Счастье любит обыденность

Когда Егор готовил для напарника праздничный стол, он думал лишь об одном. Спокойствии. В их куда-то бегущих, летящих и кусающихся буднях этого очень не хватало. Размышляя над тем, каким образом преподнести День влюбленных, Линч не нашёл ничего лучше, как провести этот вечер дома, в тишине и компании друг друга. Отключенный мобильный, закрытый от писем и комментариев ноутбук и отложенная проверка на монстра —все это он мог сделать в угоду только очень ограниченному кругу лиц. Подготовленное кино и заказанные к столу привычные ведерки крылышек—журналист показывал свою привязанность через простое внимание к чужим вкусам и привычкам. Прибранный дом и подготовленное спальное место—немое приглашение остаться рядом. Это была простая азбука, которую они с Джоном создали за время их совместной работы. И именно в ней Егор видел своё собственное счастье. Приглушив свет, щелкая зажигалкой, чтобы поджечь свечи,парень отходит на два шага назад и задумчиво усмехается самому себе. Джон наверняка оценит созданную им картину. Простенький деревянный стол с двумя большими ведрами курицы и старый потертый подсвечник на пару свечи между ними. Теплый свет колышется в полумраке комнаты. Его отблески,вместе с тенями,танцуют по царапинам на дереве, старой скатерти и с трудом начищенному медному боку. Логотип современного времени—картонные стенки в бело-красную полоску—казался очень сюреалистичным среди созданной им обстановки. Это наводит Линча на некоторые отстранённые мысли. Снег громко скрипит под ногами, а толстая подошва ботинок с шумом ударяет по доскам: Джон просто не умеет быть тихим. Поднявшись на крыльцо, парень с грохотом падает на пороге. От его тушки дерево звучно стонет, в унисон с недовольным воплем. Встрепенувшись, журналист закидывает зажигалку в карман и поспешно идет к двери. Свет в маленькой прихожей бодро загорается от одного щелчка выключателем. Стоило Егору отпереть замок и впустить в дом холодный февральский воздух, как яркие лучи шустро скачут за отбитый порог. Сумерки, уже давно сгустившиеся за окном, спокойно лежали на небольшом коврике, пока свет не шуганул их. Испуганные, они шарахаются под площадку дома, оставляют прямоугольник чистого света. Искорки от висящей без плафона лампочки весело подмигивают Егору с чужих очков. Только лицо Джона не кажется ему таким уж радостным. —Линч, блин, не мог почистить тут все перед домом нормально? Я сюда пока дошёл, снега полные сапоги набрал. Даже машину пришлось оставить где-то там, —писатель куда-то неопределенно кивает головой. Линч медленно оглядывает Джона. Куртка лёгкая, накинутая на излюбленный свитер, свисала с плеч нараспашку. Шапка-ушанка, съехавшая на бок, смешно оттопыривала в сторону своё "ухо". Штаны, пошедшие тёмными пятнами от заплыва по снегу. Все, что нужно было оберегаться в суровую зимнюю пору, было халатно выставлено прям под холодный ветер. Егор почувствовал, как ему захотелось цыкнуть на напарника, как на глупого мальчишку. —Не смотри так на меня, я из машины тепленький,—Джон понимает все по сведённым бровям. —Я вижу. Нос вон весь красный, —Линч протягивает ему руку, чтобы помочь нерадивому, но любимому партнеру встать. —Да ничего он не красный, —писатель морщится от таких слов, но благоразумно принимает руку. Как Линч и думал, ладонь была холодной, а кончики пальцев не менее красными, чем уже упомянутый нос. Парень сжимает ее покрепче, не осознанно пытаясь согреть своим теплом. Джон, как всегда, вёл себя слишком не благоразумно по отношению к себе, и за это заслуженно получает ещё один колкий взгляд. Дождавшись, когда Егор наконец-то отпустит его руку и пропустит внутрь, Джон с удовольствием заскакивает в