Не сопротивляться

Кафе почти опустело, был предвечерний час, когда обеденные посетители давно разошлись, а вечерние ещё не пришли. За окнами темнело, из-за этого казалось, что лампы под потолком светили слишком ярко. Семёнов сидел за крайним столиком, спиной к стене, как привык, и машинально отслеживал в стекле отражение редких прохожих, машин, собственного напряжённого лица. ‎ ‎Фомин устроился напротив, боком к окну, не снимая пальто. Чашка с остывшим кофе стояла на столике нетронутая. У Алексея часто так бывало, что он заказывал, забывал, потом морщился от вкуса холодного напитка и всё равно допивал. Сейчас он говорил негромко, чуть наклонился вперёд, положив подбородок на сложенные в замок руки. ‎ ‎Семёнов слушал вполуха, он и так задержался достаточно. Паша потянулся за курткой, лежавшей на спинке стула, накинул её на плечи и застегнул молнию привычными двумя движениями — снизу вверх, до середины. ‎ ‎— Ладно, — сказал он, перебивая. — Я пойду, настроения что-то нет. ‎ ‎Фомин замолчал и поднял взгляд, в котором не было ни недовольства, ни удивления. Он знал, что это произойдет, если не сейчас, то через минуту максимум. Семёнов отметил этот взгляд автоматически и тут же отвернулся, задвигая стул ногой. ‎ ‎— Конечно, — отозвался Фомин. — Ты же всегда спешишь. ‎ ‎Сказано было спокойно, но с ноткой разочарования. У Семёнова внутри что-то неприятно дёрнулось. ‎ ‎Он сделал шаг в сторону выхода, чувствуя, как в плечах и спине собирается знакомое напряжение, которое всегда появлялось за секунду до ухода. Семёнов знал его слишком хорошо. Но если задержаться ещё на минуту, разговор либо уйдёт не туда, либо придётся делать вид, что ничего не происходит. Оба варианта его не устраивали. ‎ ‎— Не начинай, — бросил Паша, не оборачиваясь. ‎ ‎— Я и не начинал, — Алексей ответил сразу, слишком быстро, слишком ровно. ‎ ‎Семёнов на мгновение замедлил шаг, почти остановился, но тут же взял себя в руки. Повернулся вполоборота и постарался поставить точку максимально дружелюбным, будничным тоном: ‎ ‎— Увидимся. ‎ ‎Фомин едва заметно усмехнулся краем рта, Семёнов это увидел. Он всегда видел такие вещи, даже когда делал вид, что нет. ‎ ‎— Как скажешь. ‎ ‎Семёнов вышел, не дожидаясь продолжения. Дверь закрылась за ним с глухим, слишком громким звуком. В коридоре пахло сыростью и дешёвым моющим средством. Он пошёл быстрее, чем собирался, звук шагов слишком громко отдавался в ушах. ‎Он не в первый раз проигрывал этот сценарий. Короткая встреча, несколько реплик, уход до того, как разговор свернёт в слишком личное. ‎ ‎Ничего лишнего. И всё же внутри осталось вязкое раздражение. Его злило не то, что Фомин сказал. Его злило то, как он это сказал. Будто отпускал сам. ‎ ‎Семёнов вышел на улицу и остановился у выхода, достал сигареты, повертел пачку в руках, убрал обратно. Курить не хотелось. ‎Он глубоко вдохнул холодный воздух и только тогда позволил себе выдохнуть, расслабить плечи. ‎ ‎

***

‎Они столкнулись в коридоре на выходе из кабака, когда Семёнов уже собирался покинуть здание, а Фомин входил. Пол был слегка влажный, тусклый свет ламп давал мягкие тени на стенах, и глухо отдавалось эхо шагов. Паша замер, оценивая: Фома, как всегда, выглядел безупречно. Пальто ровно сидело на плечах, рубашка идеально заправлена в брюки, гладко облегающие бедра, туфли блестели. ‎ ‎"Как всегда, идеальный", — подумал Семёнов, и что-то внутри дрогнуло. ‎ ‎— Ну что, снова без компании? — Ухмыльнулся Фомин. ‎ ‎— А ты, как всегда, весь такой важный, — отозвался Семёнов, едва заметно улыбнувшись. ‎ ‎Коридор был пуст, не считая их двоих и эха их голосов. Семёнов приходил поговорить, но не дождался Фому, и сейчас сделал шаг ближе к стене, чтобы можно было пропустить его вперед. Они оба стояли