлекает существо из-под подбородка, к неуклонно растущему ужасу Уэнсдэй. — Ну что ж, раз уж кот вылез из мешка… кхм... то есть, из плаща… Она разворачивает котенка мордочкой к Уэнсдэй и расплывается в улыбке. — Я нашла милаша-пухляша на улице, он прятался в кустах! Бедняжка весь продрог от дождя! Так что… Внимание Уэнсдэй приковано к меховому шарику в руках Энид; его лапки беспомощно болтаются в воздухе. Выглядит он довольно жалко, барахтаясь в объятиях. — … сработала система распределения котов! Я не могу отказаться от миссии, это же моментально испортит карму или типа того. Плюс, он слишком милый, чтобы прогонять. Энид с визгом умиления прижимает его к щеке, затем вытягивает руки вперед, будто глашатай. — Смотри! Уэнсдэй порывается отвернуться, вернуться к рукописи, в которую окунулась до инвазии. В конце концов, она была на середине фразы, и еще оставалась надежда реанимировать музу, если прекратить созерцать разворачивающуюся сцену. Однако любопытство — и ничто иное — довлеет. Она уступает, поднимается со стула и пересекает комнату. Уэнсдэй настороженно сканирует комок шерсти, наклоняясь ближе. Заглядывает в то, что по сути является бездной с глазами-бусинами на сложенных ковшиком ладонях Энид. Нос едва заметно морщится. — От него разит. Энид ахает, поспешно закрывая котенку уши. — Не говори так! Он идеален! Не слушай её, мистер Снагглбанс. — Мистер… Снагглбанс...? — переспрашивает Уэнсдэй, недоверчиво глядя на Энид. — Да, мистер Снагглбанс. Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, можем ли мы его оставить, Уэнс? — … Нет. Как бы она ни старалась, в голосе нет той ультимативности, которой брюнетка осаждает других. Отказ звучит сухо, но в нем проскальзывает несвойственная заминка. Энид замечает прореху и идет на таран. — Я даже сама его искупаю, обещаю! Котёнок снова мяукает — то ли в знак протеста, то ли согласия, понять невозможно. Но Уэнсдэй чувствует на себе два взгляда: один полон надежды, другой слипается от дремоты. Уэнсдэй с ужасом ощущает, как воля стремительно истончается. Нутром чует заведомо проигрышную титаномахию. С конца прошлого семестра, с тех пор как она увидела эти преданные глаза и почувствовала объятия, ввергнувшие в стазис — говорить «нет» Энид стало непосильной задачей. В последнее время Уэнсдэй всё чаще ловит себя на том, что губы складываются в согласные ответы — возмутительное нововведение. Она всерьез подумывает проштудировать обширную библиотеку Невермора, и доказать, что оборотни обладают даром убеждения, сродни сиренам, окружающим Бьянку Барклай. Хуже пошатнувшегося состояния — вероятность того, что гипотеза окажется неверной. Всё это крайне утомительно. Яркий пример: — Ни при каких обстоятельствах он не будет так назван… — начинает она. Энид издает победоносный клич, в котором сверкают клыки.

༘✶ ⋆｡˚ ⁀➷

Упомянутый груминг оказывается более хлопотным, чем ожидалось, хотя вины котенка в этом нет. Уэнсдэй требуется десять минут наблюдения за тем, как Энид умудряется вылить больше воды на себя и на пол, чем на треклятое существо, прежде чем, фыркнув, закатать рукава. К чести Энид, она поначалу протестует, но в конце концов соглашается, когда Уэнсдэй напоминает об океане, грозящем затопить комнату следующей. Они стоят у раковины, соприкасаясь плечами; Уэнсдэй сноровисто вымывает грязь из шерсти, а Энид, с головы до ног покрытая пеной, воркует над зрелищем. — Бедняжка, — говорит Энид, пока Уэнсдэй вычесывает присохшие листья из меха. — Я всё кругом обыскала - сородичей поблизости не было. — Вероятно, с матерью что-то приключилось. — Плохо ли говорить, что я почти… надеюсь на это? — Энид на мгновение изучает котенка и качает головой, бормоча под нос. — Забудь, конечно нет, просто… разве не грустно? Быть самым уязвимым в помете и брошенным. Уэнсдэй на миг прерывает процедуру, чтобы взглянуть на блондинку, которая теперь присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с котенком. В её глазах застыло глубокое, отрешённое раздумье. Уэнсдэй возобновляет мытье, но уже более бережно. — Это сделало бы его сильнее остальных. Взгляд Энид метнулся к ней, фокусируясь с чёткостью вправляемой кости. — Ты так думаешь? Котенок, решив, что пыток с него достаточно, пытается вскарабкаться по стенкам фарфоровой раковины. Уэнсдэй неодобрительно цокает, когда он соскальзывает, но продолжает лезть. Вверх и вниз, с зажмуренными глазами, но всему вопреки. Наконец ему удается зацепиться лапой за край, и Уэнсдэй подхватывает дезертира для финального споласкивания. Прескевю. Она останавливается на чем-то прозаичном. — Он жив и здоров, не так ли? Вне всяких сомнений. Энид смотрит на Уэнсдэй, размышляя. На губах играет слабая улыбка. — Знаешь, при всех своих кровожадных наклонностях, ты бываешь довольно сентиментальной. — Не имею никакого отношения к инсинуациям. Немедленно изгони эту мысль. Уэнсдэй наконец вытаскивает пробку, позволяя воде утечь в Мальстрём мусора и гранул. Она внимательно изучает результат. Промокший до нитки зверь издает тоненький «мяу». Сейчас он больше похож на тонущую крысу, чем на котенка, но Энид находит его в таком состоянии еще более умилительным и достает телефон, чтобы сделать снимок. Уэнсдэй отпихивает устройство, когда кадр предательски ползет вверх. Когда всё закончено — котенок высушен и учтен, а плитка ванной больше не напоминает каток — Уэнсдэй садится на пол, прислонившись головой к краю кровати, и наблюдает за тем, как Энид играет с ним посреди комнаты. По крайней мере, она сдержала слово и вытерла лужу. На мгновение взгляды встречаются, и глаза Энид лучатся восторгом, после чего она вновь переключается на черный меховой комок, колотящий лапкой по пальцу. Странная смесь чувств вскипает в Уэнсдэй, и она упрямо подавляет её, поднимаясь на ноги. — Возвращаюсь к работе. Постарайтесь не беспокоить. Уэнсдэй направляется к столу, бросая рассеянный взгляд назад, прежде чем сесть. Энид лишь кивает. Уэнсдэй поворачивается к машинке и раздосадованно продолжает с того места, где остановилась. Спустя два невразумительных предложения она слышит характерный звук пальцев, перебирающих по столу. Вещь приветствует взмахом. — И где же тебя носило всё утро?

