Под пожарной лестницей

Интервью, крики, смесь чужих языков, репортёры, золото Казахстана и Малинин, оказавшийся у подножия замка вместо тронного зала... Петя флегматик, Петя всегда спокоен, Петя всегда готов к худшему и из дорожного чемоданчика в любой момент может достать запасной костюм, шнурок, стратегию или черный цилиндр со связкой сладких жёлтых бананчиков. Но олимпийские игры всё-таки заставляют выйти из зоны комфорта и переживать. Если не за себя, так за одного харизматичного, импульсивного и до ужаса эмоционального соперника из злых недружественных штатов, внезапно упавшего с пьедестала на самое дно. Падать всегда больно. Падать с Эвереста больно смертельно. После оглашения результатов Илья сбежал с катка так же стремительно, как стремительно когда-то вырос к нему, весёлому золотому мальчику, интерес. Он сбежал от камер, сбежал от забывших о нем людей и от штаба, сбежал от самого себя. Петя знал, как его — спортсмена без гимна, без флага и рейтинга — будут оценивать судьи — независимые и беспристрастные праведники. Он был готов оказаться хоть в самых низах — от этого его прокат не станет хуже, и он сознавал это так же ясно, как было ясно, что спорт совсем не вне политики. Но Малинин — птица совсем другого толка. Птица, не умеющая ходить по земле. Петя сказал Веронике, что сбегает за кофе к автомату. Дайнеко с круглыми от его невозмутимости глазами сказала, что он заслужил хоть личную кофемашинку, но как он может думать о желудке в такой-то момент. Он отмахнулся нервами, мол, измотался, нужно взбодриться, что было крайне неправдоподобно и наигранно, поэтому, не дав тренеру ни шанса на подумать, он ретировался в сторону олимпийского фуршета с первоклассными пирожными и оригинальной кока колой. Пройдя буфет со шведским столом насквозь, он скрылся в зоне для персонала, затем прошел пару коридоров и оказался перед пожарным выходом. Людей в этой части арены не было, сотни любопытных глаз со всех углов пожирали не верящего в собственную победу Мишу, и техническая зона, так кстати и так вовремя, оказалась совершенно пуста — здесь не хватало техасского перекати-поля. Петя, как истинный стратег, инстинктивно чувствовал, куда ему нужно было идти. Он вышел на пожарную лестницу и захлопнул за собой дверь. Не техасское, но весьма американское нечто в белой олимпийке сидело, скрючившись, под этой самой лестницей, покачивалось, словно в закупоренном здании был сквозняк, и тихо, побито сопело. — Тебе придется поработать над своею стратегией, — Петя сел рядом с существом и похлопал его по дергающемуся в беспорядке плечу. Существо не отреагировало. — Ты не умеешь утешать людей, Гуменник, — с акцентом пробубнил Малинин, не поднимая прижатой к коленям головы, и горько усмехнулся. — Ты очень жестокий. Петруччо облокотился о перила и тяжело вздохнул. — Ну простите, ваше ледяное высочество... — начал перечислять он, искоса поглядывая на убитое горем нечто подле себя, — ...коронованный принц льда и сальто назад... Илья хотел сказать это язвительно, но получилось жалко и обиженно: — Ты издеваешься надо мной? Петя пробежался глазами по плитке над головой и вытянул смертельно уставшие ноги — после проката его не покидало ощущение, что все кости в его теле сломаны, а мышцы слеплены из воздушного детского пластилина. — Типо того. — Вали отсюда, Гуменник, — прохрипел Илья. Всё так же обиженно. Всё так же чуть не плача. Всё так же не поднимая опущенной головы. Малинин — ранимый, нежный, до ужаса меланхоличный и склонный к депрессии человек, — был на пределе. Был истощен не столько физически, сколько морально, и Петя видел, что в любой момент этот атлетичный, сложенный, как греческий бог спортсмен с крепкими мышцами и небом из чужих ожиданий на плечах может рассыпаться, как высохший под солнцем песочный замок. Его ахилесова пята — его душа, его бесконечная эмпатия и чувствительность к миру. Он проиграл сегодня, потому что проиграл себе. Петя подумал, что зашёл не с той ноги. Что хотел успокоить Малинина, а не довести его до нервного срыва и самоубийства. Нужно