Золотой Плутон

.

.

.

      Карнавал был настоящим откровением для мира. Хозяин, в лучших проявлениях худшего пафоса, принял роль демиурга. Пошло? Ложно? Праздно? «Конечно» на всё. Италия обожала его за это с большим трепетом. Демиург скользил в музыке Вивальди и Корелли, безликий и блистательный, дирижировал, декадировал, разлагал души своих гостей, как и полагается на правильном балу.       Лука. Дель Соле. Соединение Феба и Юла. Леди Ровена. Египетская Исида. Орфей и Оберон. Зрителям было никогда и ни за что не угадать. Маска служила напоминанием — «Смотрите, вот предел красоты». Это зажигало глаза гостей, а Лука питался дымом. На самом деле его лицо, скрытое атласом и бархатом, помнило огонь грубый и болезненный. Прозаично? Жалко? Разочаровало бы все влюблённости гостей в загадку? «Разумеется» на всё. Возможно ли задавать тон, будучи картой ада? Но Лука возвел фасад, затмивший собою Рим, и мир это оценил.

***

      В этот вечер в расстановку сил на балу вмешались. Юноша, посмевший явиться в дом теней без приглашения и, что более возмутительно, без маски. Как поведали Луке сплетни, знаменитый в совершенно определённых кругах писатель очутился тут случайно и едва понимал, куда ступил. И хотя Лука уже знал всё о незванном госте, что требуется в приличном обществе, всё же спросил об имени. Тихо и звонко. Одним этим вынуждая синьорин радеть, а синьоров сомневаться в себе. Ему отвечали. Многословно рассказывали о посредственной родословной, о фуроре рукописи, восхищались и морщились, возносили и поносили, и столько доверительных «Как же он бесстыж, синьор дель Соле, не вообразить!» прозвучало в ночь. Джованни. Так звали черноволосый бедлам под личиной писателя. Его смех был слишком тих, взгляд — слишком пытлив, а слава — слишком скандальна. Он был ходячим памфлетом, живым вопреки всему. Лука наблюдал, как мальчик цитирует Овидия, спокойно и твёрдо споря с каноником, и в замерзшем сердце шевельнулось давно позабытое любопытство.

***

      Джованни принял приглашение, как милостыню нищему. Подобрал с земли и поцеловал, не утирая от пыли. Их первая беседа длилась жалкие минуты.       — Вы собираете впечатления для будущих фуроров, наш юный гений? — спросил Лука ровно и мелодично. Как всегда.       — Не сейчас, — отвечал Джованни, дерзко глядя в глаза, не скрытые маской. — Пока я ищу то, для чего потребуются впечатления. Что-то, достойное пера. Лука отступил, растворившись в толпе, но тень Джованни уже легла на его обугленную душу. Писатель стал тенью и у него за спиной — верным спутником каждого бала. Он просто присутствовал. Возмутительная настойчивость. Вода, точащая камень. Когда слишком долго строишь себе крепость из одиночества, эхо чужих шагов в её стенах кажется обманом изолированного разума. Поэтому Лука прислушивался. С пять десятков встреч. Улавливал и ждал. Исчезнет ли? Но эхо не исчезло. Требовалось что-то сделать с этим, чтобы избежать привязанности. Лучшим лекарством от пустой и больной нужды в другом человеке была и всегда будет страсть.

***

      Однажды очень рано утром, когда последние гости уплыли в зеркальную гладь каналов, Лука позволил Джованни не уходить. Повёл его по лабиринту коридоров с повязкой на глазах — в святилище своей грустной самодостаточности.       — Вот моя исповедальня, — сказал Лука, всё ещё в маске. — Следи внимательно, Буонаротти, отсюда родится твой Ватикан. Он подошёл ближе. Джованни, слепой, вздрогнул, почувствовав на лице движение пахнущего ладаном воздуха. Тыльная сторона ладони, скользнувшая по скуле Джованни, — мимолетное прикосновение, заставившее его дыхание споткнуться. Пальцы, разомкнувшие пуговицы на его камзоле, бой часов где-то далеко снаружи.       — Тишина — союзник истины, а ты, писатель, работаешь лжецом, — произнёс Лука, и его губы коснулись основания шеи Джованни. Больше объяснение, чем поцелуй. Джованни издал сдавленный звук, полувздох-полустон, объяснению внимающий, но слишком хрупкий сейчас, чтобы ему последовать. Лука обнажал его тело, его нервы, выводя их на поверхность, как золотые нити по бархату.       — Теперь язык предал тебя, литератор? — продолжал Лука, и Джованни кивнул; рёбра вздымались вместе со впалым животом, вздрагивали от внимания рук. Лука был картографом, наносящим на карту девственного тела новые земли. Жар в животе, мурашки на ключицах, напряжённый изгиб спины. Лука был учёным, изучавшим редкий феномен. Каждый стон, вырывавшийся у Джованни, каждое непроизвольное движение было собрано, каталогизировано, а Джованни, пленённый и воспламенённый, отдавался этому исследованию полностью. Лука был дирижёром ночной симфонии, запрещённой и сладостной. Топил юного писателя в терпкой горечи пота на губах, в тяжёлом ритме двух сердец, в мучительной, необходимой медлительности соединения, растянутого до бесконечности, пока мальчик не перестал понимать, где заканчивается его тело и начинается тело Луки. Лука шептал имена богов и поэтов, теряющие смысл, звал его нежно: «Ванни», а писатель в ответ звал выдохами и бессмысленными, надломленными слогами. Когда рассвет зазолотил щель под бархатом, Ванни лежал измождённый, до сих пор слепой, всё ещё далеко в себе. Кожа его пахла амброй, мрамором и грехом. В ушах звенел голос Луки и собственный пульс. Лука надел маску и освободил писателю глаза. Тот моргнул в полутьме.       — Перепиши это, — повелел Лука, откидывая тяжелую штору и позволяя солнцу выделить его нагую фигуру. — Теперь у тебя есть все впечатления, которые нужны.