༘✶ ⋆｡˚ ⁀➷

Это лишь вопрос времени, когда он примется орать благим матом, и отнюдь не тем приятным тембром, что ласкает слух. Уэнсдэй и не подозревала, что кошки способны производить столько шума. В поместье Аддамсов ей встречались бродячие коты, случайно забредавшие на обширные угодья; глаза всегда горели коварством, а лапы грациозно ступали по земле. Бесшумные. Почтительные. Она всегда восхищалась автономностью и негласной безжалостностью, когда находила во дворе ошметки птиц — свидетельство охотничьего мастерства. Чего нельзя было сказать о котенке, истошно вопящем от голода за спиной. Именно поэтому она оказалась втянута в бесконечные ряды зоомагазина Petsmart. Каким образом заведение открылось в захолустном Джерико — загадка. Она кожей чувствует на себе любопытствующие взгляды зевак — по большей мере шокированные — пока бредет по проходам с Вещью, восседающим на плече. — Я не подписывалась опекать этот объект. — Ты ведь не оставишь лучшую подружку на произвол судьбы? Я слишком молода, чтобы быть матерью-одиночкой, Уэнсдэй! — Ты слишком молода, чтобы быть матерью в принципе, — парирует она. Замечание разбивается о глухую стену, поскольку Энид поглощена суматохой. Они огибают секцию рептилий, затем террариумы с тарантулами, которые внезапно пробуждают в Уэнсдэй интерес. Она задерживает взгляд на пауках, втайне гадая, согласятся ли переутомленные юноши за прилавком заключить бартер. Один черный меховой комок в обмен на другой. Разумеется, нож, приставленный к паре-тройке глоток - веский аргумент… Но едва она собирается высвободить рукав из хватки Энид, та подает голос: — Не вздумай. Считай это досугом укрепления межсоседских связей! Уэнсдэй супится, а Вещь выстукивает знак согласия. Энид сбавляет бешеный темп, когда они достигают кошачьего отдела. — Существует досуг и за пределами столь прискорбных заведений. Например, разорение могил. — М-м… нет. Я бы предпочла не совершать тяжкое преступление на второй неделе учебы. — Что ж. Мне больше достанется. Лицо Энид искажается гримасой тревоги и ужаса. — Притворюсь, что ты этого не говорила. Ради собственного блага. Энид что-то напевает под нос, выхватывая с полок различный кошачий инвентарь и бросая в корзину. Совок для лотка, щетка, миска причудливой формы. Она достает кота из кармана худи и подносит к полкам. — Вперед, выбирай всё, чего изволит сердце! — Энид, это котенок, — сухо подмечает Уэнсдэй. — Он даже не освоил прямохождение, не говоря уже о наличии осознанных желаний, выходящих за рамки базовых инстинктов. — А вот этот — очень умен. Видишь? Зверек принимается обнюхивать жестянки и игрушки, пока Энид обеспечивает панорамный обзор. — Да, лосось, отличный выбор… изысканный ужин из индейки! У кого-то, как я погляжу, аристократичные рецепторы. Корзина наполняется консервами и лакомствами. Среди прочего там оказываются неоновые игрушки, которые, по заключению Уэнсдэй, являются дериватом эстетической предвзятости Энид. В какой-то момент они оказываются сидящими на полу: Энид - скрестив ноги по-турецки, Уэнсдэй - подтянув колени к груди. Вещь, которому набило оскомину происходящее, раскачивается на поводке, прикреплённом к настенному крюку. Поразительно, как конструкция ещё не обрушилась. — Как насчет Снагглпопса? — Нет. — Лорд Сназзибанс? — Если хочешь выставить его посмешищем всея Невермора — дерзай. — Уэнсдэй-младший. — Нет. — Эдгар Аллан Лапа? - В честь любимого автора. — … Нет. — Ох, ты невыносима! Тогда я буду называть его случайными именами, пока какое-нибудь не приживется. Слышится грохот: меховой комок пытается штурмовать нижний ярус. Энид молитвенно складывает ладони: — Окей, приятель, последняя попытка! Котенок какое-то время блуждает среди товаров, принюхиваясь, прежде чем поковылять к игрушке, заброшенной в угол. Он ударяет лапкой плюшевого ворона с черными агатами на месте глаз. Энид оборачивается к ней с ухмылкой, глаза мерцают под люминесцентными лампами. Уэнсдэй поднимается, чтобы подобрать игрушку и бросить в переполненную корзину. — Хм. По крайней мере, он наделен зачатками вкуса.

