«Beau soir»

«Париж, в это чистое утро понедельника. Мой дорогой граф, Пишу вам это письмо, глядя на робкий блеск февральской зари за окном. Вы ещё не почтили мой дом своим присутствием, но, уверен, прекрасно сможете представить этот вид, учитывая ваш неисчерпаемый опыт путешествий. Иней слегка серебрится на голых ветвях сада, а небо чистое, как слёзы херувима. Такая красота несколько примиряет с суровым миром, где от тебя требуется множество скучных и глупых дел. Кажется, Париж наконец вспомнил, что мы всё ещё нуждаемся в красоте, а не слякоти и бесконечной уличной суете. Впрочем, я отвлёкся. Пишу вам с предложением искренним, хотя, быть может, и не слишком оригинальным. Как вы посмотрите на то, чтобы совершить выезд в Лес в эту среду? Если не ошибаюсь, вы ещё не бывали там в этом сезоне, а меж тем это серьезное упущение! Холода придают этому месту особенную строгую очаровательность. К тому же, там располагается замечательнейший павильон с прекрасным камерным оркестром и вкуснейшими десертами. Смею заверить, что вы не пожалеете. С искренними надеждами, ваш Виктор де Лежульен.» «Париж, 1900 год, 12 февраля. Любезный барон, Ваши предложения всегда радостны и приятны для меня. Однако на сей раз я, с глубоким прискорбием, вынужден их отклонить. В среду меня уже ожидает клиент. Его гладкошёрстный воспитанник заболел и я обещался нанести визит, дабы развеять серьезную обеспокоенность хозяина. Однако, если прогулка по окраине Монмартра не пугает вас своей сомнительностью или, напротив, не навевает скуку простотой, был бы как никогда рад вашему обществу. В случае согласия буду ждать вас в пять с половиной вечера у входа в пассаж. Ваш граф Д.» Виктор разглядывал новое издание Бодлера с почти неприличным увлечением. В ярком, электрическом свете была видна каждая деталь обложки, каждая чеканная буква переплёта, загадочно переливавшаяся бронзовыми тенями. Он стоял здесь, по ощущениям, целую вечность, хотя часы на запястье насмешливо показывали лишь четверть шестого. Волнение выдёрнуло его с насиженного места в кабинете на двадцать минут раньше условленного срока и теперь он решительно не знал, чем себя занять. Идти стучаться в закрытый зоомагазин было глупостью. Граф отличался исключительной пунктуальностью. Вряд-ли он будет обрадован, если его неспешным сборам помешают. На мгновение Виктору представилось, как граф, неизменно завёрнутый в несколько слоёв парадного шёлка, задумчиво прочёсывает гребнем свои изумительно-гладкие волосы. Видение было столь изящным и привлекательным, что пришлось мотнуть головой и перейти к соседней лавке, чтобы избавиться от него. Всё выходило как-то глупо, с тяжёлым вздохом признавал он сам себе. Прогулка, на которую он возлагал большие надежды, отменилась. Мало того, погода, сумрачно-мягкая с утра, стремительно портилась. Под стеклянным куполом пассажа было чётко видно, как затягивает жёлтоватые облака клубящимися свинцовыми тучами. Не оставалось сомнений, что ещё немного – и разразится ливень, а они собирались в Монмартр! Место, где и в хорошую-то погоду не слишком приятно. Виктор потерянно потянулся к карману. Ещё одна, и пожалуй главная причина его расстройства, оттягивала ткань навязчивым грузом. Мелкая вещица, которая могла изменить сегодня так много, если бы не все эти глупости. Увы, обстоятельства складывались настолько неуместно, что всё больше походили на злую шутку небес над его чувствами. Он не верил в рок, но невольные, полные смутной печали и тревог мысли заглушить не мог, и столь глубоко погрузился в них, что не сразу заметил того, кого с трепетом ожидал. Граф подошёл, по обыкновению, бесшумно. Его мягкий голос, с едва различимой смешинкой, раздался совсем близко: – Ах, дорогой барон, вы уже здесь. Вижу, вы пришли раньше. – однако, стоило Виктору повернуться, игривая улыбка тут же стёрлась с его губ. – Что с вами, друг мой? На вас лица нет. Как описать чувство, от которого он на мгновение лишился дара речи? Граф был прекрасен. Плотный меховой плащ закрывал его с головы до ног, оставляя видимыми лишь мыски изящных кожаных туфель и фарфоровую бледность лица, ещё больше оттенённую чернотой лоснящегося меха. Он был готов смотреть на него бесконечно. Без слов. Просто читая в уголках чужих губ и глубине тёмных глаз древнее и несказанное, что-то больше языка и таинственней музыки. Мучившие сердце тревоги отступили, потому что граф был рядом. Живой, из плоти и крови. И смотрел