прямо, напряжение висело в воздухе, и даже лёгкий запах Фомина ощущался отчетливо — холодный воздух, впитавшийся в ткань пальто, и едва ощутимая горечь одеколона. ‎ ‎— Слушай, — сказал Паша, чуть мягче, делая небольшой жест рукой. — Может, посидим немного? ‎ ‎Алексей пожал плечами, поправил воротник пальто и шагнул мимо него. ‎ ‎— Я пойду. Настроения что-то нет. ‎ ‎Семёнов прищурился. Во фразе Фомина он услышал собственную, отстраненную, окончательную, интонацию — ту, которой сам пользовался, когда уходил первым. Это задело сильнее, чем ожидалось. Фомин уже двигался к залу, не оглядываясь, как будто разговор был закончен давно. ‎ ‎— Ты что, специально? — окликнул Паша с заметным напряжением. ‎ ‎Алексей замедлил шаг и обернулся через плечо. Его взгляд, решительный и усталый, вечно волновал Семёнова больше, чем должен был бы. ‎ ‎— А ты бы остался? — Паша молчал, раздраженный и удивленный этой выходкой Фомы. — Вот именно, — ответил Фомин, снова повернувшись к нему спиной. ‎ ‎Семёнов замер на месте, но в следующеее мгновение рука сама поднялась, раньше чем он успел решить, что делает. Ладонь сомкнулась на вороте пальто Фомина, но в следующую секунду он схватил его за горло, не сжимая слишком сильно, но достаточно, чтобы зафиксировать на месте. Другая рука оставалась на вороте пальто, грудь прижималась к груди. ‎ ‎— Так не уйдёшь? — тихо спросил Семёнов, чувствуя, как пульс Фомина бьётся под пальцами. ‎ ‎Фома не двигался, он чуть поднял подбородок, но взгляд его остался ровным, спокойным, без малейшего страха и даже удивления. ‎ ‎— А ты думаешь, что сможешь меня удержать? — легко усмехнулся, а Паша почувствовал, как внутри что-то срывается. Тепло Фомы ощущалось через плотное пальто, и каждое движение, каждый вдох оказывались острыми и ощутимыми. Пульс учащается, тело горит от напряжения, и Семёнов усиливает хватку, резко прижимаясь к губам друга. ‎ ‎Поцелуй был резким, грубым, рука на горле сжималась всё сильнее, пальцы впивались в ткань пальто, корпус Семёнова прижимался теснее, чувствуя сопротивление, но Фомин не дрогнул. Он слегка упёрся в руку Семёнова подбородком, встречая поцелуй ровно, не отступая. Дыхание смешалось, напряжение не спадало. Паша чувствовал, как рушится его контроль, уступая желанию удержать этот момент, удержать Лешу. ‎ ‎Когда поцелуй разорвали, Семёнов не отпустил. Его ладонь всё ещё сжимала ворот пальто Фомина, удерживая слишком близко, почти впечатывая в себя, но вторую руку он, будто опомнившись, слишком резко убрал с его шеи, уперев в стену рядом с его плечом. Фомин не вырывался, смотрел прямо в глаза, позволяя держать себя ещё минуту. ‎ ‎В какой-то момент Семенов ощутил, что вот-вот потеряет преимущество, но не успел ничего предпринять. Или не стал? Фомин плавно, но решительно сместил плечи, вывернул корпус, и рука Семёнова почти выпустила его пальто. ‎ ‎Алексей выпутался из захвата, шагнул в сторону и тут же сам крепко сжал ворот Пашиной куртки, другой рукой — его плечо, разворачивая, впечатывая того лицом в стену. Семёнов оказался прижат к холодной штукатурке, а Фомин грудью прижимался к его спине, крепко удерживая его плечи и руки. ‎ ‎— Всё ещё думаешь, что удерживаешь ты? — спокойно, дерзко спросил Алексей, встречая взгляд Паши. ‎ ‎Фомин встал вплотную, вставив колено между ног Семёнова, посылая по его телу волну протеста и странного возбуждения, почти лишая желания сдвинуться. Не раздумывая, Фомин наклонился ближе, сжав пальцами волосы Семёнова и оттянув голову назад, вынуждая откинуть голову назад, поворачивая лицо. Поцелуй не был грубым, он был властным, жарким... идеальным. Алексей не двигался, не усиливал хват, но отчего-то Паша сильнее почувствовал каждую точку их контакта: дыхание на своем лице, чужое возбуждение, упирающееся