༘✶ ⋆｡˚ ⁀➷

Вопреки призывам к рациональности, Энид протаскивает "контрабанду" на обед в нагрудном кармане униформы. — Ребята, угадайте что!? — Ты наконец отрастила яйца и призналась крашу? — Йоко потягивает содержимое пакета с кровью, безучастно взирая на компанию. Дивина толкает её локтем, вызывая смешок Кента. Для Энид в порядке вещей — прискакать к столу и выдать сводку главных событий, будь то новый цвет лака или аншлаг клуба. Ежедневный ритуал, ставший утомительней теперь, когда Энид всё чаще заставляет Уэнсдэй зависать со всеми. Энид запинается. — Ч-что? Нет! У меня… такого нет. Никого из них. Уэнсдэй навостряет уши; в груди вскипает раздражение. Отказываясь прерывать концентрацию, она препарирует мертвую моль, найденную в комнате утром, — пальцы орудуют с безмолвной ловкостью. Она совершенно не замечает разрумянившихся щек Энид и вороватого взгляда в свою сторону. Йоко кривится при виде анатомических манипуляций. — Не понимаю, что ты в "них" нашла. — Эй! Повежливей… — Да ладно, Аякс не так уж плох, — вклинивается Ксавье, не блещущий проницательностью. — Конечно, тот еще растяпа, но парень-то славный… — Это старые новости, Ксавье. Новости прошлого семестра. Боже. Парни порой такие тугодумы, — Бьянка закатывает глаза, ковыряясь в еде. — Хотя тебе больше не придется с этим сталкиваться, верно, Энид? Бьянка лукаво ухмыляется. Уэнсдэй поднимает взгляд, успев заметить испуг, прежде чем блондинка выпрямляется и заявляет: — Та-ак. Всем заткнуться на хрен и смотреть на моего СЫНА. Она выхватывает комок из кармана, где он почивал, и водружает на стол. Раздается хор умилений и один вопрос «где ты, чёрт подери, это взяла?», от которого Энид буквально светится гордостью. — Черт, — говорит Йоко. — Целая кошачья задница. Дивина воркует, пока тот моргает сонными глазками и зевает так сильно, что всё тельце сотрясается. Она хватает Йоко за руку. — Малыш, ну пожа-алуйста… давай заведем такого же. Вампирша с любовью смотрит на спутницу, затем вновь переключает внимание на Энид, опершись локтями о стол: — Почем отдашь шкета? — Бесценен. Заведите своего. — Ладно-ладно, — Йоко вскидывает руки в знак капитуляции. — И в мыслях не было отнимать ваш с Уэнсдэй плод любви. Уэнсдэй вскидывает голову при упоминании своего имени. — Следи за речью, Танака. — О, демоница заговорила! Прежде чем они успевают приступить к регулярной дуэли язвительных замечаний, котенок мяукает, вызывая очередную волну умиленных возгласов. Семенит к тарелке Аякса с салатом, принюхивается и следует дальше. — Респект, мелкий, — говорит горгона. — Я бы тоже не стал это есть. В итоге котенок заползает в сложенные ладони Дивины, готовой разрыдаться от избытка чувств. Его крайне заинтересовало ожерелье, и он вовсю колотит лапкой по золоту, свисающему с шеи. — У него уже есть имя? — спрашивает Йоко. — Нет, не можем сойтись во мнениях. — Как насчет Гейлорд 3000-натор? Лаконично: Тройничок. Уэнсдэй не удостаивает каламбур ответом. Она возвращается к крыльям моли, пока Энид бормочет: «Ага, сомневаюсь, что Уэнсдэй на такое подпишется». — Не особо люблю кошек, но он вроде как милый… — Ксавье тянется, чтобы погладить его по голове, но котенок шипит и отбивается лапой. — Ай, он меня оцарапал! — Он посасывает ранку, озираясь на зверя. — Ты такой неженка, Ксавье. Уголок губ Уэнсдэй едва заметно дергается вверх; в груди расцветает подобие гордости. Котенок возвращается к ней, заинтригованный препарированием. Она наклоняется ниже, окидывая взглядом всё ещё вздыбленную шерсть. — Хм. Впечатляюще, малец. Мы еще сваяем из тебя убийцу. — Уэнсдэй что… улыбается? Мне страшно…

༘✶ ⋆｡˚ ⁀➷

У Энид вырабатывается раздражающая привычка всюду его таскать. В «Флюгер», на девичники Йоко, по бутикам… Исключая лекции, котенок в кармане Энид, блейзере или сумке-хамелеоне, становится деталью обыденной. Её не должно это заботить. Напротив, следовало бы радоваться неделе идиллии — бесперебойным часам письма и игры на виолончели, пока Энид занята играми или демонстрацией питомца всей академии (удивительно, как учителя её не прижучили). Следовало бы выказать благодарность, в какой-то мере счастье. Но они сидят в кабинке «Флюгера» на так называемой «учебе», и блондинка за последние пятнадцать минут ни разу не подняла глаз от котенка, обнюхивающего пакетики сахара. Уэнсдэй срывается. — Обязательно ли всюду таскать эту никчемную тварь? Энид вскидывает голову, опешив. — А? Ну да, не думаю, что оставлять его одного - хорошая идея. Вдруг он соскучится? Или свалится в унитаз? В груди Уэнсдэй закипает возмущение. — Две секунды одиночества его не погубят. Кошки — существа притчево-автономные. — А я хочу таскать его с собой! Об этом ты не подумала? — Ты пренебрегаешь всем остальным ради того, чтобы пялиться на него часами. Не постигаю, что в этом такого захватывающего. — Пренебрегаю? — Энид фыркает. — Нелепо, я всё успеваю… хожу на лекции, греблю, даже домашку стала выполнять авансом! Плюс веду блог… погоди-ка. Она замолкает на середине списка, загибаемого по пальцам, в глазах вспыхивает озарение. Блондинка вперивается взглядом в Уэнсдэй, начинающую чувствовать себя изучаемой под линзой микроскопа. Кожу пробирает мурашками. — Уэнсдэй… ты что, ревнуешь? На губах Энид играет ухмылка — зрелище столь редкое, что Уэнсдэй слегка выбивает из колеи. — Какой абсурд. Энид вскакивает с места, указывая на неё обвиняющим пальцем. — А вот и нет! Ревнуешь! — Сядь, — шипит она на девушку. — К чему ревновать? Он не способен прихлопнуть даже муху. Я же могу хладнокровно истребить тысячи. Блондинка сияет, плюхаясь обратно на сиденье. От толчка качается стол, вместе с ним и котенок. Он заваливается на бок. Весьма жалко, стоит заметить. — О-о-о… — воркует Энид. — Уэнсдэй, если ты скучала по посиделкам вдвоем, могла бы и сказать! Я попрошу Йоко посидеть с ребенком в эту пятницу... устроим киносеанс! В животе бурлит, кончики ушей горят от унижения. Но она стискивает зубы, не в силах проронить ни слова. Энид принимает молчание за то, чем оно и является: подтверждение. Чудовищное, постыдное подтверждение. Что с ней сталось? Наверняка подхватила какую-то заразу — внезапную аллергию на кошек, не иначе. Она возвращается к конспектам, прижимая ручку к бумаге так, что та едва не рвется. Через несколько мгновений Энид присоединяется к ней; перья розовой глиттерной ручки порхают в такт выведению символов, пока она радостно напевает под нос. — Это должен быть фильм ужасов. Как минимум — триллер. Больше никаких мюзиклов. — Всё, что пожелаешь, Уэнс. Всё, что пожелаешь.