он на него с искренним беспокойством. – Если вы передумали… – Нет, что вы, граф! Я просто очень рад вас видеть. – он отмер наконец. Поклонился, приподняв цилиндр: – Мысли увели меня очень далеко от реальности. – Будьте осторожны с такими прогулками, барон. – граф, кажется, расслабился, но всё равно цепко пробежался по нему взглядом. – Пути собственного сознания куда опаснее места, в которое мы с вами направляемся. Улица встретила их ледяным дождём, который хлёстко кидали в лицо сильные порывы ветра и тяжёлым свинцовым сумраком, превращавшим вечер в нечто иллюзорно-декаданское. – Монмартр, «Проворный кролик». – почти мгновенно поймав фиакр, продиктовал граф кучеру с испитым, красноватым лицом. Виктор подал руку графу, помогая взобраться по скользким от дождя ступеням. Чужая ладонь была тонкой и тёплой на ощупь. Это вынужденное прикосновение отозвалось мягким, искрящимся покалыванием, не смотря на перчатки. Виктор сторого призвал себя к спокойствию и, резво забравшись внутрь, с силой захлопнул дверцу. Тесное пространство фиакра пахло сырым сеном, пылью и лошадиным потом. Устроившись рядом с графом на потёртом сиденье, Виктор бодро отстучал тростью три удара по передней стенке. Дрогнув, они тронулись. Глядя, на неспешно проплывающие огни центра, Виктор позволил проявить вновь ожившее при их встрече любопытство: – И всё же, почему именно Монмартр? Почему бы этому господину не нанести вам визит самому? – Дорогой мой барон, вам ли не знать, как причудливо порой поворачивается жизнь. Родные места внезапно становятся чужими, а старый враг принимает с утешающими объятиями и становится защитником. – Звучит так, будто у него серьезные проблемы с кепи. – Это было бы слишком куртуазно для вашего покорного слуги. – граф чуть улыбнулся. – Всё гораздо прозаичнее. Главная причина для меня – не тревожить больное животное. По описанию там что-то серьезное, так что подобное путешествие может стать для него фатальным. – Как бы наша с вами прогулка не стала таковой. – наполовину в шутку, наполовину всерьез отметил Виктор. И действительно. Ветер крепчал с каждой секундой. Дождь с усердием барабанил по крыше, создавая причудливый, сбитый ритм. Казалось, они не едут, а плывут по каменной мостовой, так сильно раскачивалось пространство кабинки. – Не переживайте, вряд-ли мы повторим судьбу Орифии. Просто ветрам свойственно в какой-то момент проявлять характер. – мягко ответил граф. Скрип и завывания ветра в щелях повозки делали его слова почти зловещими. – Думаете, подобное так просто утихнет? – с сомнением спросил Виктор, вглядываясь в узкое, запотевшее окно. Будто желая опровергнуть столь возмутительное заявление, ветер тут же, с яростным грохотом обрушил круглый столик какого-то уличного кафе. Мраморная поверхность фаталично раскололась при соприкосновении с асфальтом, сорванная белая скатерть птицей взмыла в небо. Что делал выскочивший из дверей официант, в развевающемся переднике и с круглыми от ужаса глазами, он уже не увидел. – Разве я сказал что-то подобное? – наигранно удивился граф. Оказывается, он тоже с интересом следил за внезапно развернувшейся сценой. Барон понял это, когда, обернувшись, увидел чужое лицо в почти неприличной близости. Непослушное сердце мгновенно подскочило к горлу. Однако разум уцепился за странную деталь. Чужие глаза блестели гладким, нечитаемым блеском, больше всего похожим на хитрость, которого Виктор никогда ещё не видел у графа. – Как вам картина? Почти Лаокоон, только вместо змей скатерть – это звучало слишком иронично для шутки, будто граф имел ввиду что-то ещё, но Виктор не мог нащупать подтекст. – А ветра… ветра просто решили поиграть. – Боюсь представить, к чему приведут их игры. – не найдя что ответить на это, в сущности безвинное, но отчего-то тревожное замечание пробормотал барон. – Думаю, они будут слишком далеко в этот момент, чтобы с них можно было что-то спросить. – граф откинулся на своё место, разрывая смущающую дистанцию и Виктор понял, что почти не дышал. Бульвар Монмартра превратился для экипажа в полосу препятствий. Повозка задвигалась резкими рывками. Не ожидавший этого граф дернулся вперёд и Виктор едва успел подхватить его под локоть, помогая обрести равновесие. На мгновение они вновь оказались так близко, что он явственно почувствовал сладкий, глухой аромат чужих волос. Теперь снаружи явственно слышалось испуганное ржание лошадей, отказывавшихся идти против ветра. Очередной