Дочери Лалады. На кончиках пальцев

             Глухая ночь окутала зимний лес, и морозная тьма давила так, что трудно было сделать вдох: колкий от мертвящего холода воздух пронзал грудь насквозь. Всякое живое существо стремилось укрыться, чтобы пережить эту суровую ночь, и казалось, что только безумцу могло прийти в голову куда-то пробираться в такую пору под открытым небом — в этакий-то морозище!       Тишина. Мрак. Молчаливые и величественные стволы деревьев. Вот снег сорвался с поникшей еловой лапы. Скрип шагов... Ночь удивилась: кому это там нет покоя, что за неразумное создание пустилось в путь по такому холоду? А если заплутает во тьме, промёрзнет до костей да и упадёт замертво? Может, зверь оголодавший рыскал в поисках пропитания? Да нет, не четыре лапы проваливались в снег, а две ноги. Надо же... Ещё интереснее!       А над макушками деревьев холодно мерцала звёздная бесконечность. «Куда ж ты идёшь-бредёшь, человече? — недоумевала она. — Что ж тебе дома-то не сиделось — с семьёй, у печки, в тепле да безопасности?»       Закутанный в тёмный шерстяной плащ путешественник пробирался через лес, утопая в глубоком снегу длинными худощавыми ногами. Каждый шаг давался ему с трудом, он пошатывался и оступался временами, падал и поднимался. Из его рта вырывался морозный пар.       Прислонившись к стволу, путник переводил дух. Знал ли он, где находится и куда ему следует идти? Он потёр пуховой рукавицей холодные щёки, и в темноте под наголовьем плаща замерцали желтоватые искорки глаз. «А, так ты не человек, — догадалась ночь. — Ну, значит, можно за тебя не беспокоиться — не пропадёшь».       Пух с рукавицы попал путнику в рот и нос, и он некоторое время отплёвывался, а потом, не утерпев, обнажил руку и пальцами попытался извлечь щекочущую пушинку из ноздри. При этом он недовольно сопел и досадливо фыркал. Наконец от пушинки удалось отделаться, и путник потёр щёки пальцами, а потом всунул охваченную мертвящим холодом кисть в уютное нутро рукавицы. Он продолжил своё продвижение, и за ним в снегу оставалась цепочка глубоких следов. К какой цели шёл он сквозь тьму и холод, что искал так упорно? Звёзды смотрели на него сверху, а он их не замечал: не до них ему было. Его ресницы превратились в белые заиндевевшие щёточки, а жёлтые огоньки глаз упрямо смотрели вперёд сквозь усталый прищур.       Впереди за стволами забрезжил золотистый свет, отражаясь в пронзительно-суровых, зорких глазах путника таинственным янтарным мерцанием. Он ускорил своё движение, и внезапно ему стало очень легко идти; однако его взор был прикован к сияющей цели, и он не замечал, что ступает по мерцающей поверхности снега, не проваливаясь в него. Путник не осознавал этого чуда и просто спешил к свету.       Колкая ледяная тьма оставалась позади, и усталого странника принимал в свои мягкие гостеприимные объятия источник сияния. В золотистых лучах открылся под тёмно-серым плащом костюм — чёрный приталенный кафтан с двумя рядами пуговиц и фалдами позади, светло-серые брюки и сапоги с высокими голенищами. Путник откинул наголовье плаща, и под ним оказалась чёрная шляпа с подвёрнутыми в треугольник полями. Лишь пушистые вязаные варежки с красным узором выделялись в его наряде своим странным несоответствием общему облику: к этому костюму более подошли бы перчатки.       Худощавые ноги в сапогах переступили границу света и очутились на зелёной траве. В лицо путнику повеяло мягким колдовским теплом, и он шагнул внутрь этого удивительного островка лета среди зимы. Взгляд к себе сразу привлекала высокая сосна с проступающим сквозь кору человеческим лицом; благородные, точёные черты древесного лика дышали неземным величавым покоем, а глаза были закрыты. Неподалёку среди высоких цветущих кустов притаилась крошечная хижина с соломенной крышей, а ровно посередине летнего островка стояла коленопреклонённая девушка и беззвучно шевелила губами, вознося руки к небу. С её тонких пальцев слетал сияющий золотой узор и уносился к звёздам.       На крошечной полянке журчал источник. Струя мерцающей золотыми блёстками воды била из расщелины в камнях, а у подножья спящей сосны выступал небольшой холмик, покрытый белыми колышущимися цветами.       