༘✶ ⋆｡˚ ⁀➷

К третьей неделе котенок умудряется расположить к себе весь студенческий состав. Когда директор заводит речь о нарушающем правила животном на территории академии, учащиеся клянутся, что ничего не видели. Уэнсдэй лично наблюдала, как Вещь неоднократно дремал в обнимку со зверем. Трудно найти на территории кампуса человека, не влюбившегося в нового маскота Невермора (за исключением парочки меховых). Уэнсдэй, возможно, и не питает к котенку явного отвращения, но это не гарант привязанности — или хотя бы симпатии. Она лишь мирится с присутствием в жилом пространстве. Хотя даже «квиетизм» — щедрое описание нынешних чувств. Поскольку Энид ушла на тренировку, то поручила Уэнсдэй присматривать за питомцем. Всё идет гладко ровно пять минут, пока он не предпринимает жалкую попытку вскарабкаться по её штанине в разгар творческого процесса. Она перехватывает его и водружает обратно на пол, развернув спиной к себе и отвешивая шлепок. — Ступай прочь. На сторону Энид. Он делает несколько шагов вперед, затем разворачивается и снова принимается карабкаться. Уэнсдэй фыркает, когда коготь вытягивает нитку из ткани. — Нет. Она сдергивает его, снова водружает на пол. И вновь он предпринимает попытку альпинизма. Схватив котенка, она пересекает комнату размашистым шагом и располагает на кровати Энид. Даже подтыкает одеяло для пущей уверенности. Вот так. Она возвращается за стол, довольная собой. Триумф оказывается преждевременным: всего несколько секунд спустя за спиной раздается глухой стук и чечетка крохотными лапками. Следом — возмущенные вопли. Она и забыла, каким астрономически громким он может быть. Уэнсдэй еле сдерживается, чтобы не начать рвать на себе волосы от досады. Она вновь хватает его и ставит на стол, укоризненно воздев палец. — Что с тобой не так? Разве не видишь, что я занята? Прекрати немедленно, не то подвергнешься онихэктомии. Угроза проигнорирована: зверь кричит снова, едва не падая от натуги мяуканья. Готесса сама не понимает, зачем пытается взывать к разуму кота. Возможно, стоит изъясняться на доступном языке. Она шипит на него. Он еще громче мяукает в ответ. Смирившись с жестокой прерогативой, она прибегает к последнему методу. Неловко вытянув два пальца, гладит его по голове. Тот мгновенно заходится утробным мурлыканьем, вытягиваясь во весь рост, чтобы потереться макушкой о подушечки пальцев. Упоенный вниманием, принимается обнюхивать печатную машинку, проводя ревизию стола. Когда Энид возвращается и застает котенка спящим, свернувшимся клубком на коленях Уэнсдэй, чьи глаза прикованы к рукописи, она благоразумно помалкивает. Даже когда та изредка поглаживает зверька. Впрочем, пару кадров "по-стелсу" всё же делает. А когда Энид ставит один из них на экран блокировки? Уэнсдэй тоже не произносит ни слова. Всё равно увещевать сменить обои — тщетная затея.