взмах невидимой руки грубо сорвал плакат с премьерой «Орлёнка», и нежное лицо Сары Бернар закрутило, увлекая под грязное небо. – Кажется, завтра на тумбах не останется ни одного объявления. – громко проговорил барон. Растущий с каждой секундой шум уже заставлял повышать голос. Граф только улыбнулся. Предыдущая встряска не произвела на него ровно никакого впечатления. Он казался абсолютно безмятежным, будто и не ехал куда-то к зелёному дьяволу, с вполне реальной перспективой застрять в каком-нибудь переулке. Виктор поймал себя на странном чувстве, чем-то похожим на нежное уважение к этому ревностному до своего дела и слова безумцу. Они больше не говорили. Ветер начинал гасить фонари и улица быстро погружалась в мерцающий неровными всполохами мрак. При подъеме по улице Сакре-Кёр Виктору на долю мгновения стало по-настоящему страшно. Ветер на склоне задул с такой силой, что карету практически прижало к стенам домов. Сквозь вой ветра отчётливо слышался металлический грохот – железные листы срывало с крыши недостроенного собора с издевательской лёгкостью. На улице Соль повозка остановилась. – Всё, господа! – проорал кучер, перевешиваясь с козел. – Дальше только к дьяволу в пекло! Лошади не вытянут, вода несет камни прямо под колеса! Промокший до нитки, злой и испуганный, он, казалось, готов был на смерть стоять на своём решении. Глядя на узкую, почти лишённую света улочку впереди, на стекающую по чужим грязным волосам ледяную воду, на дрожащих от страха лошадей, Виктор только покачал головой, выбрался из повозки, и, впихнув в грубую, окоченевшую ладонь серебряный экю, помог спуститься графу. – Клянусь, если нас смоет водой, это будет самый нелепый некролог в истории Парижа. – выдохнул он, морщась от летящих в лицо капель. – Крепитесь, дорогой барон. Осталось пройти не больше трёхсот метров. Не стоит доставлять высшим кругам удовольствие упражняться в каламбурах над нашими некрологами. – с усмешкой похлопал его по поддерживавшей руке граф. Виктор фыркнул, не сдержавшись, чувствуя, как вновь трепетно дрогнуло сердце. Дальше зашагали пешком. Погода окончательно сошла с ума. Это был не дождь – стена воды, от которой не укрыться, не ветер, а ураганные порывы, сносящие с ног. Его резко дёрнули в сторону. Внушительный кусок черепицы пронёсся в паре жалких сантиметров от его лица, разбившись об асфальт. Виктор почувствовал, как тело пробирает дрожь совсем иного толка. Не от холода, а от ледяного ужаса того, кому чудом удалось избежать чего-то мучительного. Он открыл было рот, чтобы поблагодарить, но ревущий ветер высушил слова на языке. – Быстрее. – едва слышно за пеленой дождя бросил граф. Полы его мантии хлопали, как крылья чудно́й гигантской птицы. Он двигался легко и собранно, преодолевая сопротивление природы так естественно, что оставалось только пораженно выдыхать и стараться не отставать. Увы, мягкая кожа его ботинок не была предназначена для таких прогулок и буквально утопала в размытой белёсой грязи, замедляя шаг. Высокий подъём улицы казался невыносимо, мучительно долгим. Сопровождением к их чавкающим шагам служила буря, бешено воющая в узких промежутках домов, одурело хлопающая ставнями с вывесками и подкидывающая в воздух многообразный, лёгкий для своей ураганной силы сор. Когда из-под пелены дождя и тьмы выступил крохотный, розовый домик с плотно закрытыми зелёными ставнями, они оба промокли до последней нитки. Старая дверь натужно заскрипела, впуская нежданных гостей. Их окутало душным теплом, смешанным с запахами дровяного дыма, табака и дешёвого вина. – Клянусь честью, мне ещё не доводилось принимать душ под открытым небом! – воскликнул Виктор, зачёсывая мокрые волосы. – Надеюсь здесь есть лишнее ведро для воды, что с нас натечёт. – Думаю, нам нужно что-то горячее воды, дорогой барон. – граф легко откинул капюшон. Его волосы тоже потяжелели от воды и липли к бледным щекам черными змеями. Барон с трудом сорвал будто прилипшее к телу пальто. С тёмного сукна лило в три ручья. Граф тоже снял свой плащ. Шёлк его одежд промок и наверняка немало весил, но для него это, казалось, не имело значения. С удивительным для своего положения изяществом он оправил влажную ткань, поднимая взгляд и пристально оглядывая обстановку: столы и лавки из тёмного «монастырского» дерева, скудный свет газовых ламп в абажурах, камин, барная стойка, множество картин на стенах, фортепиано и абсолютно неожиданное распятие в углу. Людей