За всё, что невозможно подарить

Сколько бы раз Акааши не задавался вопросом, когда его брак пророс первыми трещинами, ответа после мысленного крика в пустоту не следовало. Акааши хотел бы знать. Проголоси кто-нибудь на улице о бесплатной раздаче истины, как отчаянно зазывают девочки-подростки хотя бы заглянуть в их коробку, наполненную ещё слепыми котятами, Акааши одним из первых встал бы в очередь. Акааши бы карикатурно упал на колени и бессильно склонил голову в мольбе, лишь бы ему раскрыли глаза и тыкнули носом в наверняка им же содеянное. Ящик Пандоры мог открыться, когда он начал задерживаться в офисе не потому, что Тенме под конец рабочего дня приспичило нарисовать экстру, приуроченную к юбилею издания, и назначить срок публикации на завтра. Одна мысль об ужине за одним столом с Куроо отбивала всё желание переступать порог квартиры; на её фоне внушительная стопка рукописей с жёлтым стикером сверху «Потом» приобретала внезапную срочность и манила взяться за неё именно сейчас, за четыре минуты до конца рабочего дня. По правде говоря, отмазка настолько откровенно глупая и невразумительная, что Акааши, озвучивая её, не осмеливается смотреть в глаза считывающему ложь Куроо. Возможно, всё покатилось по наклонной, когда Куроо впервые предпочёл поддаться на очевидный обман и притворился будто не знает, что пути Акааши с Тенмой разошлись ещё пять месяцев назад, когда Акааши предложили должность заместителя главного редактора в литературном отделе, и вполголоса выдохнул: «Понятно». Они могли достичь точки невозврата, когда Куроо узнал о переводе и повышении Акааши не напрямую в первые же минуты, а через push-уведомление от LinkedIn спустя несколько часов. А может быть, бомбу замедленного действия активировал вовсе не Акааши. Может быть, спусковой крючок нажал Куроо, начав бросаться на любую возможность улететь из страны подальше да на подольше, даже если ассоциация отказывала покрывать командировочные расходы. Можно ли винить Акааши в том, что по возвращению в их квартиру после рабочего дня, вовремя, он лишь удивлённо дёрнул бровью, столкнувшись в прихожей с Куроо, прилетевшим раньше положенного из Аргентины (или Уругвая? Бразилия? Куроо что-то говорил про Бразилию, но Акааши не особо слушал. Или всё же Аргентина? Кажется, Куроо упоминал Патагонию. Или он имел ввиду её чилийскую часть?), и горьким упрёком: «Совсем-совсем не скучал?» Вот и Акааши считает, что совсем-совсем нельзя. Не Акааши переселился ночевать на диван в гостиную, на первых порах оправдываясь нежеланием будить поздним возвращением из аэропорта, затем — внезапным приливом сонливости во время заполнения авансового отчёта. А потом и вовсе сделал вид, что это в порядке вещей. Не Акааши улыбчиво отказывался перед начальством от возможности привести +1 на корпоративные мероприятия, проводимые JVA, хотя прежде ставил того самого +1 перед фактом совместного посещения очередного корпоратива, не принимая отказ. В конце концов, не Акааши первым снял обручальное кольцо. Воспоминания о забытом — Акааши отчаянно хотел думать, что именно впопыхах забытом, а не нарочно оставленном — золотом кольце Куроо поверх рабочих бумаг на стеклянном столике в гостиной до сих пор отзывается тяжестью в груди и мокрым жжением в глазах, потому что до того момента и три дня после Акааши носил своё кольцо исправно. Так же исправно, как каждый вечер ставил десять будильников с интервалом в пять минут; как каждое утро перед работой и каждую ночь перед сном чистил зубы привезенной Куроо из Швейцарии зубной пастой (умению Куроо убеждать в сотрудничестве можно только поаплодировать, с его визита в Швейцарскую волейбольную федерацию прошло полтора года, а их спонсор до сих пор раз в три месяца присылает им коробку зубной пасты премиального качества); как нажимал кнопку «двойной эспрессо» на офисной кофемашине; как ставил телефон на зарядку перед сном. С непривычки Акааши приходилось перед выходом одёргивать руку, машинально тянувшуюся к прикроватной тумбочке, на работе — избегать зрительного контакта с назойливыми коллегами, в тот же день заметившими «пропажу». К пустому безымянному пальцу Акааши привыкает так же болезненно смиренно, как к вечно пустой квартире. Голову Акааши всё чаще посещают