***

      Вызов, исповедь и обвинительный акт. Так это читалось. Джованни назвал новую рукопись «Золотым Плутоном». История хозяина маскарада была невежественно буквальна и хороша до умопомрачения. Тема — предательство вместо страха божьего. Красота из пепла стыда. Любовь, как способ сбежать и лекарство от лихорадки унижения... Угадал почти дословно. Хотя Лука ни слова об этом ему не говорил. Искра в поле зрелой пшеницы, книга начала страшный пожар. Аристократы ахали, поэты замирали, церковники чернели от ярости. Узнавались их образы — лицемеров, доносчиков, трусов и палачей. Достать фактически процитированного Дель Соле они не могли. Поэтому арестовали Ванни. Суд прошёл так коротко, анафема — так оглушительно. Его приговорили к пожизненному забвению в каменном мешке Замка Святого Ангела. Лука узнал эту новость за утренним шоколадом — и уронил серебряную ложку на фарфор. Что это было? Почему у него задрожали руки? Был ли он виновен в том, что уже вышедший из детства юноша послушал приказа и попался? Отвечал ли он за то, что мальчик продолжил изводить Рим своим бесстыдством и получил то, на что напрашивался? Не отвечал. Но думать о его судьбе было трудно до холода в животе. Они смывали чернила величайшей провокации Италии — кровью под плетьми во славу Господа — изводили его в надежде, что скорее сгинет, а Лука был, как один из них. Он был обязан Ванни за удовольствие, которое получил от чтения «Плутона». Обязан за поклонение своему лучшему почитателю.

***

      Ванни вытащили из каземата в ту ночь, когда лихорадка уже звенела в его ушах погребальным звоном. Он брел, поддерживаемый чужими руками, спрашивая, как далеко ещё до эшафота. Лука вывел его к лунной дорожке на Тибре. Только на причале Ванни взглянул на него. На золотую маску, ловящую серебряный лунный свет.       — Как жаль, что моего предсмертного бреда никто никогда не прочитает, — произнёс Ванни и почти упал. Лука подхватил его, внёс в лодку на себе, не чувствуя ни веса, ни догонявшей их опасности.       — Ты хорошо позаботился о Плутоне, поэтому заслуживаешь ещё лучшего бреда. Лодка тронулась под шестом лодочника и понесла их прочь от гибели. Ванни смотрел на Луку больным, поглощающим тёмным взглядом; грязный от крови и сажи, обросший, с ободранной кожей от кандалов и бороздами от плетей на спине — такой дорогой отчего-то.       — Так ли это? — хриплота задушила его. Вместо слов он указал себе на лицо подрагивающей рукой. Лука вздохнул, пойманный. Он знал, что Ванни может не дожить до утра. Пальцы, тонкие и уверенные, развязали шнуры. Золотая личина отпала раздавленной скорлупой. Писатель замер, пытливо рассматривая его обезображенное огнем лицо.       — Таков лик твоего божества, — прокомментировал Лука. — Это дело рук святого отца. Одного из тех, что забывают всю святость от похоти, а потом называют дьяволом обесчещенное дитя. Ванни протянул ладони с перебитыми суставами, положил их Луке на щеки, а затем опустил ему на плечо тяжёлую голову.       — Я убил Константина за вред Плутону.       — Знаю. Я читал.       — Тебе понравилось? Бумажная смерть — не лекарь, но если тебе хотя бы понравилось, то всё стоило того. Я заплатил за свою правду и считаю плату справедливой.       — Мне не понравилось, — отвечал Лука с любовью. — Тебе придётся написать ещё.

***

      Спустя год молчания, которое общество называло трауром дель Соле, маскарады внезапно начались вновь. Они стали ещё хуже и ослепительнее. В доме теней как прежде приветствовала золотая маска — херувимская, застывшая в улыбке, но рядом была и новая, из чернёного серебра. Гости шептались. Кто этот молчаливый спутник? Призрак? Новая причуда? Они догадывались смутно, но не знали, что по утрам, в высокой башне над спящим городом, маски лежат на столе рядом с рукописью. Не знали, что страсть и нежная привязанность там почему-то только усугубляют друг-друга. Карнавал продолжался.

.

.

.