Осень в твоих объятиях

Прохладный осенний вечер опустился на город сырой ватой. Небо нахмурилось и, судя по всему, готовилось разрыдаться с такой силой, будто ему только что изменила любимая туча. Эмма бродила по пустынному парку, методично пиная разноцветные листья. Шурх. Шурх. Мысли в голове шуршали точно так же беспорядочно. Она снова и снова прокручивала в голове их последний разговор с Джиной. Фарс. Глупость. Она наговорила лишнего, и в итоге Джина просто собрала чемодан и уехала в другой город. Месяц назад. «Идиотка» , — думала Эмма, пиная очередной кленовый лист, который, казалось, осуждающе покачивался в воздухе. — Просто взять и извиниться. Сказать: «Я была дурой, прости». Всего три слова. Ну, или четыре, если считать «дурой» отдельно». Но самолюбие, упрямое, как осел, наотрез отказывалось набирать заветный номер. Когда Эмма поняла, что совершает уже третий круг по парку и начинает пугать местных белок, она решила, что с нее хватит. Ноги гудели, а на душе скребли кошки. Она присела на промозглую деревянную лавочку, запрокинула голову и закрыла глаза. В темноте, под веками, тут же возникла картинка: она сидит здесь же, но на плечи давит приятная тяжесть, а в шею утыкается теплым дыханием Джина. Ее родной запах, ее руки… Эмма так явственно это представила, что по телу разлилось обманчивое тепло. Реальность вмешалась грубо и бесцеремонно — с неба упала первая тяжелая капля. За ней вторая, третья… Дождь набирал обороты с угрожающей скоростью, барабаня по листве, как нетерпеливый барабанщик. Но Эмма не спешила уходить. Она лишь плотнее запахнула куртку и поудобнее устроилась на мокрой лавке. «А может, и к лучшему, — подумала она. — Промокну, заболею, и ей станет меня жалко. Хотя откуда ей знать…» — Ну и чего тут сидим, смертница? Заболеешь ведь, — раздался насмешливый голос прямо за спиной. Эмма вздрогнула, но не обернулась. Она скривилась, как от лимона, и буркнула в пространство: — Вам-то какое дело? Я в порядке. Идите своей дорогой, добрый самаритянин. — Есть мне дело, — голос звучал все так же язвительно, но в нем проскальзывали нотки, от которых сердце Эммы пропустило удар. — Потому что если ты сляжешь с температурой, кому, по-твоему, придется тебя лечить? Поить чаем с малиной и слушать твой капризный бред? У меня на это, знаешь ли, планов не было. Эмма замерла. Сердце заколотилось где-то в горле. Этот голос… До боли знакомый. Родной. Тот самый, который она слышала во сне каждую ночь. Но это невозможно. Джина в другом городе. За сотни километров. Она уехала. Бросила её. Страх сковал тело сильнее осенней сырости. Страх обернуться и увидеть пустоту. Или того хуже — увидеть ЕЁ и понять, что это снова сон. — Даже не посмотришь на меня? — в голосе явственно послышалась ухмылка, знакомая до мурашек. — Я, между прочим, полгорода проехала, чтобы найти тебя в этом сквере. Промокла до нитки. Мои любимые замшевые сапоги, между прочим, погибают. Ты хоть представляешь, сколько они стоили? Это было сказано с такой неподражаемой интонацией возмущенной светской львицы, что Эмма не выдержала. Резко обернулась. Дождь лил уже стеной. Холодные струи стекали по лицу Джины, которая стояла в двух шагах, промокшая до нитки, с разводами туши под глазами и той самой кривоватой, смущенной улыбкой, которую Эмма обожала больше всего на свете. Эмма застыла. Мир сузился до двух карих глаз, смотревших на нее в упор. — Ты… — выдохнула Эмма. — Я, — кивнула Джина. — Собственной персоной. Мокрая, злая и, кажется, только что потерявшая пару нейронов от вида того, как ты тут медитируешь под ливнем. Ты вообще в курсе, что на улице не курорт, а филиал Всемирного потопа? Эмма не слушала. Она вскочила с лавки и, не обращая внимания на