мысли и догадки, что станет их последней каплей. Кто поднимет белый флаг? Акааши в один прекрасный день придёт в квартиру, где не будет ни намёка, что в ней живёт — гостит — Куроо? Куроо устанет бегать на другие концы света от страха принять правду? Бокуто плюнет и поведет их за руки подавать заявление на развод, как это было с росписью? Может быть, на росписи и пошёл обратный отсчёт. А то и раньше, во время выбора страны регистрации. Куроо рьяно пытался навязать Южную и Северную Америки и ЮАР, в то время как Акааши упрямо отказывался лететь куда-либо дальше Европы. Он слушать не хотел аргументы о прямом авиасообщении между Нью-Йорком и Токио и был согласен добираться до Европы хоть на собачьих упряжках — настолько его угнетала идея лететь на противоположную сторону света. Поняв, что Акааши не переубедить, Куроо нарочито горестно вздохнул и принялся наводить европейские справки. Сицилия манила красотой видов и перспективой провести там же медовый месяц, но список требуемых документов ужаснул даже привыкшего к бюрократии Куроо. Испания была вычеркнута следом по причине неимения ими вида на жительства, Чехия и Дания – за «попсовость», как выразился Куроо. Так они и вышли на Исландию. Бокуто с восхищением и восторженным ухтыньем листал фотоальбом с гордой гравировкой первых имен Куроо и Акааши и годом заключения брака на обложке. Юкиэ аккомпанировала изумлёнными возгласами и расспрашивала-расспрашивала-расспрашивала про организацию, недоумённо тараща глаза. Бокуто с Юкиэ в этом плане легче — ни изматывающего просиживания штанов у нотариуса, ни нервотрепки с переводом валюты, ни изнуряющих пересадок без трансфера и смены часовых поясов. Бокуто то и дело тыкал в плотные страницы альбома: «Это правда вулкан? Прям настоящий? Не страшно было? Да ну тебя, Кейджи! Ничего не страшно мне было на родах…» Акааши интересно, стоит ли их свадебная фотография на экране блокировки Куроо или она была сменена сразу после избавления от кольца. Фотографии и правда красивые. На свадьбе, если её так можно назвать, помимо них присутствовали милейшая муниципальная сотрудница, местный фотограф и переводчик по видеосвязи. Идея пышного торжества, как у Бокуто с Юкиэ, ещё и заграницей, вызывала отторжение. Больно много мишуры и постороннего шума кружилось вокруг них в повседневности, они никогда не располагали больше пары часов в сутки для себя, но тогда это подогревало желание увидеться наедине и напоминало о важности ценить каждую минуту, проведённую вместе. Сейчас это спасало от усталых взглядов, раздражённых вздохов и тяжёлых слов, которые пора-таки произнести. Последней капли не случается. Акааши перекрывает кран до её падения, срывает пластырь рывком. Когда Акааши говорит, что записал их на онлайн-интервью с исландским комиссаром округа для получения разрешения на развод, Куроо не выглядит удивлённым. Куроо выглядит помятым после рабочей суеты, скованным в движениях после семичасового рейса, сонным из-за джетлага. Но не удивлённым. Когда-то очень-очень давно Акааши подошёл бы близко-близко, взял лицо Куроо в ладони, провёл большим пальцем по усугубившимся тёмным кругам под глазами, пригладил со лба постепенно поддающуюся дрессировке чёлку и поцеловал в нос. Сейчас Акааши отстранённо прислоняется бедром к столешнице, скрещивает руки на груди и мёрзнет от холода в собственном полном решительности тоне. Куроо шумно выдыхает через нос, часто-часто моргает и пару раз прочищает горло, перед тем как хрипло выдавить: — Хорошо. Я напишу переводчику. Для Акааши интервью проходит как в тумане. Первым на все вопросы отвечает Куроо, — так резво и уверенно, что и не скажешь, что формальным инициатором выступает не он, — Акааши лишь остаётся соглашаться и дополнять своим. — Да, общих детей нет. — Всё верно, вопрос по опеке не стоит. — У меня нет необходимости в алиментах на содержание. — Аналогично. — По разделу имущества достигнута договорённость, судебный порядок не обязателен. Акааши понятия не имеет, как они поделят имущество. Суды за гордое право обладать неадекватным количеством коробок с швейцарской зубной пастой стали бы вишенкой на торте. Согласие само слетает с языка: — Согласен, претензий не имею. — Да, мы осознаём, что в случае развода