в его ногу сзади, теплое бедро прижимающееся к его ягодицам, спина у холодной стены. ‎ ‎От всех этих ощущений внутри поднималась горячая, неконтролируемая волна, и это возбуждало Семёнова куда сильнее, чем он ожидал. Так, что даже не сразу заметил, что Фомин больше не фиксирует его руками, давно отпустил волосы, оперевшись на стену по бокам от него, позволяя повернуться к себе лицом. ‎ ‎Семёнов медленно повернулся к нему, не разрывая взгляда. Между ними оставалось несколько сантиметров, но это было достаточно близко, чтобы чувствовать тепло. Дыхание Фомы оставалось ровным, взгляд дерзким, будто именно так всё и должно было быть. А отсутствие рук чувствовалось сильнее любого давления. ‎ ‎— Доволен? — тихо спросил Паша, и так видя в глазах напротив темное удовлетворение. Ещё не полное. ‎ ‎Фомин не ответил, лишь едва заметно усмехнулся и сделал шаг назад, не отступая, а приглашая пройти внутрь. Семёнов слишком явно ощутил холод воздуха в пространстве между ними и первым сделал шаг вглубь помещения. ‎Они двигались медленно, почти синхронно. Фомин отступал ровно настолько, чтобы Паша шёл следом, не замечая, как коридор сменился просторным залом, послышался глухой гул холодильников в баре и тихий звон стекла где-то в глубине. ‎ ‎За стойкой стояла официантка, слишком старательно делая вид, что протирает её. Фомин, не глядя на неё, едва заметно повёл рукой, сделав короткий, почти ленивый жест, и девушка кивнула, быстро сняла фартук, исчезая за дверью служебного выхода. Замок щёлкнул негромко, но отчётливо. ‎ ‎Они остались одни. ‎ ‎Семёнов это почувствовал мгновенно — воздух стал плотнее, тише, закрытее. Алексей сделал шаг назад, не разрывая зрительного контакта. Каблук глухо стукнул о каменный пол. Он опёрся ладонью о край тяжёлого стола в центра зала, чуть прищурился. Семёнов шагнул ближе, теперь уже он заставил Фомина ощутить стол за спиной. Ладонь Паши легла на столешницу рядом с его рукой, перекрывая пространство. Фомин не двигался, и это бесило сильнее, чем сопротивление. ‎ ‎Тяжёлый воздух с запахом алкоголя и дерева, барная стойка, столы, приглушённый свет — всё здесь подчинялось Фомину. Здесь он не повышал голос. Здесь достаточно было взгляда. Паша это знал. ‎ ‎Алексей медленно выпрямился, и Семёнов почувствовал почти физически: это место принадлежит Фоме. Он вдруг сократил расстояние так, что грудь коснулась груди, и ладонь, уверенная, тяжёлая, скользнула вниз по корпусу Семёнова. ‎Паша успел только вдохнуть. ‎ ‎Пальцы Фомина твердо зацепились за ремень на его джинсах. В этом движении не было резкости — только точный расчёт и полное владение ситуацией. ‎ ‎— Ты понимаешь, что сейчас происходит? — почти шепчет Алексей в то время, как пальцы на ремне, не торопясь, занялись пряжкой.  ‎ ‎В зале было слишком тихо для того, что между ними происходило. Семёнов вдруг отчётливо осознал, что они стоят посреди пустого кабака, среди столов, тяжёлых стульев, под тусклой вывеской «выход», и ведут себя так, будто всё происходящее абсолютно  нормально. Это было нелепо. ‎ ‎Он должен был оттолкнуть. ‎Должен был отойти. ‎Должен был сказать что-то жёсткое, привычное. ‎Вместо этого он стоял, позволяя Фомину расстегивать его ремень. ‎ ‎— Мы вообще нормальные? — вырвалось у Паши глухо, немного хрипло. ‎ ‎Фомин едва заметно усмехнулся без тени смущения, скидывая с плечей пальто прямо на пол. Кажется, в его картину мира всё происходящее укладывалось куда проще. ‎ ‎— Не поздно спрашиваешь? — Аккуратно тянет молнию на брюках Паши вниз. ‎ ‎Семёнов чувствовал неловкость не от близости, а от собственной решимости. Он ведь начал первым. Схватил за горло. Поцеловал. А теперь стоял и не понимал, как оказался прижатым к столу в кабаке Фомина, в пустом зале, где любой звук