КЛЕТКА ИЗ КОСТЕЙ И МЯСА. АНАТОМИЯ РАЗРУШЕНИЯ.

Я не собирался влюбляться. Любовь — это дефект, скулёж слабых. Я никогда не был слабым. Но когда я увидел его после войны — выпотрошенного, с глазами, в которых застыла гарь погребальных костров, — я почувствовал не жалость. Я почувствовал голод. ​Гарри Поттер. «Мальчик-Который-Выжил», ставший мужчиной, который не знает, зачем проснулся. Он был как открытая рана. — Ты сдыхаешь от их благодарности, — прошептал я ему в затылок, позволяя кончикам пальцев легко коснуться его шеи. Он вздрогнул, но не отошёл. Ему нужен был не герой, не символ. Ему нужен был хозяин, который снимет с него груз выбора. Я просто протянул руку и сомкнул пальцы на его загривке. Это было не спасение. Это была приватизация. Он был так... податлив. Мой мир после войны был похож на битое стекло. Каждый осколок — напоминание о том, что я должен быть сильным, улыбаться, благодарить. Но я чувствовал себя пустым. Отвратительно пустым. Когда он подошёл, его голос был бальзамом. Он не требовал ничего, он просто… видел меня. Видел усталость, которую другие называли скромностью. Видел раны, которые они засыпали цветами. Он был другим. Он был спасением. Дом у Чёрного озера стал нашей камерой. Старый, пропитанный плесенью и шёпотом мертвецов. Он сам выбрал его, как ему казалось. — В Лондоне тебя разорвут на части, — внушал я ему, втирая мазь в его старые шрамы, нажимая чуть сильнее, чем нужно, до белых пятен перед его глазами. — Только здесь ты в безопасности. Только со мной. Я методично отрезал нити. Письма от Грейнджер «терялись» в камине. Его сова «случайно» улетела и не вернулась, хотя на самом деле я сломал ей шею и бросил в озеро. — Они забыли о тебе, Гарри, — говорил я, наблюдая, как он сворачивается калачиком на холодном полу. — Ты нужен им только когда течёт кровь. А мне… мне ты нужен любым. Ложь — самое острое лезвие. Она входит глубоко и не оставляет следов на коже. Только внутри. Сомнение – моё любимое заклинание. Письма перестали приходить. Сначала я паниковал, но Том так спокойно объяснял, что мои друзья устали, что я им больше не нужен. Что я слишком сложный. И я верил. Почему нет? Он единственный, кто был рядом. Он единственный, кто видел меня настоящего. А я ведь и правда был утомительным. Я стал меньше писать, меньше вспоминать. Его правда стала моей. Тишина дома у Чёрного озера перестала давить, она стала… единственной реальностью. Мои воспоминания начали тускнеть, как старые фотографии. Гермиона ворвалась, когда я меньше всего её ждал. Её глаза метали молнии, когда она смотрела на меня. — Где он?! — кричала она, пытаясь прорваться сквозь мои щиты. Я улыбнулся — медленно, хищно. — Он не хочет тебя видеть. Он боится, что ты снова потащишь его на амбразуру. Он нестабилен, Гермиона. Ему нужен покой. Она смотрела слишком пронзительно. Это меня раздражало. ​Когда она ушла, я нашёл Гарри в спальне. Он дрожал. — Она сказала, что ты сошёл с ума, — солгал я, прижимая его к стене. Моё колено упёрлось ему между бёдер, лишая возможности вздохнуть. — Она хочет запереть тебя в Мунго. Ты ведь веришь мне, а не этой суке? Я сжал его челюсть так, что зубы клацнули. Его страх был на вкус как металл. Он кивнул, глотая слёзы. В тот вечер он извинялся, стоя на коленях, за то, что у него есть друзья. Я лишь погладил его по голове, как послушного пса. Он был так... благодарен. Гермиона… Её слова звенели в голове. Том сказал, что она злится, что я слаб. Что она хочет вернуть «героя». Моё тело горело от стыда. Я подвёл его. Подвёл Тома. Он так много делает для меня, а я