Сладкий антистресс

***

Эндрю никогда не был открытым человеком, никогда не проявлял своих истинных эмоций, не говорил о том, чего хотел или желал, в чем нуждался, и главное — никогда не хотел этого менять. Потому что не так уж и сильно ему чего-либо хотелось, по крайней мере не настолько, чтобы это признавать. За одним маленьким, надоедливым, официально признанным исключением. Исключением, которое ненавязчиво и раздражающе осторожно наблюдало за каждой малейшей деталью, которая только могла касаться Эндрю. Джостен считал необходимостью выяснить все, при этом не задавая лишних вопросов. Это бесило, настолько, что заставляло волноваться, но не настолько, чтобы признать поражение и приказать уйти. Чужая внимательность и скрупулезность процесса настораживала и интересовала одновременно. Он просто-напросто не был готов или даже способен принять то, что кто-то мог быть заинтересован в познании его добитого внутреннего «я» с такой силой и рвением, а потому ждал конца игры с большим нетерпением. Чтобы доказать самому себе, что это лишь больной бред и мимолетная глупость. Но вместо этого стал замечать, как быстро Нил улавливал появление лишней морщинки на всегда одинаково хмуром лице. Как окна закрывались после первых пробежавших по коже мурашек, и как плед, до недавних дней не существовавший в общаге, становился неизменным атрибутом дивана, всегда расположенный на перманентно занятой Эндрю стороне. Как легко ему удавалось оставаться совершенно одному, как только это становилось необходимо, и как быстро сталкер оказывался рядом, когда это было допустимо. У Нила на все были свои методы, и Миньярд не мог объяснить ни одного из них. Но был один особенный. Мелкий, слишком глупый, но все равно особенный. Он научился распознавать, когда мир вокруг Эндрю начинал становиться слишком тяжелым, шумным и утомляющим, научился появляться рядом достаточно быстро и вкладывать ему в руки по конфете, учтиво подобранной по разборчивым предпочтениям. Но каждый раз разной. Джостен делал это перед тем, как лечь спать, замечая Эндрю сгорбившимся над курсовой, после изнурительной тренировки, после слишком затянувшегося ворчания Кевина, перед начинающимся дождем в разгар их пешеходного похода в магазин и в момент обычного, ничем не характерного, но все равно плохого дня. Он делал это всегда, не взирая ни на какие обстоятельства. Делал это сонным в кровати, запыхавшимся после долгой пробежки, слишком сосредоточенным на игре во время ночной тренировки и злым на собственный мир между парами его очередного запарного дня. Делал это настолько часто, что заставлял привыкать, а затем и наслаждаться. Было приятно выместить раздражение на грубой ириске, переключить недовольство на ощущение сладкого шоколада во рту или усмирить пыл, перекатывая по языку кисловатый леденец. Особенно во время перепалок с Кевином. Каждый раз, когда длиннолапая выскочка открывал свой рот для очередного визга, а Эндрю нарочито приопускал брови чуть ниже обычного, на его ладони вновь и вновь ложилась новая конфета, и пусть визг Кевина становился только громче после того, как пальцы вскрывали яркую упаковку, — на этот раз эти крики приносили удовольствие. Было приятно наслаждаться шоколадом под вид жалующегося трусишку, быстро затыкаемого невозмутимым рыжим, а затем кидать в чужую сгорбленную спину фантики. Странно приятно быть уверенным в чем-то, кроме себя самого. Удивительно, но быть уверенным в НЕМ уже почти привычно. И он застает себя на этом в очередной раз, когда тренер на пару с командой высасывают из него остатки жизни во время перерыва между таймами в бессмысленной, но слишком утомляющей игре, надеясь поручить человеку с температурой лишние задачи и дать всем защитникам попробовать себя в нападении, желая заполучить разгромный счет. Когда слов и голосов вокруг становится слишком много, его голова машинально поворачивается в поисках рыжего пятна, но вместо образа он чувствует одно лишь присутствие, моментально возникшее за спиной. В руки вновь вложена конфета, а проблема с шумом решена после парочки едких слов и, видимо, излишне недовольного взгляда ледяных глаз. Он никогда не говорил о том, чего хотел и в чем нуждался, и не собирался этого менять. Потому что Нилу Джостену не нужны были слова.