отражается слишком громко. Абсурдность происходящего обжигала почти так же, как чужое дыхание у лица. ‎ ‎Фома поднёс ладонь к лицу, сплюнув, и, не дав Семёнову начать возмущаться, приник к его уже открытому рту. Алексей, только что сдвигающий джинсы вниз, уже перехватывает руку Паши, не позволяя тому остановить свою вторую руку, уверенно скользящую за резинку боксеров. Длинные пальцы обхватывают полувставший член, и широко распахнутыми глазами Семёнов наблюдает, с каким удовольствием медленно прикрывает глаза Фомин. Сердце замирает, в следующую секунду продолжая биться, отдавая боль в ребра каждым ударом. Вот так просто позволит лучшему другу подрочить себе? ‎ ‎Шумно втягивает в себя воздух сквозь сжатые зубы, когда Фома двигает ладонью, сжимает сильнее и снова расслабляет хватку. Он снова смотрит с таким азартом и восторгом, что Семёнову хочется сквозь землю провалиться, когда чувствует как собственная плоть твердеет в чужой теплой влажной ладони. ‎ ‎Абсурдность происходящего давила. Семёнову казалось, что если он сейчас не скажет что-нибудь, то просто растворится в этом ощущении — в столе под ягодицами, в близости Фомы, в собственном теле, которое предательски реагировало. Алексей, будто чувствуя это, тихо хмыкнул, и даже этот короткий звук показался Паше слишком довольным. ‎ ‎— Ты всегда так замираешь, когда обдумываешь пути отхода. ‎ ‎Паша сглотнул. Слова застряли где-то между раздражением и смущением. Он хотел огрызнуться, вернуть почву под ногами, сказать что-то привычно резкое, но получилось другое. ‎ ‎— Может, тебе ещё… — он запнулся, сам не веря, что вообще начал фразу, — Перестань нависать надо мной? — получилось не очень решительно, от чего Паша с досадой прикрыл глаза. ‎ ‎— И как именно? — спокойно уточнил Фомин, словно действительно был готов выслушать инструкцию, а Семёнов выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как горят уши. ‎ ‎Он не планировал продолжать. Честно. Но слова сами продолжили срываться, почти зло: ‎ ‎— С высоты тебе, видимо, плохо слышно? ‎ ‎Тишина повисла густая, натянутая. ‎Фомин не улыбался, только чуть склонил голову, на долю секунды отвёл взгляд, будто проверяя что-то внутри себя, а потом медленно выдохнул и перенёс вес с ноги на ногу. ‎ ‎— Ты сейчас сам понял, что сказал? — тихо спросил он, а Семёнов резко осознал: получилась не подколка, а приглашение. Которое уже не забрать. ‎ ‎Движение было выверенным, без спешки. Алексей опустился не резко и не показательно. Сначала чуть согнул колено, затем другое, выбирая точку опоры. Пиджак едва слышно шелохнулся, ткань натянулась по спине, и Семёнов неожиданно отметил, насколько уверенно Фома выглядит даже сейчас, даже так. Ни суеты, ни неловкости. Только эта его демонстративная неторопливость. ‎ ‎Когда оказался на уровне бедер Паши, Фома наконец поднял глаза. ‎ ‎Семёнов не сразу понял, почему внутри вдруг стало холодно. Не от жеста, от того, насколько естественно Фома оказался на коленях. Слишком правильно. Слишком спокойно. Будто так и должно было быть, будто это не импульс и не ошибка, а давно выбранная позиция. С этого ракурса Фома выглядел иначе. ‎ ‎Собранный, сосредоточенный, с тенью улыбки в уголке рта. Свет ложился на лицо снизу, подчёркивая линию скул, тёмные ресницы, спокойствие во взгляде, слишком уверенное для такого положения. Семёнов поймал себя на том, что смотрит дольше, чем следовало, на блестящие от влаги губы. ‎ ‎Он машинально напрягся, выпрямился, словно пытаясь вернуть привычное ощущение контроля и расстояния. Но от этого лицо Фомы оказалось ещё ближе к его паху, чем он рассчитывал, и от этого в груди что-то неприятно сжалось. ‎ ‎Руки Фомы легли на его бёдра не сразу, Семёнов успел представить, как это выглядит со стороны. Пустой зал. Столы. Тусклый свет. Они вдвоём. Слишком близко. Слишком пошло. Если бы кто-то вошёл сейчас, он бы не успел ни отшутиться, ни оттолкнуть, ни объяснить. Всё было бы видно сразу. Алексей тянет джинсы Паши вниз, и тот запрокидывает голову, не в силах наблюдать за происходящим. ‎ ‎— Паша, смотри на меня, — Фома прижимается щекой к ткани трусов, опаляя горячим дыханием низ живота Семенова. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. ‎ ‎Паша чувствует, как дергается его член под чужой щекой, как поджимаются пальцы на ногах, когда его прямо через ткань обхватывают губами, и мотает головой. Нет, если он посмотрит, то... ‎ ‎Фома не просит — приказывает, даже сейчас, стоя на коленях и облизывая член через трусы. Он повторяет твёрже, продолжая блуждать руками по бедрам Семёнова, поглаживая их. ‎ ‎— Смотри, как я возьму его в рот. ‎ ‎Сознание будто прошибает током. Да как он вообще может говорить подобное? В груди смущение, возбуждение и раздражение смешиваются в один горячий ком, от которого по всему телу расходятся волны жара. Паша сглатывает, резко опускает взгляд, пытаясь хоть немного придать себе уверенности. ‎ ‎— Я вырву тебе язык, если не замолчишь, — бросает он хрипло и зависает. ‎ ‎Фома чуть щурится. Мягко, как кот, который слышит шипение и прекрасно понимает, шипят не от злости, а от растерянности. ‎ ‎— Себе же хуже сделаешь, — тянет резинку черных боксеров на Паше вниз и прижимается к нежной коже лицом, прикрывая глаза. ‎ ‎Проводит носом от основания вверх, жадно вдыхая мускусный запах. Облизывает губы и касается ими бархатистой головки, невесомо целуя. Паша смотрит. Прямо. В лицо. В глаза, вновь поднятые вверх. ‎ ‎Семёнов судорожно находит край стола, крепко сжимая его пальцами, перенося на него свой вес. ‎ ‎"Ничего особенного. Просто близость. Просто…" ‎ ‎Но это был Фома, а не "просто". ‎ ‎Это не похоже на то, что было с девушками. Там всё было понятно: роли, реакции, предсказуемость. Он знал, где нажать, когда улыбнуться, когда отступить. Сейчас было иначе. Сейчас он снова чувствует себя неопытным  мальчишкой. ‎ ‎Фомин проводит широким языком по наливающейся цветом головке и обхватывает губами, начиная посасывать. Семёнов пытается дышать ровнее. Не получается. Зато наконец выходит сосредоточиться на ощущениях, а не на мыслях. Взгляд Фомы потемнел, стал сосредоточенным. Лицо его вытянулось, скулы обозначились сильнее обычного. Лёгкая впалость щёк делала черты почти хищными. ‎ ‎Алексей сжимает пальцы на бёдрах Паши, скользит с двух сторон губами по стволу, смачивая слюной, и возвращается к головке, погружая ее в горячий рот, но в этот раз скользит губами дальше, берет глубже. ‎ ‎Семёнов не планировал этого движения. Рука сама медленно, осторожно поднялась, легла на голову Фомы. Пальцы скользнули в волосы у виска, задержались там, не сжимая, но и не отстраняясь. Он сам не сразу понял, что именно хотел этим жестом. Не приказать. Не остановить. Не удержать. Скорее убедиться, что это реальность. ‎ ‎Большой палец едва заметно провёл по линии скулы, к виску, потом к затылку. В этом движении не было грубости, только напряжённая сосредоточенность. Обычно в такой момент он надавливал, направлял. Сейчас же такая мысль мелькнула всего на долю секунды, и пальцы лишь чуть сильнее сомкнулись в волосах, поддерживая. Поощряя? Почти… гладя? ‎ ‎Семёнов почувствовал странный сдвиг внутри, не власть, а какой-то теплый, неожиданный отклик, похожий на... нежность. Его ладонь оставалась на затылке Лёши, и в этом прикосновении смешалось желание направить, проверить границы допустимого, удержать момент и одновременно позволить ему продолжаться. ‎ ‎Фома чуть наклонил голову в сторону, подстраиваясь под ладонь, как кот, которому позволили то, чего он давно хотел. Это