даже не могу быть достаточно сильным, чтобы не вызывать чужого осуждения. Я чувствовал, как вина наливается тяжестью в груди. Он прав. Я сам его довёл до этого. Он попытался уйти в полнолуние. Собрал вещи, бледный, с безумным блеском в глазах. — Я больше не могу, Том. Здесь… здесь нет воздуха. Я не кричал. Я просто перехватил его у двери. Пальцы впились в его запястье с хрустом — я хотел, чтобы кость запела под моим нажимом. — Ты никуда не пойдёшь. Ты — мой. ​Я поцеловал его — это не было проявлением страсти. Это был акт насильственного поглощения. Мой язык во рту был как захватчик, мой пот смешивался с его слезами. Когда он попытался оттолкнуть меня, я ударил его спиной о дубовую дверь. Глухой звук удара плоти о дерево отозвался во мне восторгом. — Это ты заставил меня, — выдохнул я ему в губы, пока он хрипел, пытаясь поймать каплю кислорода. — Ты сам вызвался быть моим. Теперь терпи. Утром он не мог поднять руку — на запястье расцветал иссиня-чёрный браслет из гематом. Я принёс ему чай, сдобренный зельем подчинения. Ласково перебинтовал руку. — Посмотри, что ты с нами делаешь, Гарри, — шептал я, целуя его разбитую губу. — Ты доводишь меня до этого. Если бы ты просто слушался, мне бы не пришлось причинять тебе боль. И он верил. В этом и была суть: заставить жертву саму точить нож, которым её будут резать. Синяк на запястье горел огнём. Но его слова… Его слова горели сильнее. Я сам. Я сам его довёл. Разве я не был слишком резок? Разве не слишком много требовал? Моя память стала ловушкой. Он так заботливо перевязал меня, его прикосновения были такими нежными. Может, он и правда просто сломлен? Может, если я буду лучше… если я буду послушнее… всё вернётся? Я смотрел в зеркало и видел чужака. Чужака, который почему-то вызывал у Тома боль. Это был мой Гарри. Нет. Это был его Гарри. Когда Гарри в следующий раз попытался переступить порог, я не использовал заклинаний. Магия слишком чиста для такого момента. Я повалил его на каменный пол холла. Его затылок отозвался звонким, тошнотворным стуком. ​— Ты думал, что «нет» — это дверь, которую можно закрыть? — прошипел я, вжимая ладонь в его горло так, что кадык под моими пальцами едва не хрустнул. Его ногти царапали мои предплечья, оставляя глубокие багровые борозды, но я только сильнее наслаждался этой агонией. Я схватил его за волосы и ударил лицом о край стола. Вспышка красного. Кровь из разбитого носа брызнула на мою белую рубашку, теплая и липкая. Я не просто брал его тело. Я вколачивал в него осознание того, что он — моя собственность. Без нежности. С животной, первобытной жестокостью. Каждый мой толчок отзывался в нём хрипом, каждый укус оставлял рваные раны, которые я запрещал заживлять магией. Я хотел, чтобы он гнил вместе с этим домом. Кровь – прекрасный краситель. Она так хорошо смывается с кожи, но оставляет неизгладмые следы на душе. Боль. Красная. Везде. Она текла из меня, заливала глаза, пачкала одежду. Его лицо было расплывчатым пятном над моим. Его голос… он был музыкой боли, которая наполняла меня. Он говорил о собственности. О том, что я — его. И в какой-то момент, между ударами и толчками, я почувствовал странное спокойствие. Если я его, то мне больше не нужно ничего решать. Не нужно быть героем. Не нужно быть Гарри. Только его собственностью. ​Он перестал ходить. Не потому, что я сломал ему ноги (хотя я всерьёз об этом думал), а потому, что воля вытекла из него вместе с той кровью на полу. Я запер его в подвале, где сырость съедала обои, а крысы шуршали в стенах. — Ешь, Гарри, — я подносил ложку к его распухшим