༘✶ ⋆｡˚ ⁀➷

В один ничем не примечательный вторник Уэнсдэй обнаруживает, что конский волос смычка непоправимо изгрызен. Какая прелесть. Планы на репетицию сорваны. Она сужает глаза, глядя на виновника торжества, который небрежно вылизывается, засыпая на ходу. Берет котенка-акселерата за шкирку, поднимая на уровень глаз. — Ты. — Мяу! Губы сжимаются в тонкую линию. — Ты за это заплатишь. — Бррт? Она хватает сэтчел и откидывает клапан. — Полезай. Мы едем в город. Стоило ступить на землю Джерико, как котенок, будто по сигналу, высунул мордочку из отверстия в сумке. Ужасающее обстоятельство для тлетворной ауры: к ней начинают подходить случайные прохожие, желающие погладить зверя. Даже самые испепеляющие взгляды позволяют укротить толпу лишь до нескольких аномально храбрых индивидов. Один из них — маленькая девочка, тянущаяся к ней липкими от помадки пальцами. Мать оттаскивает её и дает деру, как только в руке Уэнсдэй оказывается нож, что эффективно, почти комично распугивает прочих зануд. Сладостный покой. Колокольчик над дверью музыкального магазина возвещает о прибытии. Её встречает сотрудник с откровенно скучающим видом; он едва заметно кивает и утыкается в телефон. Магазинчик тесный и затхлый, но ассортимент вполне приличный. Вдоль стен тянутся ряды струнных инструментов, старых и новых, среди которых выделяется серия скрипок, чей гриф выполнен в виде скелетированного предплечья с сжатым кулаком на верхушке. Непрактично, но интригующе. Она довольно быстро находит стеллаж со струнами для смычка, двигаясь вдоль боковой стены, пока котенок перебирается из рюкзака на плечо. Он бьет лапой в воздухе, и взор Уэнсдэй устремляется в указанном векторе. — Никуда не годятся, — изрекает она. — Синтетика. А вот эти, напротив… Она снимает упаковку с полки и подносит к его глазам. — … обладают превосходным качеством. — Мяу. Направляясь к кассе, она цепляется взглядом за выцветший нотный сборник. Осторожно берет его, перелистывая потрепанные страницы. Уэнсдэй ненавидит импульсивные покупки, предпочитая целенаправленный шопинг; разительный контраст с Энид, обожающей таскаться по рядам, впитывая блеск витрин. Но, пожалуй, и впрямь стоит раздобыть более витиеватые партитуры для оттачивания мастерства… За кассой сидит пожилая женщина в "нердовских" очках — карикатуре "глаз навыкат". Уэнсдэй уже встречала её во время прошлых визитов, но лишь издалека; обычно она перебирала ассортимент или чинила инструменты в кладовой. — Привет, дорогая. Нашла всё, что… о боже! А что это за малыш? Уэнсдэй выкладывает покупки на прилавок. — Котенок. — Мяу! — Ну, он определенно очаровашка! — Она добродушно смеется, когда тот запрыгивает на стойку. — Знаешь что, забирай книжицу бесплатно. Уэнсдэй даже не пришлось прибегать к угрозам физической расправой. Любопытно. Она быстро расплачивается, пока сотрудница воркует над затяжным зевком зверька. — Хм. Теперь понимаю, почему эта волчица всюду тебя таскает, — произносит она, выходя из магазина. В ответ раздается утвердительное «мяу». Внезапно она замирает, уловив характерный шлейф. Что ж. Дополнительная покупка не повредит.

༘✶ ⋆｡˚ ⁀➷

Энид застает на своем столе картонную коробку, пока звуки музыки влетают в комнату через окно. Коробка перевязана аккуратным бантиком, глянцевым и черным, как эбеновое дерево. Даже стоя спиной, Уэнсдэй чувствует вспыхнувшее любопытство блондинки. Ощущает взгляд в затылок. Слышится шелест ленты и вздох. Энид поспешно выбегает на балкон, глаза лучатся светом. — Уэнсдэй, — восклицает она. — Не стоило! Уэнсдэй доигрывает такт, опускает смычок и поворачивается, чтобы взглянуть на разрумянившееся лицо Энид, а затем на открытую коробку в её руках. Внутри покоится одинокая булочка с корицей. Она отворачивается. — Понятия не имею, о чем ты. — Правда? — посмеивается Энид. — Значит, она появилась у меня на столе магически? Она перелистывает страницу, готовясь начать пьесу заново. — Похоже на то. Или, возможно, кот её оставил. — Что ж, передай ему моё «спасибо». Очень трогательный сюрприз. Уэнсдэй промычала что-то неопределенное. — Если намерена и дальше стоять истуканом, хотя бы принеси пользу и переворачивай страницы. Вещь прискорбно отсутствует. — Ладно-ладно, — соглашается Энид, вытаскивая офисное кресло через окно. Она садится, глядя на Уэнсдэй как-то глуповато. Будь она в волчьем обличье, хвост наверняка бы вилял. Впрочем, Уэнсдэй полагает, что в человеческом виде болтание ногами туда-сюда выражает то же самое. Оторвав взгляд от блондинки, она вновь берет смычок со стойки. — Завяжи коробку, если не собираешься есть сейчас. Ты неизбежно уронишь её снова, если продолжишь непрестанно ерзать… Энид откусывает огромный кусок, щеки раздуваются от наслаждения. Это должно отвращать; Уэнсдэй всегда презирала то, как Пагсли всасывал сладости в детстве, пачкая щеки крошками в тошнотворном приступе невоспитанности. Но, глядя, как Энид уплетает выпечку, не сводя глаз с Уэнсдэй в ожидании увертюры, она находит зрелище довольно… милым. Она заставляет себя сосредоточиться на нотах, хотя уже дважды выучила их наизусть. — И прекрати так скалиться, — добавляет она. — Это неподобающе.