движение показалось Семёнову намного интимнее, чем сам минет. Губы Алексея на мгновение замерли, а затем он поддался ещё немного вперед. ‎ ‎Паша резко выдохнул, рука сжалась в волосах и потянула вверх. ‎ ‎— Встань, Фома. ‎ ‎Взгляд Фомы медленно поднялся вслед за движением руки без вызова, но и без тени смущения. С совершенно неприличным чмоканьем выпустил член Семёнова изо рта и позволил потянуть себя. Ноги разогнулись плавно, корпус выпрямился, и расстояние между ними сократилось до почти невыносимого. ‎ ‎Он оказался почти вплотную. Паша смотрел с тем самым выражением, будто ещё пытается решить, кто здесь ведёт. Алексей скользнул взглядом по его лицу, по шее, задержался на расстёгнутом вороте куртки, взялся за края и потянул её вниз с плечей. Ткань соскользнула, тяжело упала на стол. Семенов почувствовал, как холодок пробежал по спине, и замер, будто не до конца понимая, как позволил это сделать. Фомин уже медленно, пуговица за пуговицей начал расстёгивать его рубашку. Теплые пальцы будто случайно задевали кожу груди, и эти совсем невинные прикосновения ещё  сильнее выбивали из равновесия. ‎ ‎— Ты слишком напряжён, — Фома усмехнулся краешком губ и, не глядя, быстро и небрежно расстегнул собственную рубашку. ‎ ‎— Тебе показалось, — огрызнулся Паша, но голос прозвучал ниже обычного. ‎ ‎Белая ткань рубашки разошлась, обнажая линию груди. Алексей не демонстрировал себя, просто убирал лишнее между ними. Паша вдохнул глубже, чем хотел, ощутив жар его тела всем торсом. Фома  положил ладонь ему на грудь, с нажимом провёл вверх, к ключице, шее. Пальцы остановились под подбородком, чуть приподнимая его лицо. ‎ ‎— Перестань думать, — сказал он тихо и поцеловал. ‎ ‎Мягче, чем Паша ожидал. Горячо, медленно. Алексей не торопился, изучал его реакцию, ловил дыхание, подстраивался под каждый ответ, то задерживаясь, то скользя глубже, к щекам и нёбу. В том, как Фомин бережно держал его лицо, готовый остановиться на любую его заминку, было столько нежности, что тело отзывалось естественно, дыхание выравнивалось само. ‎ ‎Ладони Семёнова скользнули по спине Фомы, сжали ткань рубашки, притянули ещё ближе. Их грудные клетки соприкоснулись. Где-то в глубине зала скрипнуло дерево — стул или половица. Абсурдность момента вновь вспыхнула короткой мыслью, но Паша сжал Лёшу крепче, позволяя собственному сопротивлению раствориться в тепле их объятий. ‎ ‎Фомин оторвался первым прислонившись лбом ко лбу Семёнова. ‎ ‎— Теперь нормально? ‎ ‎Паша медленно провёл ладонью по его груди. Под пальцами он чувствовал твёрдую, тёплую, сильную, широкую мужскую грудь. Ни мягкости, ни привычных изгибов, к которым он привык. Острый угол плеча, красивая линия ключицы, напряжение мышц. И это не отталкивало, а странно возбуждало. ‎ ‎"Это мужчина". ‎ ‎Мысль прозвучала отчётливо, даже сухо. И от неё внутри что-то качнулось. Семёнов скользнул ниже по животу, к ремню. Пальцы нащупали холодный металл пряжки, задержались на секунду, давая себе последний шанс передумать. Большой палец поддел язычок, раздался тихий щелчок, слишком отчётливый в пустом зале. Кожаная полоса медленно вышла из застёжки, сантиметр за сантиметром. Он тянул не спеша, ощущая под пальцами тёплую ткань и живое напряжение мышц под ней. И с каждым движением становилось яснее, что назад он уже не хочет. ‎ ‎Паша поднял взгляд. В его глазах мелькнула растерянность. ‎ ‎— И что дальше? — получилось хрипло, и он кашлянул, прочищая горло. ‎ ‎Вместо ответа Фома протянул руку к пиджаку, не отводя взгляда, и спокойно вынул из внутреннего кармана небольшой тюбик. Паша даже не сразу понял, что это. А когда понял, внутри все оборвалось от ясности. ‎ ‎Это был не случайный поцелуй. Не срыв. Не импульс. Фома думал об этом, предполагал и ждал. ‎ ‎— Ты