было совсем немного. Несколько женщин, тройка разновозрастных мужчин и пара молодых людей, похожих на студентов. Первым отмер большой человек, с густой белой бородой. Похожий на Моисея, пустившегося вместо пророчеств в пиратский разбой, он рассмеялся грубоватым смехом, полном живого изумления: – Черти меня подери, если я когда-нибудь видел что-то подобное! Вы будто решили переплыть Сену при полном параде, господа. В такую погоду и шавка из будки не вылезет, что ж вас завело в нашу конуру? – Есть вещи более важные, чем сохранность платья. – невозмутимо откликнулся граф. – Однако мы будем крайне признательны, если вы поможете нам просушиться и согреть озябшие конечности. – Отчего бы и не помочь? Мы, конечно, люди простые, но и у нас найдется, чем прогреть глотку. Жена! – пробасил он повернув голову. – Прими у этих залётных господ вещи. Печально повертев в руках блин, недавно бывший превосходным цилиндром, барон со вздохом передал вещи подошедшей женщине с простым, открытым лицом и крепкими рабочими руками. Люди смотрели на них с изумлением, насмешкой и настороженностью одновременно. Слышались обрывистые шепотки: – Неужели шёлк? – Пресвятая Мадонна, это же целое состояние! – Как принц из сказки.. – Я его знаю!… пассаж… Парлёр рассказывал.. Граф, не обращая никакого внимания, уверенно прошёл вглубь помещения и легко тронул за плечо распластавшегося на столе, спящего мужчину. – А? Что случилось!? – резко подорвался незнакомец. Его сиплый голос и измученные глаза были совсем не пьяными, а лишь безумно усталыми, как у тяжело больного. Казалось, он поразился их появлению куда больше всех здешних посетителей: – Граф? Вы!? Я, я д-думал… В–вы… Он поднялся с места, потянувшись снять отсутствующую шапку. Опомнился, смутился. Попытался было поклониться, но длинный, неряшливый рукав его куртки задел стакан (к счастию, пустой) и тот с грохотом опрокинулся. Окончательно смешавшись, он замер, уставившись на свои желтоватые руки. Выглядел он при этом настолько искренне потерянным, что Виктору стало до боли жаль этого странного, почти нелепого и очень несчастного человека. – Разумеется, Гекто́р. Я ведь обещал. – граф преспокойно сел напротив. Его промокший, тёмный шёлк, блестел в скудном освещении бычьей кровью: – Покажите вашего маленького друга, будьте добры. – Да-да, конечно! – Гектор торопливо наклонился, осторожно подняв со скамейки нечто, завёрнутое в выцветший шарф. Граф бережно принял свёрток, игнорируя дрожь чужих рук. – Дорогой барон, будьте любезны, посветите мне. – он неопределённо кивнул в сторону керосиновой лампы, стоявшей на соседнем столе. Подцепив латунную ручку, Виктор без лишних возражений встал за плечом графа. Желтое пламя ложилось неровными пятнами и он не сразу понял, что шерстяной комок на коленях графа – собака, и что странная, пятнистая шерсть не имеет ничего общего с причудливой игрой света. Когда комочек зашевелился и показались большие, влажные глаза, сердце Виктора сжалось от сострадания. На прозрачно-голубой радужке правого глаза несчастной крохи неровным, чернильным пятном разлился зрачок. Не нужно было иметь большие познания в селекции, чтобы понять, что тот, кто вывел её – породил больную и несчастную жизнь. Граф мягко протянул раскрытую ладонь к розовому носу. Собака медлила. Но вот, принюхавшись с мгновение, робко лизнула его пальцы и, будто узнав старого знакомого, ткнулась носом во влажный рукав, жалобно заскулив. Она была совсем маленькой – не больше полугода от роду. С трогательно-беззащитными, полуслепыми глазами и болезненно-розовым ртом. С пыльной, мокрой шерстью, по которой асимметрично расползались редкие серые и бледно-черные пятна. С неровным, поверхностным дыханием и открытым, обнажённым до предела доверием. Граф привычным жестом засучил рукава и полностью сосредоточился на несчастном животном: аккуратно прощупал дрожащее тельце, оттянул веко, взглянув на кривой зрачок, обнажил неровные желтоватые клыки. С особенным вниманием коснулся белого меха на животе. Казалось, он не просто прислушивался к скулящим вздохам, а усердно внимал им, как заботливый врач жалобам пациента. Виктор кинул взгляд на Гектора. Его сгорбленная фигура, с безотчётным волнением следящая за чужими действиями, трогала своей неприкрытой искренностью. Не могла не тронуть. Он был чем-то неуловимо похож на свою подопечную. Может этой неясной, зажатой миниатюрностью, может скрытой дрожью усталости, а быть