менять стратегию. — Мне жаль, что всё вот так вышло, — каждое слово — искренне. Илья думает. В мозгу крутятся шестерёнки, он усиленно обрабатывает услышанное только что. — Пожалей себя, — безвредно проговаривает он в итоге. — Сидишь здесь со мной без медали, и в чём тогда вообще смысл всего этого. Одна ошибка, годы тренировок, четыре минуты, двести сорок секунд против двух с половиной тысяч каждый грёбаный день, — скороговоркой цедит он, выплёвывает слова, будто желчь. Петя кладет руку ему на плечо. — Это всего одна ошибка. Илья дёргается. — Не одна. Из-за двери вверху слышится, как с другой стороны кто-то разговаривает и с громким хохотом удаляется прочь. — Это всего лишь один прокат, — Петя говорит это, понимая, что от этого совсем не станет легче. Илья сжал пальцы в волосах до побелевших костяшек и голосом, полным отчаяния, вынес безутешный приговор: — Я проиграл олимпийское золото. — Ты всего лишь человек, а не безотказный идол. Ошибки — это нормально. Сегодня все ошибались. Ты видел, сколько раз упал бедняга Адам? И что прокат Шайдорова тоже не был безупречным? — Я обязан быть безупречным. — Ты молодец. Илья застывает. Он больше не в состоянии сдерживать истерику, его накрывает, нервы сдают, он в отчаянии хватается за Петю и рыдает взахлёб, обмазывая чужую толстовку соплями и слезами, обнимая его, как будто может упасть. Петя гладит его по дрожащей спине, приговаривая, словно разбившему коленки ребёнку: — Ну-ну, ещё сколько будет международных соревнований, всё ещё у тебя будет, всех ещё нагнешь, пятерной прыгнешь и с закрытыми глазами кувырки свои делать научишься, ты ведь мой самый любимый соперник, самый интересный, только не плачь, а то мы все здесь потонем, и ковчег не поможет, — ласково приговаривает он, трепля спутавшиеся золотые волосы. Илья долго молчит. — Ты откатал выше шестого места, — осипшим голосом бормочет он, и еле слышные слова тонут в чужой промокшей толстовке. Петя широко улыбается. — Я рад уже тому, что смог сегодня быть здесь. Мне этого вполне достаточно. — Ты странный, Гуменник, — бубнит Илья и прячет кривую улыбку в ветровке. Петя вскидывает брови и озадаченно спрашивает: — С чего бы это вдруг? А Илья хрипло, тихо смеётся: — И мне это в тебе чертовски нравится. Они сидят в тени под лестницей, пока Илья не приходит в себя и не начинает снова ровно дышать. — Пойдем съедим с их шведского стола столько дорогущего плесневелого сыра, что эти скупердяи разорятся и пожалеют о том, что решили потратиться на все эти пижонские выебистые деликатесы, — Малинин встаёт на ноги и растирает затёкшие ноги, его глаза снова переливаются, блестят, как у задумавшего пакость кота, и он перестает быть похож на утопленника. Петруччо смотрит на него снизу вверх и вспоминает, почему этот русский американец запал ему в душу ещё на юниорских сборах: — Не знал, что у тебя такой хороший русский. — Я во всём хорош, а языком своим так и вовсе владею шикарно, — Илья выразительно облизывает губы, паясничает, и его флирт, его визитная карточка и любимое шоу, выглядит крайне комично из-за опухших, зареванных глаз и красного, пятнистого лица. — Тебя будто борщевиком отхлестали, — Петя не сдерживается и хохочет под неодобрительные возгласы Малинина, с ужасом разглядывающим собственное отражение в смартфоне. — Кто бы говорил, одолжить тебе шампунь? Петя символично бьёт его ногой по икре, и Илья, ойкая, отскакивает. — Сразу после удара по местному капитализму одолжу тебе свой, нормальный шампунь, — подмигивает ему Илья и протягивает руку. — Так что, ты в деле? Не нужно быть стратегом, чтобы принять верное решение. Петя хватает протянутую ему ладонь: — Ладно, вперёд, — чего таить, чего лукавить — ему чертовски нравилась идея подпортить жизнь тем, кто поставил его чистому идеальному лутцу минус один, а не плюс бесконечность в кубе — чтоб им жизнь малиной не казалась. — Пускай по европейскому капитализму ударят настоящие санкции, и они прочувствуют, как плохо не иметь под раковиной пакета с пакетами. Дайнеко начала подозревать, что Петя ушёл не за кофе...