не имеем права регистрировать друг с другом брак вновь. Об этом пункте Акааши не знал, но не подаёт виду и уверенно кивает: — Да. Да, осознаём. — У нас будет возможность приехать лично для подписания всех документов. — Думаю, мы сможем найти время. Куроо съезжает — по-настоящему, официально — на следующий день. Акааши, сидя в лоджии в подвесном кресле с ноутбуком на коленях, слышит, как выдвигаются и задвигаются ящики шкафа в спальне за стенкой (удивительно, что там вообще остались вещи Куроо), слышит, как он шипит в гостиной, порезавшись бумагой в процессе распределения рабочих бумаг по папкам, слышит, как стучат по кафелю в прихожей колёсики его чемодана. Когда Акааши в последний раз целовал его на прощание? Когда Куроо в последний раз тянулся за его поцелуем? Акааши слышит, как на стеклянный столик небрежно, с дребезжанием металла кладут вторую пару ключей. Захлопывается входная дверь. Акааши приподнимается с нагретого места, не до конца, так, чтобы в поле зрения появился выезд со двора и ждёт. Так же, как когда-то наоборот поджидал приезд Куроо из длительной командировки. Завидев машину, он тут же вскакивал в полный рост, чуть ли не носом прижимался к стеклу и бежал снимать трубку домофона, несмотря на то что Куроо прекрасно мог открыть подъездную дверь сам, своим ключом. Акааши видит, как Куроо помогает водителю уместить чемодан и спортивную сумку в багажник и садится в салон, не взглянув напоследок на их — его — окно. В следующий раз они встречаются через полгода, в Исландии. Вместо милейшей сотрудницы за стойкой хозяйничает серьёзный молодой человек, со свирепой педантичностью сверяющий каждую запятую с информацией на экране компьютера. Может, это и к лучшему, Акааши не знает, как смотрел бы в глаза той заплакавшей от радости женщине, получая из её несомненно дрожащих бы рук свидетельство о расторжении брака. Куроо прячет документ в рюкзак, даже не соизволив посмотреть. Акааши следует его примеру. Молодой человек хмурится, но проглатывает недовольство. И без него тошно. Они выходят на улицу молча. Семь лет назад тут было теплее, Акааши неуютно кутается в куртку и выдыхает облачко пара. Куроо прячет руки в карманы и громко сглатывает. Сгущаются облака, по небу пролетает гогочущая стая чаек. В день их свадьбы светило солнце, вспоминает Акааши. Муниципальная сотрудница щебетала на исландском, что прогноз погоды обещал морось и ветер, но погода, во имя любви, поменяла свои планы. Сегодня погода никого жалеть не собиралась, и северный ветер так и норовил залезть под воротник. Акааши хочет вернуться на семь лет назад и пойти на уступку уговорам Куроо, купить билеты на прямой двенадцатичасовой рейс в Нью-Йорк, потому что путь длиной двадцать часов с пересадкой в Варшаве их ожидал вместе. По прилёте в Токио они стоят у выхода из аэропорта на расстоянии вытянутой руки и ждут — каждый своё — такси. Акааши краем глаза наблюдает за Куроо и с ужасом осознаёт, что не узнает этого человека. Акааши списывает на новую причёску, но чёлка Куроо по-прежнему непослушна, и его укладка ничем не отличается от всех его предыдущих попыток усмирить волосы. Акааши убеждает себя, что дело в повзрослевшем в период их временной разлуки лице, но не находит ни одной новой морщинки. Акааши делает ставку на обновленный гардероб, но на Куроо без меры знакомая ему одежда. Акааши хочет смахнуть на смену одеколона, но Куроо верен себе и пахнет мате и засахаренными апельсинами. Акааши не знает этого человека, он видит его впервые. Спустя семнадцать лет с их знакомства, десять лет с начала отношений, семь лет с заключения брака и двадцать часов с его расторжения они вернулись в исходную точку и стали теми, кем и должны были быть всегда — заложниками смол-тока, друзьями друзей, случайными знакомыми. Чужими. Первой приезжает машина Куроо. — Прощай, — сухим полушёпотом выдыхает Куроо, не глядя в сторону Акааши. Дрожащими пальцами он поднимает с асфальта дорожную сумку и поднимает глаза к затухающему закатом небу. — Когда-нибудь звони. — Обязательно. — Акааши говорит тихо, как когда-то невесомо в губы обещал Куроо, что будет сильно-сильно по нему скучать, пока он в Бразилии, и обязательно-обязательно ждать звонка. Когда-то очень-очень давно. В отличие — а может, и нет, — от Куроо, Акааши едет не к себе. Благо единственная ручная кладь позволяет пропустить промежуточную остановку и направиться сразу в пункт назначения. Дверь открывает Юкиэ, предварительно отшугнув любопытного лабрадора, и приглашает Акааши войти. — Котаро скоро спустится, можешь пройти на кухню. Акааши благодарит хозяйку дома и приветливо треплет Ронни за ушами. Обычно громыхающее визгливым детским смехом и заливистым собачим лаем семейное гнездо Бокуто звучит треском камина, хрумканьем кормом обжорливого лабрадора и рокотом телевизора из гостиной. — Кейджи! Сколько лет, сколько зим! — по обыкновению, голос Бокуто раздаётся в комнате раньше, чем появляется он сам. Акааши тепло улыбается хоть какой-то стабильности в его мире. — Не буду врать, не ожидал твоего сообщения в такой час, но как же я рад тебя видеть! — Прошу прощения, мне стоило предупредить заранее. — Акааши решился на визит в Варшаве, а написал, приземлившись в Токио. Бокуто предостерегающе зыркает и предлагает заварить кофе, на что не спавший сутки Акааши охотно соглашается. — Как-то непривычно спокойно у вас. — Отправили этих бандитов к бабушкам. Зря что ли просили столько внуков? — Акааши смеётся вместе с Бокуто. За неполные десять лет чета Бокуто трижды отпраздновала пополнение, а два месяца назад узнала о предстоящем четвёртом. Бокуто заливает в турку воду, включает плиту и достаёт с верхней полки шкафа, до куда, по всей видимости, точно не дотянутся дети, вазочку с конфетами. Акааши идёт в атаку первым и заваливает Бокуто вопросами о матчах, тренировках, сокомандниках, семье и прочих бесчисленных составляющих его необъятной жизни. Бокуто во всех подробностях рассказывает о том, как Сакуса зарядил волейбольным мячом собственному двоюродному брату в нос на виду у всей страны на национальных, как Йори героически выстояла первый поход к стоматологу, как они выделили отдельный уголок на холодильнике для магнитиков от Хинаты, как они с Юкиэ планируют отпуск и прочие бесчисленные «как». Между пятым и шестым «как» Бокуто снимает турку с плиты и протягивает Акааши дымящуюся кружку. Нормальный кофе Акааши не пил последние пару недель, потому что домашняя кофемашина сломалась и чинить её умел только Куроо, а от офисной плевались даже стажёры. Потеряв бдительность, Акааши отвлекается, чтобы подуть на горячий кофе, и встречный вопрос Бокуто окатывает его ледяной водой: — Как Куроо поживает? Давненько не общался с ним по душам, он весь в работе, носится как сумасшедший. Ничего, кроме неё знать не хочет. Он и дома такой же? Небось в костюме спит, если не разучился. — Бокуто пытается отшутиться, но Акааши замечает натянутую улыбку и тревогу в его глазах.  Акааши обводит взглядом кухню, ищет спасение в детских рисунках на холодильнике, не находит его в жалобных глазах Ронни, попрошайничающего конфеты, не отыскивает в паркетных досках на полу и тем более не обнаруживает его в кружке с кофе. Видимо, Акааши не стал исключением, и Куроо отдалился от Бокуто тоже. Акааши отмахивается от вернувшихся переживаний о состоянии Куроо: бледность Куроо насторожила его ещё в очереди на посадку; в самолёте ему показалось, что толстовка сидела на Куроо свободнее, чем полгода назад. — Мы с Тецуро развелись, — на одном дыхании отчеканивает Акааши и тут же хватает не успевшую остыть кружку, пряча за ней дрогнувшую линию губ. Бокуто застывает на месте, вперяясь в Акааши распахнутыми от ужаса глазами. Акааши хотел бы, чтобы так на него посмотрел Куроо, когда он объявил о разводе. — Как?! Насовсем?! Акааши коротко кивает. Бокуто на несколько мгновений зависает, пока не переводит взгляд на алтарь семейных фотографий с Юкиэ и детьми. Акааши сменил свадебную фотографию на экране блокировки в такси. Переименовать контакт Куроо с ласкового домашнего прозвища на прежнее, давно забытое кэйго рука не поднялась. — Ты разве не был с ним счастлив? — Бокуто осторожничает с формулировкой, боясь распороть незажившую рану. — Был, — одними губами шепчет Акааши, запивает кофе нежелающий исчезать комок в горле. В глазах предательски щиплет, навеивая воспоминания о нарочно оставленном на стеклянном столике обручальном кольце. в твоих дверях, ушедшая любовь, но невозможно улыбнуться вновь.