༘✶ ⋆｡˚ ⁀➷

И вот так котенок становится намного крупнее, чем раньше, — больше не малыш. В тот роковой день, когда Энид осознала, что он больше не помещается в карман худи, её глаза наполнились слезами. Теперь Энид просто набрасывает его на шею меховым боа — преподаватели к этому времени научились отводить взгляды, дабы не навлекать на себя гнев печально известной студентки. Уэнсдэй не то чтобы печется о чертовой твари, просто ей претит видеть Энид расстроенной в любом проявлении. Факт определенно не радует, несмотря на то, что она с ним смирилась. Никогда в жизни она не была заложницей чувств, кроме собственных, теперь же оказалась в ловушке бесконечного цикла «щенячьих глазок» и новой черты, в корень разлагающей характер — заботы. «Слабость», — фыркает она про себя всякий раз, когда Энид удается уговорить её на совместный шопинг в Джерико. Или очередной марафон бессмысленно-инфантильных фильмов. «Слабость», — когда ловит себя на столь иррациональном, маниакальном состоянии, что начинает предвкушать совместное времяпрепровождение. Но нет. Уэнсдэй по-прежнему властна над собой. Всё еще может отклонять предложения Энид о полуночных прогулках и пикниках — изредка, ценой огромных усилий и внутреннего содрогания. Сколько бы раз Энид ни завладевала вниманием своим заливистым смехом, Уэнсдэй всегда находит в себе силы отвести взгляд. Существовал просчет с её стороны, который не смогли предсказать даже видения. Зрелище того, как Энид едва не перегрызла глотку другому оборотню, дерзнувшему прикоснуться к драгоценному коту с паскудными намерениями. Внушительная вмятина на шкафчиках служила тому доказательством. Всё произошло быстро: клыки Энид уже были оскалены и покрыты пеной, когда рука Уэнсдэй только потянулась за припрятанным клинком. Уэнсдэй помнит, с каким трепетом наблюдала за амоком в глазах Энид; если бы не вмешательство преподавательницы, оттащившей оборотницу от жалкого мальчишки, она вполне могла довести дело до конца с превеликим удовольствием. Это было самым грандиозным зрелищем её жизни. Сейчас в комнате воцарилась гнетущая тишина, прерываемая глубокими, судорожными вдохами Энид, пытающейся успокоиться. Кулаки сжаты, когти то втягиваются, то выходят наружу, пока проколы не начинают кровоточить. Уэнсдэй мягко закрывает за ними дверь, наблюдая за тем, как Энид мечется. — Энид. Из её горла доносится утробное рычание — звук, который она, очевидно, сама не осознает, продолжая полировать половицы. — Энид, — повторяет Уэнсдэй, кладя руку на плечо подруги — жест, как она надеется, ободряющий. Раньше блондинка всегда ценила физический контакт, и этот раз не стал исключением. Плечи поникают, как только она ощущает давление руки Уэнсдэй, но Энид не поворачивается. Затем начинается дрожь, не на шутку встревожившая Уэнсдэй, когда та понимает, что по щекам Энид катятся слезы. Уэнсдэй теряет дар речи. Она стоит там, нелепо вытянув руку, чувствуя содрогание плеч Энид. Тогда она принимает опрометчивое решение и протягивает вторую — предложение. Энид принимает его с благодарностью, едва не сбивая Уэнсдэй с ног. — Прости, — икнула Энид в плечо. — Я… я не знаю, что на меня нашло. То есть, знаю, что после первой трансформации бывают эмоциональные скачки, но со мной такого никогда не случалось. Я… Он выпустил когти, угрожал нашему коту, Уэнсдэй. Глаза будто кровавой пеленой накрыло, я не думала… Энид снова заходится плачем, и Уэнсдэй ловит себя на том, что сжимает объятия крепче, вычерчивая круги на спине подруги. — Должно быть, ты считаешь меня монстром. Уэнсдэй фыркает. — Полагаю, ты забыла, с кем разговариваешь, Энид. — Я чуть не убила его… Уэнсдэй перебивает: — Хладнокровное убийство человека — особенно того, кто имеет гнильцу причинять вред невинному существу — отнюдь не монструозный акт. Перестань терзаться, если переживания касаются моего мнения. Я высокого о тебе мнения, Энид. Энид шмыгает носом. — Правда? — Да, — кивает Уэнсдэй и чувствует, как язык продолжает двигаться прежде, чем мозг успевает проанализировать слова. — Более того, я сожалею, что преподавательница подоспела вовремя. Ты выглядишь весьма притягательно, орошённая кровью. Наступает напряженная пауза, пока смысл сказанного не доходит до них обеих. Уэнсдэй каменеет, а Энид еще долго анализирует перед тем как медленно отстраниться и заглянуть Уэнсдэй в лицо. Энид мягко улыбается, видя панику в глазах Уэнсдэй, и решает не усугублять. — Что ж, спасибо. Ты и сама выглядишь довольно притягательно (ну, по крайней мере, не слишком усугублять). Уэнсдэй чувствует, как что-то раскаленное обжигает голову, и быстро высвобождается из объятий. Она резко прочищает горло. — Что ж. Прошу простить, у меня наметились дела. — Она коротко кивает и разворачивается, чтобы покинуть комнату, оставляя раззадоренную Энид позади. Если шаг и стал поспешным, она бы яростно это отрицала; Аддамсы ни от чего не удирают. Тем паче от чего-то столь нелепого, как зарождающееся осознание бурлящих чувств в животе. Тех, что преследуют в общем пространстве, расцветая иерихонскими розами там, где должны выстилаться аридные ландшафты. Нарастающая паника гонит по извилистым коридорам Невермора. Она поднимается по лестницам. Спускается снова. В итоге, как ни странно, оказывается во внутреннем дворе. Едва успев окститься, чуть не сбивает кого-то с ног. — Эй! Смотри куда пре… а... Аддамс. Вкрадчивый голос вырывается сквозь губы, растянутые в ухмылке. — Танака, — признает она. Вдалеке виднеется полоса деревьев. Чаща. Идеально. Она продолжает скитание. — Куда это ты... Эй! Извинения были бы весьма кстати! — Йоко бросается вдогонку, активно перебирая ногами, чтобы не отстать. — Ты на редкость шустрая для мелюзги. Уэнсдэй не удостаивает её ответом. Лишь прибавляет шагу. Вампирша фыркает: — Что, никаких смертельных угроз? Неужто великая Уэнсдэй Аддамс окончательно размяк... — Я бы предпочла уединение, — выплевывает она, разворачиваясь. Тогда-то Йоко и получает возможность рассмотреть лицо. Её брови ползут вверх. — Ты в порядке? Чего тебя так перекосило? — Ни с чего, — цедит та сквозь зубы. — И мне претит твой вульгарный лексикон. — Ты что... краснеешь? Выглядишь менее мертвецки, чем обычно. Уэнсдэй внезапно осознает жгучее чувство в щеках и на кончиках ушей. Сердце аритмично, и приходится признать: это не смежно маршу по священным коридорам академии. — Я просто... — Уэнсдэй обрывает себя, не желая преждевременно себя компрометировать, тем более перед вампиршей. — Это не касается твоей компетенции. — Это из-за Энид, да? Слыхала, она сегодня нехило уделала того парня. Ох уж эти бедные гей-дилетантки, — Йоко выглядит настолько самодовольной, насколько возможно. Поймав испепеляющий взгляд Уэнсдэй, добавляет: — Ой, не смотри на меня так. Не волнуйся, я — могила. — Боюсь, не понимаю, о чем речь — говорить решительно не о чем. Йоко цокает языком. — Ну-ну. Оставлю тебя наедине с... мрачными думами. Дай знать, когда во всём разберешься. Уэнсдэй провожает удаляющуюся фигуру Йоко раздраженным выдохом, чувствуя, как напряжение тела нарастает, жестко встряхивает головой и скрывается в лесной чаще. Она не выходит оттуда, пока на окрестности не опускается глубокая ночь.