серьёзно? — Внутри расползалось странное ощущение, не совсем страх, а скорее осознание масштаба. ‎ ‎Если они продолжат, то это уже не получится обернуть в шутку или забыть утром. Семёнов не хотел останавливаться и боялся этого. ‎ ‎— Я не терял надежды, что ты когда-нибудь… — Фома чуть склонил голову и Паша сглотнул. ‎ ‎Он мог сейчас рассмеяться. Сказать что-нибудь колкое. Отойти. ‎Но вместо этого только медленно выдохнул и зацепился большим пальцем за пуговицу на брюках Фомы. ‎ ‎— Мы два идиота. ‎ ‎Фомин кивнул, усмехнувшись: ‎ ‎— И это лучшее, что произошло за сегодняшний день. ‎ ‎Паша тихо усмехнулся, а потом чуть наклонился и уткнулся лбом в плечо Фомы. Губы сами коснулись теплой кожи ключицы. Алексей резко втянул воздух. Негромко, но достаточно, чтобы Паша это почувствовал. Пальцы на его талии на секунду сжались сильнее, будто Алексей удержал себя от того, чтобы ответить слишком резко. ‎ ‎— Не делай так… — выдохнул он ниже обычного, почти хрипло, скорее самому себе. ‎ ‎Его ладонь скользнула по спине Семёнова изучающе и задержалась на пояснице. Большой палец провёл по линии позвоночника, в этом жесте Паша почувствовал больше чувства, чем Фома позволил себе показывать, понял, что под его сдержанностью что-то трещит, и в этот момент Фомин, уверенно взяв его за талию и плечо, развернул. Не рывком, но и без прежней мягкости. ‎ ‎Теперь Семёнов стоял лицом к столу, ощущая ладонями холодную лакированную поверхность, спиной — тепло от стоящего за ней человека. Алексей медленно наклонился ближе, давая Паше почувствовать это движение заранее. Его грудь почти касалась спины, уже неровное горячее дыхание пустило по коже острую дрожь. А затем губы теплые и мягкие поцеловали его в основание шеи, где пульс бился быстрее обычного. ‎ ‎Паша глубоко вдохнул. Он не ожидал, что это будет так… иначе. Медленно. Нежно. Волнительно. ‎ ‎Губы Фомы скользнули выше, вдоль линии шеи, едва касаясь кожи. Он рвано выдохнул, когда собственную щёку чуть царапнула щетина Семёнова. Рука его переместилась с талии выше, к рёбрам, затем снова вниз, медленно, как будто давал Паше время привыкнуть к каждому прикосновению. ‎ ‎— Ты дрожишь, — тихо шепнул Алексей почти в самое ухо Семёнова. ‎ ‎— Заткнись, — выдохнул он не очень уверенно и сильнее стиснул край стола. ‎ ‎Паша не видел, но знал, что Фома улыбнулся, это чувствовалось в дыхании, в лёгком движении губ на коже. Фомин коснулся его шеи ещё раз, глубже, задерживаясь дольше, чем прежде, и прихватил кожу зубами, не больно, но ясно давая понять: ты мой. ‎ ‎На скользкий, чуть прохладный палец между ягодицами тело отреагировало раньше мысли коротким, резким напряжением. Пальцы на краю стола сжались до побелевших костяшек, плечи невольно подались вперёд. Дыхание замерло на осторожном, неглубоком вдохе. Палец погружается туго, Фома целует лопатки, не давит больше, гладит член, перебирает пальцами мошонку. В груди вспыхнуло то же самое ощущение, что и раньше — смесь растерянности и острого, неловкого признания происходящего. Того, что делает Фома. Того, как это на него действует. ‎ ‎Семёнов стиснул зубы, опуская голову, будто это могло спрятать реакцию, которая всё равно уже выдала его. Алексей ждал, и Паша заставил себя выдохнуть, расправить плечи, расслабиться, насколько это было возможно. ‎ ‎Семёнов повернул голову чуть в сторону, будто хотел что-то сказать… но не сказал. Фома это почувствовал сразу, тихо выдохнул ему в висок. И в этом дыхании была сдержанная, спокойная удовлетворённость, как у человека, который дождался ответа, не задавая вопроса вслух. ‎ ‎Наряжение внутри меняло форму, становилось глубже, волнительней, и лёгкое, почти невесомое прикосновение губ у линии его виска окончательно лишило Пашу желания сопротивляться