лужи, бросилась вперед. Она врезалась в Джину, сжимая её в объятиях так крепко, будто та могла снова исчезнуть. Джина на мгновение опешила, а потом её руки сами обвили плечи Эммы. — Тише-тише, — пробормотала Джина куда-то в мокрые волосы Эммы. — Я мокрая. И ты мокрая. Мы обе мокрые. Это негигиенично. — Замолчи, — прошептала Эмма, утыкаясь носом в её шею. — Пожалуйста, просто замолчи. Джина замолчала. Они стояли, обнявшись посреди ливня, и каждая боялась пошевелиться. Вдруг это сон? Вдруг стоит сделать шаг, и иллюзия рассыплется? Сколько бы они так простояли — неизвестно, если бы небо не решило вмешаться. Яркая ветвистая молния расколола пасмурное небо, на секунду превратив вечер в день, и следом оглушительно грохнул гром. — Ну вот, теперь еще и жахнет, — констатировала Джина, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть Эмме в глаза. — Отличная погодка для воссоединения. Прямо как в дешевой мелодраме. Не хватает только саундтрека от Селин Дион. — Ты… надолго? — сглотнув ком в горле, спросила Эмма, игнорируя её подколы. В её глазах застыла такая отчаянная надежда, что Джина на мгновение растеряла весь свой сарказм. — Настолько, насколько ты захочешь меня терпеть, — тихо ответила она, проведя холодной ладонью по щеке Эммы. — Я дура. Я поняла это еще в поезде. Сойдя с поезда. Снова сев на поезд. В общем, я совершила много лишних телодвижений, чтобы просто сказать… — Всегда, — перебила её Эмма. — Я всегда хочу тебя терпеть. И поцеловала Джину. Нежно, отчаянно, со вкусом дождя и соли. Когда они оторвались друг от друга, Джина шмыгнула носом и выдала: — Фу. У тебя нос холодный. — Как и твои шутки, — парировала Эмма, но улыбка расплывалась по её лицу сама собой. — Так, всё, — Джина решительно схватила её за руку. — Идем домой. Ты дрожишь, как осиновый лист, и выглядишь как мокрая кошка, которую только что вытащили из унитаза. И я, кстати, тоже. А у меня, между прочим, чемодан с нормальной одеждой остался на вокзале. Я, когда увидела тебя из окна такси, выскочила на полном ходу. — Ты бросила чемодан на вокзале? Ради меня? — усмехнулась Эмма, позволяя утащить себя в сторону дома. — Не обольщайся. Там были только носки и книги. Носки, Эмма. Ты представляешь цену хороших носков в этом сезоне? Ладно, потом разберусь. Главное, чтобы ты не отморозила себе всё на этой лавке. --- Дома они, не сговариваясь, забрались на широкий подоконник, укутавшись в один огромный махровый плед. Джина успела стащить с Эммы мокрые вещи и напялить на неё свою огромную футболку, от которой пахло домом. За окном шумел дождь, по стеклу сбегали ручейки, а в комнате было тепло и тихо. Они сидели в обнимку, боясь оторваться друг от друга даже на секунду, переплетя пальцы и положив головы на плечи друг другу. — Обещай, — тихо сказала Эмма, глядя на отражение свечи в мокром стекле. — Обещай, что ты больше никогда не уйдешь. Или хотя бы будешь предупреждать, а не исчезать на месяц. Джина вздохнула, прижимая её к себе чуть крепче. — Обещаю. Но с одним условием. — С каким? — насторожилась Эмма. — В следующий раз, когда мы поссоримся, мы будем делать это по-человечески. На кухне. С пиццей и вином. А не с чемоданами наперевес. Я слишком стара для таких спринтерских забегов. У меня колени ноют после этого ливня. Эмма фыркнула. — Договорились. И ты обещаешь больше не покупать замшевые сапоги перед сезоном дождей. — Это уже перебор, дорогая, — усмехнулась Джина. — Не искушай судьбу. — Я люблю тебя, — прошептала Эмма, чувствуя, как проваливается в сон в кольце любимых рук. — Знаю, — шепнула в ответ Джина, целуя её в макушку. — Я тоже. А теперь спи, моя маленькая мокрая катастрофа. Так, в обнимку, под шум дождя и тихое дыхание друг друга, они и уснули.