теплую прихожую и стаскивает с ног сапоги. Он не мог выдернуть руку сам и не мог просить Егора отпустить его, поэтому пришлось потерпеть задувающий под куртку ветер. Не мог не потому, что ему это нравилось, а потому, что сам журналист должен был это сделать. Таков был его закон, негласное правило, которому Джон с недавних пор стал следовать. Если Егор стаскивает его ладонь, значит, журналист нуждается во внешнем контакте. В сигнале, что он здесь, в настоящем, что мир вокруг него настоящий. Джон рядом с ним —настоящий. Линч никогда не говорил такого, но партнер сам наблюдал это в ушедшем куда-то в даль взгляде. Чувствовал, когда обкусанные от стресса пальцы с силой стискивали его фаланги. Неровные ногти иногда больно впивались в кожу, оставляя красные следы-полумесяцы. Егор потом мог долго извиняться за это, поэтому Джон часто прятал их под рукавами до того, как тот обратит внимание. Замечал, когда журналист хмурил брови или начинал при этом кусать губу. В таких случаях он едва придерживал ладонь писателя, а лицо становилось каким-то.. потерянным. Словно у ребенка, который потерял дорогу домой и не знал, как вернуться. Тогда Опасному самому приходилось крепко сжать его длинные, слегка мозолистые фаланги. Чтобы стать этой самой дорогой. Несмотря на то, что Джон переживал о состоянии Егора, вылазка в психушку повлияла на них обоих. —Иди сними мокрые вещи и переоденься в сухое. Писатель не спрашивает, куда конкретно идти, а просто уверенно направляется вверх по лестнице. Линч усмехается от такого вида. Словно тот у дома. Хотя, почему "словно"? Дом дяди Егора действительно теперь стал их домом. Он не запрещал Джону приходить и уходить, когда партнеру тому хотелось. Даже дубликат ключей специально сделал. Вспомнив о доме, Линч возвращается обратно к свечам. Верхушки их уже оправились, и жемчужные капли воска скопились по краям, повиснув там целыми гроздьями. От уже подостывшей острой курицы шёл приятный запах масла и жареного мяса. Это точно должно поднять промокшему и упавшему Джону настроение. Егор довольно кивает сам себе и проходит к дивану за поиском пульта. —Линч, слушай, а куда ты дел штаны.. О? Обернувшись через плечо, Егор замечает плотную фигуру на верхних ступеньках. Слегка съехав вниз, Джон в кофте и одних труселях с сердечками с интересом разглядывал такой странный "натюрморт". Пока с его губ не сорвался смешок. —Егор, это..это необычно, знаешь? —писатель явно сдерживается, иначе как объяснить его трясущиеся плечи. —А когда у нас было что-то обычное? —Линч разводит руками и сам, глядя на Джона, начинает тихонько хихикать. Да, это был абсурд. Очередной, полный абсурд. Только для них двоих. Как и всегда. Джон улыбается Егору: кажется, одна мысль пришла в голову им двоим. Босые пятки стучат по ступенькам. Дурак, надел бы хоть тапки. Линч показательно вздыхает, но ничего не говорит. А что тут скажешь, когда писатель уже увидел цель своего пребывания? За исключением Егора, конечно. —Может, сядешь? —говорит тот, чьи лапки уже готовы загрести добычу. —Что, прям так будешь? Журналист обводит знакомую полуодетую тушку взглядом. —А ты хотел, чтобы я был в смокинге? —Нет, просто не хочу, чтобы ты заболел, —смирившись, Линч усаживается за стол напротив. Какая разница, будет Джон в костюме, с причесанными кудряшками или в старой, затертой кофте, трусах и со слегка стоящими дыбом волосами. Устроит ли сам Линч грандиозное торжество с романтикой в пузырьках шампанского и шикарным фуршетом или создаст нечто своё, вечно странное и непонятное. Если они вдвоем, в этом спокойствии и редком постоянстве, Линч не променяет их собственную романтику на какие-то там традиции других. Их счастье просто любит обыденность .