происходящему. ‎Он опустил голову ниже, лбом почти касаясь холодной поверхности стола, и выдохнул уже глубже, свободнее. ‎ ‎Фома это изменение почувствовал сразу, добавил второй палец, аккуратно двигая им внутри. По телу словно пробежал электрический импульс. Он коротко втянул воздух и медленно выдохнул, пальцы на краю стола снова побелели, но он не отстранился. Наоборот — нетерпеливо поддался бедрами назад, получив в ответ ещё одно точное движение пальцев внутри и влажный, широкий поцелуй в плечо. ‎ ‎— …Лёш, — выдохнул Семёнов тихо, почувствовав у ануса совсем не пальцы, и опустил плечи ещё ниже, принимая тяжесть чужого присутствия за спиной уже без внутреннего рывка. ‎ Страха больше не было. Осталось напряжённое ожидание, от которого подрагивали мышцы живота и странно тёплело в груди. Он поймал себя на том, что слушает не движения, а дыхание позади. Ровное. Уверенное. Почти спокойное. ‎ ‎Член погружается медленно, хоть пошлое хлюпанье смазки и заполняет гулкую тишину зала. Это достаточно больно и туго, чтобы зашипеть, но недостаточно, чтобы остановить Фому, отстраниться. Паша старательно обмякает, чувствуя короткие движения распирающего изнутри члена. Алексей хаотично гладит его бока, бедра, покрывает трепетными поцелуями шею, плечи, лопатки. Шепчет что-то успокаивающее, но Семёнов не слышит ничего, кроме собственного шумного дыхания, грозящего сорваться на стоны. ‎ ‎— Нормально всё, — упрямо двигает бёдрами, хоть и не привык ещё до конца. ‎ ‎Фомин плавно отводит бедра назад, снова поддается вперед, наваливаясь на Пашу теснее. Берёт за плечи, утыкается носом во влажный затылок, чтобы через несколько секунд выпрямиться, ускоряясь. ‎ ‎Да. Теперь хорошо. Теперь мышцы привыкли, поддатливо впуская в себя твердый член. Теперь Семёнов позволяет себе глухой стон, и всё же упирается лбом в стол, растворяясь в новых ощущениях. Позволяет ритмично и глубоко себя трахать, и за свой член берётся, чтобы в несколько судорожных движений вернуть ему твердость. Паша никогда не думал, что сможет расслабиться настолько, чтобы не защищаться ни словом, ни жестом. Что тихая внимательность может так завести. И от этого становилось почти неловко, потому что хорошо сейчас было по-настоящему. Спокойно, глубоко, правильно так, как раньше ни с кем не случалось. Перед глазами начали плясать черные точки, тугое напряжение внизу живота нарастало с каждым новым толчком Фомы. Хотелось ещё, больше, сильнее ощущать эту заполненность. Алексей тоже был на пределе, краем сознания отметил про себя Семёнов, уловив более резкие быстрые толчки. Колени предательски ослабли, и Паша двумя ладонями упёрся в стол, благодарный такой возможности. Рука всё равно не слушалась, сбиваясь с ритма. Он всё же шепчет вслух это нужное “Ещё" и окончательно едет крышей. Фомин скользит рукой под его грудью, удобней перехватывая, и с силой вгоняет свой член до основания, казалось, с желанием выбить из Семёнова весь воздух. У него это почти получилось. Паша сам в этот раз чувствует, как дрожит, когда большая теплая ладонь накрывает его член. Двигает несколько раз бедрами навстречу Фоме и замирает, зажмурившись до разноцветных кругов под веками, от настигшего оргазма. Алексей делает ещё несколько фрикций, опускаясь грудью на спину Семёнова. Сил двигаться не осталось, но Паша вытаскивает из под себя руку, чтоб положить ладонь на затылок Фомина. Тепло. Тяжело. Приятно. Говорить не хотелось, и если бы Фома снова сказал что-то, Паша бы не поленился вылезти из опустошающей неги оргазма, чтоб наконец вырвать его бесстыдный язык. Но такой же оглушенный Фома молчал. Лениво шевелил пересохшими губами, касаясь волос на затылке Семёнова, и выводил кончиками пальцев непонятные узоры на его плече. И Паша был ему за это благодарен.