может доверчивым, полным боли взглядом. Виктор ещё раз окинул взглядом всю картину: граф, начавший что-то тихо выговаривать собаке на, кажется, швейцарском (языке её родины?), сама собака, тревожно коротко дышащая и мнущий край куртки Гектор. Что-то зудело на краю сознания. Какое-то навязчивое воспоминание, которое не удавалось ухватить. – Что с ней, граф? – не выдержав, наконец, напряжения, спросил Гектор. Граф продолжал задумчиво водить пальцами по гладкой шерсти. Будто решал что-то важное. Приценивался. – Болезнь сильно пустила корни в её тело... Не переживайте. – заметив, как побледнел Гектор, успокаивающе добавил он. – Я предполагал подобное. Вы верно сделали, что обратились ко мне напрямую. Думаю, у меня есть средство, которое излечит её. Откуда именно он достал небольшой кошель – Виктор не заметил. Плотный, тёмно-синий шёлк мелькнул парой летящих журавлей, пока граф распускал завязки с нефритовыми бусинами. Найдя то, что искал, он аккуратно выложил на столешницу вытянутый футляр с разобранным шприцом и белую керамическую баночку без надписи. Профессионально быстро собирая шприц, граф кивнул замершему Гектору: – Подержите леди, будьте добры. Лекарство должно попасть в её организм до последней капли. Судорожно кивнув, Гектор склонился к собаке, аккуратно прижав её тельце к столешнице и подняв мордочку: – Тише-тише, Снежок, милая. Сейчас тебе дадут лекарство и станет легче. – выговаривал он, напряжённо следя за действиями графа. Когда, с глухим звуком вытащив пробку, граф набрал в шприц прозрачную жидкость, Гектор зажмурился, отворачивая голову. Кажется, его потряхивало. Собака же спокойно позволила графу вставить иглу меж зубов. Лишь сдавленно фыркнула, глотая последние миллилитры лекарства. – Ну вот и всё. Молодец. – граф ласково почесал белую макушку. – Она… она поправится? – Сядьте в тепле, Гектор, и дождитесь следующего дня. Если она переживёт эту ночь, то проживет столько же, сколько и вы. И, вот ещё что, пожалуй. – он достал из рукава сложенный шёлковый платок и неторопливо обвязал им туловище Снежка. – Как я могу отблагодарить вас, граф? – Бросьте эти глупости, Гектор. Я пришёл сюда ради спасения, а не получать долговую расписку. Гектор, кажется, хотел возразить, но столкнулся взглядом с графом. Поклонился, ничего не говоря. И, подхватив свою любимицу, пошёл прочь. Глядя на его спину, Виктора вдруг осенило: – Это же..! – Дорогой барон, – перебил его граф, – думаю, нам тоже стоит просушиться у огня. Он повернул к нему голову и в тёмных глазах явственно виделось предупреждение. Виктор прикусил язык. Он понял наконец, что за человек сидел перед ними всё это время. Понял, почему он выглядел так забито и почему граф называл его исключительно по имени. Гектор Ла Дамель, бастард члена министерства финансов от интрижки с оперной актрисой. Вел успешные финансовые дела, пока удача не отвернулась от него и он не обанкротился. Помнится, где-то пару месяцев назад в «Le Charivari» публиковали довольно едкую статью на тему того, что порченной крови не следует лезть в столь тонкие вещи, как финансовые стратегии. Виктор проследил, как Гектор подошёл к хозяину и, тихо переговорив о чём-то, поднялся по скрипучей лестнице за барной стойкой. Сейчас невозможно было угадать в нём финансового магната. Потрёпанный и трепетно прижимающий к груди собаку, он походил скорее на непутёвого пастуха, уставшего после ночного выгона. Они подошли к самому близкому к камину столу. Сели. Ткань всё ещё неприятно липла к телу и жар поленьев отозвался в теле приятной дрожью. Граф достал из рукава гребень и стал неторопливо причёсываться. Точёные зубцы послушно пропускали волосы, влажно отливавшие ночной тьмой в отсветах огня. Это было до того похоже на его мимолетную фантазию в пассаже, что к щекам прилил жар и Виктор отвернулся, уставившись на трещащие поленья с таким интересом, будто впервые их видел. Успев два раза пересчитать камни, из которых был сложен камин и справиться со смущением, он уж, было, хотел обратиться к графу, но тот его опередил. Отметил будто невзначай, неторопливо убирая гребень: – Вижу, вы задаётесь множеством вопросов. – Уж простите, граф, – Виктор с невольной улыбкой покачал головой, – но как вам удается притягивать к себе такие сенсационные истории? Я ведь вспомнил: «Гектор Ла Дамель в старании доказать, что он сын своего отца, оставил страну с таким же дефицитом, как его папаша – государственную казну». Граф