Fl. Play

Тилл Все они слышали эту байку. Говорят, если таким занимаешься, ладони покроются мхом и все узнают, что ты... Не называть это вслух. Тилл целомудренно держит руки над партой, одежда в порядке, он только что проверял – все застегнул, вымыл с мылом – он ничем не выделяется среди их поколения трейни. Беспокоит лишь лёгкий жар. Карандаш в его пальцах сам собой чертит линии на полях. Что-то абстрактное, ветвистое, неприятно знакомый узор. Рука на шее. Ниже, сзади, на самом загривке. Вжимает его носом в стенку кабинки, чтобы он не мог видеть и не мог дышать. Обладатель руки не спрашивает, что он хочет. Даёт то, что он хочет. Впихивает это что-то ему между... Тилл свою душу поставит на то, что не знает, кого представлял. И даже если бы знал. Чушь собачья. Не от этого внутри зреют цветы.

***

За распутство раньше наказывали розгами. До того, как изобрели гуманный электрошок. По старому правилу ему полагается десяток ударов по голой коже при всех – за то, что вместо того, чтобы слушать преподавателя, он представлял. Что бы Иван сказал, присутствуй он каких-нибудь пять минут назад в туалете. Что-то там о теории музыки. Ничего, он позже возьмёт конспект. Если найдёт способ разговаривать внятно и смотреть ему прямо в глаза. Тилл нервно выравнивает свои ручки и тетрадки – немногие, у всех одинаковые, и чувствует, что хоть в чём-то разделяет мнение старших. Для взрослых цветы все равно, что ссаться в подгузник. У каждого было, от природы не убежать, но не очень хочется вспоминать. У взрослых цветов вообще не бывает, они проходят вместе с прыщами и пубертатом. Тот, от кого они появились, с первого взгляда узнает. Не хочешь позориться – лучше скрывать. Скрывать ему нечего. Только бы случайно не встретить Мизи. Нужно обратиться в медпункт, там посмотрят. Миллион причин может быть для странных симптомов и лихорадки, день все такой же серый и будничный, мох на ладонях на вырос, никто не узнал. Урок идёт и заканчивается, Тилл собирает вещи, кому-то кивает, привычно вливается в общий поток. Ноги несут его противоположное от медицинского корпуса направление. Он никогда не снимает свои три слоя одежды, причина там не в цветах, Иван знает. Догоняет и молча идёт рядом, Тилл чувствует на себе его взгляд. Иван смотрит так, будто видит что-то под кожей. На вечернем мытье Тилл упирается лбом в кафель и раздирает, расчёсывает в кровь там, где зудит.

***

Наверное, таким ощущается поцелуй – ласковой влагой питьевого фонтана. Тилл наклоняется, но не пьет. Солнце палит затылок, в горле пересохло совсем не от жажды. Иван покорно ждёт своей очереди. Он обычный, не дразнит, не провоцирует, они забегались, спортивная разминка, секундная мелочь. Тилл не должен был замечать, но он замечает. Рядом ещё три фонтана, но Иван стоит рядом с ним. Тилл отводит глаза и пьет, и пропускает момент, когда Иван наклоняется тоже. Глоток не в то горло. Тилл кашляет, распрямляется, вытирает шею и влажный рот. Иван обстоятельно допивает, лишь затем поднимает взгляд – неприятно спокойный для задумавшего всё-таки подшутить. Тилл смеётся за них двоих, он умрет, если не будет смеяться, этот смех удобряет почву сырыми каплями. Они едва не столкнулись губами. Бегущий поток отделяет святую землю, ничто нечистое не проскользнет. Во рту что-то остро ссаднит, кровь заполняет рот, Тилл выплёвывает, наклоняется, чтобы смыть. Грязное, лишнее, это почти. Чаша фонтана – купель, он будет помнить только медный привкус воды.

***

Дурак дураком, не умеет выдерживать паузу, все написано на лице – бог знает что там увидел Иван. Вернуться бы на пару часов назад и быть смелым. Потребовать отойти или напротив. Нагло так, широко ухмыльнуться, стрельнуть глазами – «давай». Пей из этого или из другого фонтана, растрепли всем мой секрет, схвати за волосы и окуни – или зачем ты так близко. Дурацкая шутка, за годы пора бы привыкнуть. Камешек в обуви, вытряхнуть и забыть. Что, если бы он не отстранился. Губы Ивана как у покойника, неживые от водопроводной воды. Ничего у них не было. А если бы было, то что? Взгляды в их сторонку, недоумение, в венках красные огоньки. Поворачиваются пластиковые подсолнухи на штативах-ножках – тревога! два парня пожирают друг друга – звёзды падают с неба, горит поролон, а сверху валится вся конструкция. Так сильно рвутся наружу бутоны. Как больной зуб, как старый нарыв – пока не вылечишь, будет ныть. Если бы Иван взял его там за шею – так берут врагов за грудки – он бы понял. Насильно разжатый рот, язык внутри. Футболка промокла, подгибаются жалко колени и Тилл тонет. Захлёбывается им.