༘✶ ⋆｡˚ ⁀➷

Пролетает еще месяц, и у кота вырабатывается привычка ретироваться из комнаты и возвращаться с трофеями. Энид побледнела, когда впервые обнаружила на своей кровати мертвого кузнечика. «Что хлам для одного, для другого — сокровище», — философски изрекла Уэнсдэй, помещая насекомое в склянку для последующей экспертизы. Сегодня он вплывает в комнату с чем-то поблёскивающим в зубах. Уэнсдэй приподнимает бровь, приседая перед ним. — Что там у тебя, mi cuervito? Он пытается ускользнуть, вильнув хвостом и отворачиваясь. Не терпящая игнорирования, она преграждает ему путь. — Я спросила: что у тебя во рту? Выплюнь немедленно, не то подавишься! Прежде чем он успевает рвануть в сторону, она хватает предмет; кот принимает это за начало игры, и сжимает челюсти крепче. Уэнсдэй пытается разжать пасть, но он вцепился в свисающую цепочку намертво. Дверь распахивается, и в комнату влетает сияющая Энид. Уэнсдэй чувствует, как натяжение цепочки исчезает, когда маленькие клыки вдруг разжимаются. Она издает трель. — Угадай, кто получил «A» за контрольную по Зельеварееени-ию! — Взгляд падает на Уэнсдэй, всё еще стоящую на коленях. — Ой, а что это у тебя? Прелестный браслетик! Уэнсдэй смотрит на предмет в руках. Изящное золотое плетение с кулоном-сердечком. — Его нашел кот. Уголок губ Энид ползет вверх, вкупе с ним — пульс Уэнсдэй. — Неужели? Очередной подарок материализовался волшебным образом? — Да, — подтверждает Уэнсдэй. — Он... Кот бесследно исчез. Проклятая тварь. — Ну-у конечно... А теперь может ли кот надеть его на меня, пожалуйста? — Энид садится рядом, так близко, что колени девушек соприкасаются. Лазурные очи пытливо впиваются в неё. Как ни странно, Уэнсдэй не хватает духу настаивать на своем. Брюнетка оборачивает цепочку вокруг протянутого запястья Энид. Кончики пальцев касаются гладкой кожи, пока она возится с застежкой. Пара глаз продолжает пристально за ней наблюдать, что необычайно мешает проворности. Впрочем, с Энид всё становится необычайным — в её столе заперта пергаментная страница заметок, препарирующих странные спазмы, возникающие всякий раз, когда блондинка приближается. Списывать это на аллергию или нарушение метаболизма становится практически невозможно. Ей требуется три попытки, чтобы зацепить колечко, и только когда руки опускаются, она понимает, что задерживала дыхание. Когда она снова встречается взглядом с блондинкой, то видит в них мягкую сосредоточенность, которой никогда не видела ранее — по крайней мере, направленной на неё саму. Но это мигом исчезает: Энид весело щурится. — Не волнуйся, я просто дразнюсь. Знаю, что это кот притащил, — говорит Энид. Она наклоняется — так близко, что можно пересчитать ресницы — и заговорщически шепчет: — Под моей кроватью образовалась целая крипта блестящих побрякушек. Блондинка отстраняется и встает, оставляя после себя зияющую пустоту; Уэнсдэй внезапно ощущает холод и то, как пол впивается в коленные чашечки. Она поднимается следом, как раз когда в дверной косяк стучится Йоко. — Тут все одеты? Пришла забрать племянника. — Опусти ладони, Йоко, — измученно вздыхает Энид. Та дьявольски ухмыляется: — Эй, никогда не знаешь, чем вы двое тут промышляете. — Чем ты займешься сейчас, — парирует Энид, выуживая кота из-под кровати и вручая Йоко, — так это свалишь. Вампирша на мгновение поворачивается к Уэнсдэй, и даже за угольно-черными стеклами тишейдов считывается всезнающий взгляд и некое намерение. Она выразительно играет бровями — раз, другой... Уэнсдэй награждает её каустическим взором, на что вампирша лишь ухмыляется и поворачивается к Энид. — Идем, Тройничок! Тетушка Йоко накупила тебе гору шмоток для примерки. Выход на подиум будет мега-гламурным~ Господи, ниспошли терпение. В прошлый раз, когда Йоко затеяла кроссдрессинг, кот прибежал в комнату под конец ночи в рюшах и неоново-розовом платье. Уэнсдэй клялась всеми легионами, что от попытки извлечения этой мерзости покрылась крапивницей, но Энид лишь хихикнула и назвала её гомофобкой. Беспочвенное обвинение, поскольку Уэнсдэй не видела когерентности. В конце концов, она не имеет ничего против платьев — не устраивает сама уродливость. Мысль заставляет снова бросить взгляд на вампиршу: — Никаких вырвиглазных орнаментов. Если он вернется сюда в ипостаси радуги, вывернутой наизнанку, - пеняй на себя. Йоко показывает Уэнсдэй язык и чванливо удаляется с котом на руках. Энид закрывает дверь за надоедой и сияет: — Ладно, знаю, ты сказала «никаких ромкомов», но я тут подумала... — Нет. — Уэнсдэй, последний ужастик напугал меня до усрачки! Даже обнимашки с котом не помогли! Уэнсдэй болезненно осведомлена о последствиях последнего выбора. Энид чуть не перебралась к ней в постель с котом в дрожащих руках, прежде чем они заключили консенсус и легли спать при включенном свете. Даже тогда Энид понадобились часы, чтобы уснуть, судя по шороху простыней. Надо признать, не особо хочется повторения. Именно по этой причине — ни по какой другой — она нехотя нажимает «play» на киноленте, от которой уже загудела голова (это ложь, так было всегда).