ответил не сразу. Разгладил в очередной раз шёлк на коленях, перевёл взгляд на огонь: – Это не слишком весёлая история. – начал он наконец. – Гектор пришёл ко мне ранним утром, когда свежие газеты ещё не раструбили его позор по всему Парижу. Он был полностью потерян и не слишком понимал, куда и зачем идёт. Было ли это счастливой случайностью или нет – решайте сами, но на тот момент я уже около месяца выхаживал новорожденного щенка, оттого вставал раньше и, заслышав стук, впустил этого человека. Он вновь замолчал. Изменчивое мерцание огня и кровавые одеяния делали его похожим на демонический, судьбоносный мираж: – Не в моих правилах разглашать то, что было сказано в стенах магазина, но… Гектор нашел в этом больном щенке что-то удивительно близкое своему духу. И я решился отдать его. За спиной этого человека явственно маячил призрак моста Искусств, а потому я нашёл, что забота о ком-то более хрупком и несчастном задержит его. И, как видите. – он слегка кивнул в сторону лестницы. – Но вы сказали, что Снежку надо дожить до рассвета. Неужели есть шанс, что она погибнет? Граф поднял на него взгляд, бликующий красноватыми искрами. Он ответил медленно, придавая неподъемный вес каждому слову: – А это, дорогой барон, испытание для них обоих. Если он всё же хочет жить, ему надо найти силы бороться за своё счастье. И в первую очередь победить самого себя. Только от его воли зависит исход сегодняшней ночи. Виктор почувствовал, как по телу пробежал холод, столь не уместный у жарко растопленного камина. Он открыл было рот чтобы спросить, уточнить, но их уединение нарушили. Крупная рука со стуком водрузила на стол два гранёных стакана, полных тёмно-вишнёвого напитка. Сильный запах спелой, почти черной вишни смешанной со спиртом ударил в ноздри. Тот самый белобородый здоровяк – хозяин заведения, добродушно подмигнул графу: – За счёт заведения, от папаши Фреде. Не часто к нам залетают такие дивные птицы. И уж больно вы понравились Сатане. – он кивнул на своё плечо, где с царским видом обосновался настоящий чёрный ворон. – А вот вы, барон, – пробасил он, повернув голову, – платите за обоих. – Вот так шутка. Мне кажется, или в этом есть лёгкая дискриминация? – риторически вопросил Виктор, с улыбкой потянувшись к карману. Простая, грубая речь развеяла ту мистическую, судьбоносную тяжесть сказанных графом слов. Но даже отдав тяжёлую монету хитрому «папаше Фреде» и пригубив ликёр, который мигом обволок горло тягучей сладостю, Виктор не смог перестать думать о последних словах: «Только от его воли зависит исход сегодняшней ночи». Граф тоже аккуратно отпил глоток: – Сладко – оценил он, с ноткой довольства. Губы его окрасились во влажный вишнёвый цвет и соблазнительно блестели. Виктор не нашёл в себе сил отвернуться. – Ну что, барон, – граф отставил стакан и посмотрел на него. Глаза его лучились неподдельной игривой хитростью: – не пожалели, что пошли со мной? – С вами, граф, хоть на край света. – неожиданно для самого себя признался он, залюбовавшись этим взглядом. Граф, кажется, вздрогнул. Хотел было что-то сказать, но тут, абсолютно неожиданно, рядом раздалось громкое, протяжное фырканье и прямо над ухом Виктора возникла вытянутая, мохнатая морда, с бесконечно длинными ушами. Осёл! Самый настоящий осёл! Виктор оторопело смотрел на него, пока осёл умильно глядел в ответ. Наконец, видимо решив, что его намёк не понят, он с сопением ткнулся мохнатым носом в край гранёного стакана, едва не опрокинув тот на графа. В печальных глазах читалось ускоряющее: «Что же такое делается? Неужели же вы, такие богатые месье, и не угостите несчастного осла хотя бы каплей?». – Лоло, старый пройдоха! – захохотал Фреде, не отрываясь от настройки гитары, – Не приставай к господам, они не привыкли к такой компании! Ей, барон, дайте ему кусочек сахара, иначе он не отвяжется от вас до рассвета! Интимность момента разлетелась вдребезги, под аккомпанемент жующего Лоло. Граф рассмеялся – почти беззвучно, прикрывая рукавом рот: – Боюсь, дорогой барон, «на край света» придётся взять и это чудо. – ответил он, и взгляд его смягчился, как всегда происходило при виде животных и его смущения. – Ну, я не прочь такого смышленого компаньона. Лишь бы он не сжевал моё пальто. – рассмеялся Виктор, почесав затылок явно довольного подачкой ослика. Со стороны громко и выразительно прокашлялись. Папаша Фреде, сидящий под распятием и наконец настроивший гитару, многозначительно