губам. Он отворачивался. Тогда я просто зажимал ему нос, пока он не начинал задыхаться, и вливал варево насильно, смешивая его с его собственными слезами и желчью. — Видишь, как ты беспомощен? — я гладил его по впалым щекам, оставляя на них грязные разводы. — Гермиона мертва, Гарри. Я прислал ей твой палец. Она так кричала, прежде чем я вырвал ей язык. Это была ложь. Но для него это стало истиной. Я видел, как свет в его глазах окончательно гаснет, превращаясь в мутную, серую воду Чёрного озера. Идеальный холст. Чистый лист для моих экспериментов. Гермиона… Её имя было осколком в голове, который я пытался поймать. Палец… мой палец… Я видел её крик. Я слышал её крик. Он не мог быть выдумкой. Моё тело болело. Каждый нерв кричал. Но его слова… его слова были единственной реальностью. Гермиона мертва. Я виноват. Это я виноват в её смерти. Я виноват, что Том так зол. Я виноват во всём. Я был никем. Лишь эхом чьей-то воли. Моей воли не существовало. Я был лишь тем, что оставил от меня Том. Спустя месяцы я намеренно оставил дверь подвала открытой. Я наблюдал из тени, как он ползёт. Буквально. Его колени были стерты в кровь, ногти обломаны о камни. Он выбрался на берег озера, под холодный, безжалостный ливень. Я догнал его у самой кромки воды. — Куда ты, любовь моя? К рыбе? Я наступил ему на кисть руки, чувствуя, как мелкие кости фаланг сдаются под моим каблуком. Крик, который он издал, был самым прекрасным звуком, который я слышал в жизни. Это был крик сломленного зверя. Я потащил его обратно за лодыжку, как тушу убитого оленя. Его голова билась о корни деревьев, оставляя на них клочья волос и сукровицу. — Мир не сломает тебя, Гарри, — прошептал я, когда мы вернулись в его камеру. — Я уже это сделал. Ты — мой личный труп. И я буду играть с тобой, пока мне не надоест. Он даже не пытался сопротивляться, когда я тащил его. Полностью сломлен. Мой шедевр. Холод. Боль. Но не так, как раньше. Кисть… она хрустела. Это была его нога. Его нога на моей руке. Я полз. Я пытался бежать. Но куда? Мой мир был только здесь. Он догнал меня. И боль… она была такой же, как его прикосновения. Я вдруг понял. Он лгал. Всегда лгал. Гермиона… жива? Или я сошёл с ума? Я не знаю. Я не знаю ничего. Я хотел кричать, но из горла вырвался лишь хрип. Это был я. Но я не помнил, кто это «я». Прошли годы. В доме у Чёрного озера больше не слышно звуков, кроме скрипа инвалидного кресла и моего нежного шепота. Гарри больше не просит уйти. У него нет языка, чтобы просить. Я вырвал его, чтобы он не мог кричать мои вражеские имена. У него нет пальцев, чтобы писать. Я отрезал их, один за другим, и каждый раз его глаза наполнялись невыразимым ужасом, который я так любил. Он сидит у окна, глядя на туман. Его тело — карта моих экспериментов: шрамы, ожоги, искусно зашитые разрезы. Я сотворил из него шедевр боли, где каждый сантиметр кожи рассказывает историю моих прикосновений. ​Иногда я сажусь рядом и кладу голову ему на колени. — Ты ведь любишь меня? — спрашиваю я. Его единственное уцелевшее веко дергается. Это его единственный способ сказать «да». Потому что альтернатива — это еще одна ночь в моей «лаборатории», где я продолжаю совершенствовать своё искусство. ​Я — творец. Он — мой холст. И эта картина будет писаться вечно, слой за слоем, пока последний капиляр в его теле не лопнет от бесконечного, немого ужаса, который он уже даже не способен осознать. Он — моя живая игрушка, мой трофей, мой личный ад, который я ношу с собой в этом доме. И в его пустых глазах я вижу лишь собственное отражение. Прекрасное. Безжалостное.