***

Иван ловит его на лестнице, придерживает на одном из пролетов. За витражным окном не видно времени суток, стеклянный ангел стоит в профиль, а Иван у его ног – там, где должен быть змей. — Тебе надо срочно к врачу. Мог бы плечо уже отпустить. Вместо этого медлит, ждёт реакции, и Тилл вдруг понимает: ничего он не знает. Вот прямо сейчас пытается подловить. — Сам отведешь? За руку, к ним. Хорошие шансы свернуть себе шею прямо на лестнице. Иван не находится со словами, а Тилл улыбается: ещё одна шутка. Идёт по ступеням вниз, не оглядываясь, найдя в себе силы его пощадить.

***

Как оказалось, то был не страх – если не думать, почти можно жить. Пониже край художественно обтрепанного рукава, не лезть грязными пальцами в ямку под ребрами, вытирать клейкий сок, которым он сочится теперь, как надрезанная берёза. Готов к размножению. Физически совместим, ещё немного – не скроет. Цветы разорвут его изнутри, или он приползет на коленях к триггеру. К тому, о ком влажные сны, и точно не ясно – первопричина цветы, или наоборот. Будет валяться в ногах, будет просить пожалеть, принять его чувства. Умолять о взаимности. Требовать полюбить. Никто такого не заслужил. Ни одна девушка, и Тилл лучше разложится на зелёное месиво заживо, но таким его не увидит Мизи. Обращаться в медпункт поздно – ни малейшего желания объяснять, как он так запустил. Лоб горит, горит и то, что пониже. Во рту гадкий привкус, но есть ещё один способ решить.

***

Серебряный нож в руке, небольшой, декоративный – какой раздобыл. Почти ритуальный, протягивает ему. — Я готов на коленях молить. Иван. Опускается, не дожидаясь ответа. Смотрит на него снизу вверх, и что-то в ответном взгляде его смущает. Холодные плиты жар остужают. Кажется, если уткнуться лицом ему в ноги, станет ещё приятнее. Подбородок вверх, глаза в глаза. Поза такая, что Иван вздрагивает. Нож не берет, и тогда Тилл встаёт. Задирает рукав, там не самое страшное. Стебель только один, и один нераскрытый бутон. — Это, — Тилл берет двумя пальцами стебелёк, — не причина любить. Я не буду никого принуждать. Она должна выбрать сама. Ты понимаешь? — Понимаю. Что-то странное тонет в глазах Ивана, но Тиллу ясно одно: он выиграл. Убедил. Нож переходит из руки в руку, их единственный равнодушный свидетель. Бремя упало, Тилл добавляет: — Тогда помоги мне вырезать сорняки.

***

Поздно пробовать справиться самому или оправдаться, что сзади не достает. Нужно сказать что-то житейское, снять напряжение, не под общим наркозом лежит. — Пострижешь мне лужайку? Вот же блядь. — Я не эту лужайку имел в виду. Взгляд у Ивана такой, что Тилл жалеет, что не разбил себе рот. — Я понял. Как будем стричь? — Боже мой, замолчи. Пальцы сзади на шее, держат стебель. Если Иван его, нетронутый, выдернет, прольётся сок. Тилл ощущает, как он колеблется, теребит – и сам скорее сгорит, чем назовет вслух это чувство. Запах настолько сладкий, что скоро его опознают по облепившим открытые участки тела пчёлам. Теплая кофта, футболка, майка, под ними кое-где пластыри – все на местах. Иван не спешит его раздевать, давая возможность в любой момент отступить. В опущенной руке нож. Тилл приникает к его груди, и какое-то мгновение ждёт. Острие под ребра, разрезанную одежду – невероятно тонкий намек. Под кожей разлагается и цветет, все живое, что есть в его теле – стебель в руках Ивана. Маленький, нежный цветок. — Порви его. Слабый хруст. Из затылка словно вынули нерв, слабость сгибает колени. Тилл роняет слезы на обтянутое черным плечо – лишённый невинности ищет его утешения. Шея липкая, словно мед, предлагает попробовать. На грязном полу один красный раздавленный лепесток. Мысль спотыкается. Тилл берет его руку и лижет, встречный взгляд – отчаянный мрак. Иван вот-вот бросит нож, Тилл не даёт. Сжимает своими пальцами прямо поверх, напоминая: — Вырежи остальное.