обвёл всех взглядом. – Эй, Жак! – крикнул он в сторону студентов, – Доставай свою пиликалку, подыграешь старику! От группы мгновенно отделился юноша. Тонкий, как тростинка, с гигантскими серыми глазами и в поношенном жилете, этот Жак был идеальным воплощением образа “голодного творца”. С неожиданной для своей комплекции лихостью он подхватил с лавки чехол и высвободил скрипку. Фреде одобрительно хмыкнул. Его сильные пальцы ударили по струнам и по залу понеслась бодрая мелодия, идущая вразрез со всей сумрачной атмосферой этого места. Папаша Фреде запел и все в миг оживились, присоединяясь к песне своими неровными голосами, стуча ритм по исцарапанным столам: «В тюрьмах Нанта томится узник. Никто к нему не ходит, кроме дочери тюремщика. Она приносит ему пить, пить и есть. – В городе говорят, – шепчет она, – что вас повесят...» – Хорошая песня. – Виктор улыбнулся, отпивая ещё один глоток из стакана. – Няня порой напевала её мне в детстве. Думаю, с тех пор я полюбил сказки с хорошим концом. – Я слышал её когда-то. – неопределённо отозвался граф, следя за бродящим между столов Лоло. – Знаете… со всей это мрачностью – барон обвёл рукой тусклые лампы и ставни, за которыми билась буря, – навевает грустную параллель с сегодняшним праздником. Вы ведь слышали легенду о святом Валентине? – Увы. Я плохо осведомлён о подобных праздниках. – Тогда я вам расскажу! – обрадовался Виктор. Устроившись поудобнее на лавке, он начал неторопливый рассказ: – Святой Валентин был не просто добрым священником. Он был мятежником. Правящий в те времена император Клавдий посчитал, что любовь ослабляет воинский дух, а нежное сердце уязвимо и открыто для врага. Валентин ослушался его приказа и тайно венчал влюбленных. Он совершал таинство во мраке ночи и дарил влюбленным цветы из своего сада, пахнущие так же сладко, как этот ликёр. Он приподнял стакан в подтверждение: – Когда его поймали и бросили в темницу, он явил последнее чудо своей веры и любви – вернул зрение дочери тюремщика, а перед самой смертью – отправил ей прощальное письмо, подписав его «Твой Валентин». – Подарил ей зрение, чтобы она увидела, как он всходит на эшафот, – граф горько усмехнулся – какая жестокая сделка. Вам не кажется, дорогой барон, что иногда оставить человека слепым – более милосердно? – Думают, он слишком любил её для этого. – серьёзно ответил Виктор. – Мрак был привычным для неё, потому что она не знала света. Валентин же осмелился подарить ей целый мир. Мне кажется, это бесценный подарок. Привычка, граф, никак не может равняться со счастьем, даже если она безопасна и не приносит страданий. – Хотите сказать, дорогой мой друг, что предпочли бы прозреть, даже если бы это значило увидеть эшафот? – неожиданно нервно сцепив руки, спросил граф. – Да. – твёрдо ответил Виктор. Граф глядел в ответ лишь несколько секунд, а затем резко отвёл взгляд. Вновь подошедший Лоло, громко фыркнув, ткнулся в его плечо: – Вы только поглядите на этого обжору! – с улыбкой выдохнул он, доставая ещё один кусочек сахара. – Вот уж кому точно нет дела до святых и палачей. Только сахар, верно? Порой мне думается, что это и есть высшая мудрость. Только легкая дрожь в руках выдавала, что граф совсем не беззаботен. Виктор решил не указывать на это. Жак громко застучал раскрытой ладонью по столу, призывая оживившихся людей к молчанию. На секунду воцарилась мёртвая тишина, в которой мгновенно родилась новая музыка. Но теперь это была сумрачная, глухая мелодия, с жалобными скрипичным напевами. Папаша Фреде запел и вновь случилось удивительное. Все эти разномастные, разобщенные бурей люди будто повторно ожили. Подвигались ближе к Фреде и тоже запевали, вплетаясь в повествование старинной баллады. Голоса их – трещащие, мелодичные, высокие и низкие превращались в своей стройной нескладности во что-то такое же вечное, как шум моря, прекрасное, как пение множества птиц и тоскливое, как вой ветра: «Бить в барабан велел король, Всех дам собрать решил он, И в тот же миг одна из них Сердце его пленила. – Узнай, маркиз, кто дама та, Мне окажи услугу. Маркиз, бледнея, прошептал: – Сир, то моя супруга. – Хватит, маркиз, тебе владеть Женой такой красивой! Тебе, конечно, не суметь Сделать ее счастливой! – О сир, не будь вы королем, Как бы я мстил, о боже! Но вы король, и я во всем Повиноваться должен.. – Полно, маркиз, ты не сердись! Жертву твою большую Я возмещу тебе, маркиз: Маршальский жезл