Главного источника света нельзя было определить. Сияние исходило и от цветов, и от воды, и от стройной фигурки девушки в белой подпоясанной рубашке. Её распущенные волосы струились мерцающими золотыми волнами по спине и плечам, достигая колен и касаясь кончиками травы, а сомкнутые ресницы легонько подрагивали. Пальцы порхали бабочками в пропитанном цветочно-хвойным духом пространстве и ткали волшебный узор; с чуть заметно двигающихся уст не слетало ни звука, а вот золотые завитки узора тихонько звенели ласковой песней.       Зачарованный этим зрелищем путник не знал, сколько времени прошло в немом созерцании: может, несколько мгновений, а может, несколько дней или даже лет. Глаза увлажнились... Слёзы? Или всего лишь иней на ресницах растаял?       Следом за глазами потёк и нос странника. Попав из холода в тепло, он отсырел, и рука в варежке неосознанно вытерла влагу... А в следующий миг путник опять досадливо поморщился, снял рукавицу и принялся ловить коварные пушинки, попавшие в рот и ноздри. Отплёвываться он старался очень тихо, дабы не отвлекать девушку от её занятия.       — Добро пожаловать, дорогая Эльгильдис, — прозвенел вдруг приветливый девичий голос. — Я ждала тебя.       Изящная нежная рука с тонким вышитым платочком осторожно осушила влагу под носом, вместе с тем избавив путника и от пушинок: зуд мгновенно прошёл.       — У тебя есть перчатки с гладкой поверхностью, но ты почему-то носишь эти рукавички, — с улыбкой сказала девушка. — Они тёплые, но то и дело щекочут тебе нос пухом. Отчего ты носишь то, что причиняет неудобство?       Её светлые и бездонные, как летнее небо, глаза ласково улыбались, и путник утопал в них, не в силах произнести ни слова. А девушка сама ответила на свой вопрос:       — Ах, вот оно что! Это подарок твоей ладушки. Они дороги тебе, оттого ты и носишь их, несмотря на их... некоторые недостатки.       Последние два слова она произнесла сквозь тихий, мурлычущий смешок. Путник, всё ещё лишённый дара речи, смог только стащить с головы шляпу в знак почтения и опуститься на колени. Его губы дрогнули, после чего наконец раздался приглушённый голос, который не вполне уверенно, но очень учтиво произнёс:       — Прости меня за вторжение в твой светлый чертог... Но в своём сердце я слышала непрестанный зов, который и привёл меня сюда. Меня звали — я здесь.       Под шляпой путника скрывались строго зачёсанные назад и убранные в тяжёлый узел на затылке волосы, на заострённых ушах росли кисточки чёрной шерсти, а щёки были украшены густыми и тёмными, аккуратно подстриженными бакенбардами. Плащ распахнулся, и под чёрным кафтаном стала видна небольшая выступающая грудь. Путник оказался женщиной — навьей.       Они были очень разными: девушка — невысокой и тоненькой, с маленькими руками и ногами, а навья — напротив, очень рослой, с большими кистями и длинными пальцами. У неё было лицо аскета, изнуряющего себя ограничениями — с впалыми щеками и высокими скулами, сосредоточенно-суровое и непреклонно-волевое, а сложением она отличалась тонкокостным, с узким удлинённым скелетом. Её тёмные глаза обычно казались пристально-холодными, с жёстким и внимательным выражением, но сейчас их наполняло зачарованное изумление и растерянность. Отблески чудесного света мерцали в них, делая их теплее.       — Да, Эльгильдис, тебя звали, — сказала девушка. — И ждали здесь уже очень давно.       — Что это за место? Это... Тихая Роща? — пробормотала навья, оглядываясь вокруг себя.       — Мы не в Белых горах, это Воронецкая земля, — ответила девушка. — Но я — родом из Белых гор, и моя сестра-кошка — тоже.       С этими словами она подняла взор к сосновому лику, а навья вскинула глаза по её примеру, с благоговением созерцая выражение светлого покоя на нём.       — Моё имя ты тоже знаешь. Я — Веда, а сестру звали Ростиславой, — сказала девушка с выражением мягкой грусти в светлых глазах. — Она с юных лет пошла по воинской стезе, а меня призвала к себе на служение Лалада. Когда разразилась война Яви и Нави, сестрица пала от навьего оружия из твёрдой хмари, и её тело не смогла принять тихорощенская сосна. Её прах после сожжения на погребальном костре похоронили здесь, а когда зловещий Чертог с потерянными душами был разрушен, и томящиеся в нём узницы освободились, на ближайшей к погребению сосне проступил лик моей сестрицы. Ростислава обрела покой, а воды священной реки Тишь пробили себе путь на поверхность в этом месте. — Веда помолчала несколько мгновений, глядя с нежной печалью в спящий лик сосны, а потом с улыбкой закончила: — Сестрица не смогла упокоиться в Тихой Роще, но Тихая Роща сама пришла к ней. Да, так бывает... А я, испросив позволения у главы нашей общины, перебралась сюда, чтобы стать хранительницей этого маленького святилища — островка Тихой Рощи среди Воронецкой земли.       — Веда?! — взволнованно встрепенулась навья. В её взгляде заблестели улыбчивые искорки: — Это ты, неуловимая моя! Та самая служительница Лалады, которую я никак не могла застать! Ведушка!       Взгляд девушки ласково мерцал ответной улыбкой и словом «да».       — Ну, тогда ты знаешь, что я должна сделать. И ты меня не остановишь, — двинула навья бровью.       С этими словами она завладела руками девушки и осторожно, благоговейно коснулась обеих поцелуями. А тем временем из травы поднялись спелые ягодки земляники, их летний запах достиг её обоняния, и навья, обнаружив их, заворожённо тронула пальцами. Сорвав одну ягодку, она положила её в рот, и на её языке разлилась чарующая сладость.       — Ягоды среди зимы — разве это не чудо? — пробормотала она.       — Это — неувядающая тёплая сила Лалады, — ответила Веда. — Это её неугасимый животворный свет. Ты пришла сюда, потому что твоя душа любит этот свет и наполнена им. Путь, проделанный тобой сквозь тьму и холод, закончен. В твоей душе сияет любовь, а где любовь, там рядом и Лалада.       Жёсткие губы навьи дрогнули, а отблески света в глазах замерцали золотистой влагой... Нет, она всё же не заплакала, но её голос прозвучал сдавленно и глухо:       — Прости, Веда... От имени всего моего народа я прошу прощения за горе, причинённое тебе войной... А в твоём лице — и всем землям Яви, пострадавшим от вторжения. Я не знаю, может ли когда-нибудь это прощение быть даровано, и не надеюсь на него. Но от себя лично я прилагаю все возможные усилия, чтобы принести здесь пользу.       При слове «прости» что-то дрогнуло в светлом, умиротворённом лице служительницы Лалады, и её брови чуть заметно сдвинулись отголоском старой сокровенной боли. Но Веда не позволила личным чувствам прорваться, дабы не омрачать эту беседу и не смущать гостью; в следующее же мгновение овладев собой и прогнав тень горькой памяти со своего чела, она молвила мягко:       — Ведомо мне о твоём труде. Он усердный и смиренный, а сердце твоё отягощено бременем вины, которое ты несёшь вместо тех, кто действительно причинял ущерб, сеял горе и разорение. Ты, не воевавшая и не лившая ничьей крови, добровольно приносишь покаяние за чужие злодеяния, и это достойно уважения. И покаяние твоё не на одних лишь словах — оно деятельно, созидательно. Ты и твои немногие оставшиеся здесь сородичи — лучшие представители вашего народа не только по своим знаниям, умениям и дарованиям, но и по нравственным качествам. Вы — ценное приобретение для Яви. Ты и твои братья и сёстры по зодческому искусству, целительница Рамут с дочерьми, а также прочие ваши учёные и даровитые сородичи — все вы делаете этот мир лучше. Вы приносите ему пользу и украшаете его. Совесть тех, кто, в отличие от тебя, действительно убивал и грабил, мертва, но твоя совесть жива и несёт непомерную нагрузку. Это чужой груз, и он может быть разрушительным для души, поэтому я надеюсь, что со временем он станет легче, а потом и вовсе исчезнет. Да будут благословенны неустанные труды твои.       С этими словами Веда подняла руку и простёрла её над склонённой в покаянии головой навьи, и мерцающий поток золотистой пыльцы, спускаясь из её ладони, окутывал Эльгильдис. Та трепетала с закрытыми глазами и не видела этого, но разомкнула веки, когда служительница Лалады ласково приподняла её лицо за подбородок. Даже тени упрёка не было в мудрых глазах Веды, лишь бесконечная всепрощающая любовь.       — А ты — совершенно особенное приобретение не только для Яви, но и для самой Лалады, — проговорила она с пророческим сиянием в улыбающемся взгляде. — То, что тебе уготовано судьбой совершить во имя нашей богини, никто доселе не совершал. Ты пришла, дабы она воссияла во славе своей так, как ещё никогда прежде не сияла.       Навья смотрела на служительницу с горьковато-задумчивым светом в глазах.       — Мне до сих пор не верится, что эта задача возложена именно на меня. Я ведь не женщина-кошка, не дочь Лалады... Я — волк.       Веда улыбнулась.       — Для Лалады не имеет значения, кто твой внутренний зверь. Главное для неё — тот свет, который сияет в сердце. — И, пронзив навью всевидящими небесами своих глаз, добавила: — Тот, кто возлюбил богиню всем сердцем и душой — её родное дитя, а не приёмное. Ты — подлинная дочь Лалады. Не сомневайся в этом.