***

Хорошо, что в этой заброшенной комнате нет зеркал. Окна забиты наглухо, сквозь щель пробивается летний свет, без верхней части одежды не холодно. Тилл сидит к фанере лицом и думает: нужно было брать ножницы. Канцелярские, из стаканчика с карандашами для младшей группы. Больно не будет, он это знает. Не знает, почему так долго тянул. Теперь приходится заниматься этим вдвоем в полутемной комнате. Тилл встаёт, ищет подходящую горизонтальную плоскость — старую парту, высоковато, но подойдёт. Ритуальный нож выбирает за него роль: снять штаны, лечь лицом на алтарь. Реакции он не видит, но чувствует по затянутому молчанию. Иван осторожно раздвигает сырое пальцами, вводит неглубоко – и всё-таки делает, о чем попросили. После первого раза уходит стыдливость. Становится легче, слегка унимается зуд, нет необходимости прятать старые шрамы. Холод лезвия на обнаженных плечах – срезать под корень, отбросить в компостную кучу. Иван не слепой, не глухой, не дурак, он чувствует запах – нож делает ровно то, что должен. Он не позволяет превратиться этому в ласку. Тягучие выделения собираются в ямке на пояснице и ниже. Не застывшая ещё камедь, в которой судьба утонуть муравью. Неназванный слон в заброшенной комнате, обильная... Тилл ловит его запястье. Оборачивается через плечо. — Там не надо ножом. Зрачки – озера во тьме.Там. Несколько последних бутонов, им не распуститься. Те, что кормилось тайными мыслями и проросли. Тилл поднимается и садится в промокших насквозь трусах. Липкий, будто только что из утробы. Нож ложится на подоконник. А пальцы Ивана ему между ног. Скрывать что-либо поздно, но Иван смотрит только ему в глаза. Спасать то, что осталось, все равно что ходить с наполовину обритым черепом. Теперь уже вытравить остальное. — Здесь будет больно, — откровенная ложь. Вместо него страдает Иван. Болезненно кривится, не сдержавшись впервые, поднимает голову, чтобы суметь дальше держать лицо. Он понял, конечно же понял намек. Зашитый в одежду наглухо, по самое горло – закатаны лишь рукава. Рука на талии. А второй наконец-то стаскивает трусы. Закончить процедуру, смыть следы, и завтра со свежими мыслями и чистым телом встать в ряды к остальным. Оставить это гниющее, растляющее его душу в забитой досками комнате вместе с Иваном. Пальцы внутри. Жадное удовольствие, Тилл хватает его за плечи. Слабый толчок, и тут же понятно: ему будет мало. Ему будет мало всю жизнь, даже если остановиться сейчас. Рука к ширинке. Иван перехватывает его ладонь, грубо разворачивает спиной, не даёт рассмотреть. Всего лишь два пальца, жёстко до основания, недостаточно, трухлявые доски впиваются в голый живот. Коснуться члена, неудобно, Иван берет его свободной рукой за поясницу и натягивает как живую перчатку. От выделений хлюпает, сладкий проклятый сок, не хватает совсем чуть-чуть. Тилл забывает, что такое гордость. Он умрет, если не прямо сейчас. — Пожалуйста, вставь. Смог только это. В голове – во всех позах. Пожалуйста, вставь мне, Иван. Смазка не требуется. Растянут по форме его члена, под веками выжженым золотом запертые врата. Силы небесные, Иван его разложил. Только теперь очевидно, насколько он сдерживался. Он очень хорошо умеет брать то, что предложено. Иван... Как он старался весь этот месяц. Нет, всю их прошлую жизнь. Терпел, молчал. Был хорошим другом – Тиллу не в чем его упрекнуть. Имеет его на парте в подсобке так сорванно, будто хочет втоптать в грязь себя. Член немаленький, глубоко, и уже почти. Иван хватает уцелевшие цветы у самой промежности и вырывает без всякой жалости. Вот и все, доломал. Вязкое мешается между собой, заливает растраханный зад. Перед глазами белое. Тилл испачкал собой стол, в голове ни единой мысли, а ещё он не может встать. Только кое-как разворачивается на бок. На полу растоптанная зелень, а запах стоит все такой же сладкий. Очищен от скверны, осквернён навсегда. На Иване привычное чёрное барахло, теперь мокрое и грязное. Застёгивает брюки, слишком темно, и ничего не сказать по лицу. Тилл делает слабый жест: — Обсудим. Иван делает вид, что обдумывает. Затем стягивает водолазку. Под ней шрамы, старые и новые, и сквозь эту бугристую кожу пробивается упрямый росток. Таких они накидали целую гору. Инвазивный зелёный мусор. Их чувства. Те же самые маленькие цветы. Нож в руке, Иван смотрит прямо. В голосе нет ни сомнения, ни обвинения. — Все в порядке, — так убежденно и ласково. — Помоги мне тоже вырезать сорняки.