дарую. – Прощай, любовь! Мечта, прощай! Ждет нас надежд крушенье. Увы, теперь у короля Будешь ты в услуженье. Был королевой дан приказ Сделать букет из лилий. Запах тех лилий в тот же час Принес маркизе гибель.» Последний скрипичный отзвук затих и вновь стало слышно, как заунывно ревёт ветер и хлещет дождь там, снаружи кабаре. – Ах, черт с вами! – вдруг рявкнул Фреде, тряхнув косматой головой. – Всем по рюмке абсента! Успевший собраться вокруг него кружок взорвался радостными воплями и улюлюканьем. Виктор смотрел на этих людей, на то, как свободно они рассаживаются по лавкам с новыми рюмками и вновь что-то неясное шевелилось в его душе. От вида ли, или от всё ещё звучащих в его душе звуков баллады – он не знал. – Вы вновь задумчивы, барон. – Песни о долге, который противоречит любви последнее время задевают меня излишне сильно, граф. – губы его против воли поднялись в невесёлой улыбке, – Однако, признаться, я сражён. В первый раз находясь в подобном месте я, знаете ли… не думал, что мне так понравится. Но здесь всё как-то… живо. Вон тот студент, например. Жак. – он махнул рукой, – Взгляните. Он явно влюблён в девушку, которая только что осушила рюмку одним махом. А вон тот немолодой мужчина, с которым говорит Фреде? Посмотрите, как они просто, душевно близки! Такого не встретишь в наших салонах, где любой взгляд и жест перетрут в обсуждениях в пыль, сразу после твоего ухода. Во всей этой суете я стал забывать, как звучит сердечная искренность. Он замолчал, глядя на своё дрожащее отражение в недопитом стакане. Полутьма делала ликёр похожим на кровь. – Вы подарили мне удивительный мир, граф. Я.. не знаю, чем заслужил такой дар. Он неуверенно поднял взгляд. Граф смотрел на него. Безмолвный и неподвижный, как древний идол. Виктор почувствовал себя совсем маленьким под этим суровым взглядом. Суровым не потому, что он его осуждал, а потому что проникал куда-то глубже лица. Забирался в те уголки о которых и сам Виктор уже давно забыл. Это было странно, почти страшно. Сидеть неподвижно и чувствовать, как чужой взгляд давит стенки твоей души, проверяя их на прочность. Где-то там, далеко, что-то разбилось. Кто-то заругался, другой подхватил. Но всё это было неважно. – Люси, хватит лакать своё пойло! Спой нам что-нибудь! – Может тебе ещё и канкан станцевать, папаша? – По заднице получишь, мелочь. А ну-ка вперёд, к инструменту, или до утра воду пить будешь. Жак, подыграй ей. Ни шаги, ни ропот, ни скрип поднимаемой крышки не долетели до этого внезапного безмолвия. Только трепетная, лёгкая музыка волной коснулась их ушей. Только она одна проникла в тесный до онемения мир, в который погрузил их разговор без слов и знаков. Чистый, светлый голос расцвел в музыкальных переливах. «Lorsque au soleil couchant les rivières sont roses Et qu'un tiède frisson court sur les champs de blé, Un conseil d'être heureux semble sortir des choses Et monter vers le cœur troublé…» Естественный вдох певицы совпал с судорожным вздохом Виктора. Он вдруг, без всякого объяснения почувствовал, что если сейчас не преодолеет себя, не заставит признаться, не откроется сам до последней капли – то всё закончится. Он не до конца понимал, что значит это всё. Но там точно были чужие, блестящие далёкими звёздами глаза и этого было достаточно, чтобы негнущиеся пальцы потянулись к карману. «Un conseil de goûter le charme d'être au monde Cependant qu'on est jeune et que le soir est beau, Car nous nous en allons, comme s'en va cette onde…» Голос стих, сраженный собственным кульминационным подъёмом. Виктор бесшумно поставил перед графом маленькую бонбоньерку, завёрнутую в платок. «Elle à la mer...» Пауза. Казалось, в черных глазах отразилась буря. Тонкие пальцы коснулись треугольника запечатанного письма, лежащего поверх подарка. Мерно, почти безжизненно протянулось последнее: «...nous au tombeau.» В тающих отзвуках музыки губы графа едва-едва коснулись края пергамента в невинном поцелуе. Он неотрывно смотрел ему в глаза. Виктор будто оглох. Тело онемело, только слышались гулкие удары сердца в ушах. Он не осознавал ни аплодисментов, ни проходящих мимо людей. Только то, что его письмо убрали за отворот ханьфу, поместив ровно напротив сердца. Это было больше, чем словесное обещание. Не имело теперь значения, когда письмо прочитают и уж тем более, когда придёт ответ. Он уже был дан. И в чужих глазах сейчас была только надёжная, тихая нежность, мягче лебединого пуха...