༘✶ ⋆｡˚ ⁀➷

В конце концов Уэнсдэй оказывается втянута в киномарафоны вместе с Энид и котом, когда Йоко начинает проявлять активность по пятницам. Какую именно — Уэнсдэй понятия не имеет, да и не особо горит желанием осведомляться. Хотя, пожалуй, стоило бы, учитывая, сколько раз она в итоге оказывалась с боа на шее или выковыривала шерстинки с языка. Ибо, вопреки репутации черных кошек как существ асоциальных и абстрагированных, их кот — полный антипод. Надежды Уэнсдэй на то, что он перерастет любвеобильную натуру, давно рухнули. Он обожает тереться о ноги каждого встречного, постоянно мяукая. Что самое худшее: он вечно посягает на личное пространство Уэнсдэй, невзирая на её неприязнь или готовность других людей в комнате уделить внимание. — Он реально твой сын, — говорит Йоко, когда чувствует себя особенно храброй. — Внешность Уэнсдэй, характер Энид. Уэнсдэй, честно говоря, сходств не видит и находит параллель идиотской. Представители разных биологических видов. Как они могут быть похожи хоть в малейшей степени? Есть фотография, сделанная Энид, когда они сидели бок о бок. Йоко расхохоталась, стоило её увидеть, и тут же приписала на полях: «Найди отличия». Уэнсдэй юмора не оценила. Но с горем пополам разрешила Энид приклеить фото на стену, ныне пестрящую полароидными кадрами. Уэнсдэй нехотя позволяет происходить многим вещам. Например, киновечеру, к которому прикована сейчас — прислоненной к Энид, с котом, урчащим на груди. — Мурчи громче, mi cuervo, — бормочет она с отвращением. — Глядишь, тогда заглушишь этот непрекращающийся "вокал". Энид поворачивается к ней. — Погоди, как ты его сейчас назвала? Уэнсдэй вздрагивает, не планируя выпускать словечко наружу. — Я назвала его уродцем. А теперь возвращайся к просмотру. О, гляди, твой любимый момент — еще больше песнопений. — Нет, не называла! Повтори! Это звучало безумно мило. Уэнсдэй вздыхает. — Cuervo, — произносит она. — В переводе с испанского означает «Ворон». — Ку-эрво... — Энид смакует слово по слогам. — Куэрво... мне нравится! — Она улыбается, поглаживая «буханочку» кота, развалившуюся на груди Уэнсдэй. — Разве с ним не сочетается, Уэнс? — Нет. Решительно не сочетается. — усмехнулась провидица. — Кроме того, только имбецил назовет кота в честь другого представителя фауны. — Хмм. — Энид глубже зарывается в одеяло, притираясь к боку Уэнсдэй. — Может, мне просто нравишься ты. Сердце пропускает удар. Затем еще сотню. Честно говоря, от того, как резко воздух выкачало из легких, она вполне могла бы схватить асистолию прямо здесь, в постели Энид, согреваемой её теплом. Энид поворачивается на бок, пристально вглядываясь в лицо Уэнсдэй. Пытается казаться беспечной после признания, но Уэнсдэй считывает нервозность по тремору пальцев на подушке. — Уэнсдэй, я... Слова застревают в горле, когда Уэнсдэй протягивает руку и осторожно накрывает ладонь Энид; кожа зудит от контакта. Их пальцы слегка сплетаются, скользя по хлопку наволочки, пока Уэнсдэй подтягивает соединенные руки ближе, чтобы трепетно запечатлеть поцелуи на подушечках пальцев Энид, в центре ладони, на тыльной стороне запястья. Энид наблюдает за этим широко распахнутыми, жаждущими глазами, и Уэнсдэй догадывается, что в её собственных глазах отражается тот же предвкушающий взгляд. Она затаивает дыхание. — Приемлемое имя, если того желаешь ты. Энид подается вперед и инициирует поцелуй. Куэрво еретически мяукает, оказавшись зажатым. Они быстро отстраняются друг от друга; Энид тихо хихикает, пока кот шмыгает к кровати Уэнсдэй, предпочтя свернуться калачиком там. Звук побуждает Уэнсдэй снова рвануться навстречу Энид — теперь уже более уверенно. Энид отвечает со всей искренностью, и Уэнсдэй вздрагивает, чувствуя, как пальцы новоиспечённой возлюбленной очерчивают контур челюсти. Чувство всепоглощающе — у Уэнсдэй кружится голова от упоительной тяжести в груди. Это чем-то напоминает то, как раскрываешь объятия летнему дождю, позволяя ему омывать себя — капля за каплей. В конце концов, Уэнсдэй всегда любила дождь.

༘✶ ⋆｡˚ ⁀➷

— Сетчатка не давит? — Слова звучат как яростный укус, но практически не имеют эффекта, когда исходят от девушки ростом в пять футов с котом, пристегнутым к груди. Йоко примирительно вскидывает руки. — Ни в коем случае... — Она поворачивается к Энид, переключаясь на шепот: — Подкаблучница. Эталонная семьянинка, а? Энид смеется, пока они продолжают прогулку по улицам Джерико. Она сжимает руку Уэнсдэй в том месте, где пальцы переплетены, и улыбается. — Из неё вышла на удивление хорошая кошачья мама. — Ничего подобного, — протестует Уэнсдэй. — Я просто выпотрошу любого, кто косо взглянет на кота. — Ну да, ну да... — Я так сильно тебя люблю, — произносит Энид, глядя на Уэнсдэй искрящимися глазами. Уэнсдэй встречается с ней взглядом и ответно сжимает руку. — Мяу! — И тебя тоже, Куэрво.