Julie

Бронированный вишнёвый пикап, набитый до отказу принадлежностями для пикника и хайкинга, притормозил около захудалого бара, из которого доносились отголоски уже во всю хмельных голосов и американская кантри-рок музыка времён семидесятых. Первым делом из машины выпрыгнула девушка водитель, которая желала скорее заглянуть под капот своей верной лошадки и проверить всю оснащённость. Следом за ней, мокрый от духоты в салоне, вылез молодой мужчина лет тридцати, который сильно торопился помочь наконец выбраться и своей невесте, изрядно уставшей от такого долгого проведённого времени в дороге. Когда Чонгук сообщил Нарим, что он купил два билета в Америку, чтобы они провели своё предсвадебное путешествие там, на другом конце Земли, она была вне себя от радости! Девушка грезила по прогулкам по улицам Манхеттена; думала о том, какие классные снимки получатся на фоне высоток Нью-Йорка; надеялась потратиться в каком-нибудь самом популярном казино в Лас-Вегасе, в конце-то концов… но Чонгук спланировал совершенно иное путешествие для них. Романтикой тут и не пахло. Самыми знаменитыми местами Америки тоже. Как он вообще додумался отправиться именно сюда, в этот, будь он проклят, штат Мэн, окружённый небольшими озерцами и имеющий из достопримечательностей только если… ну… здание заседания местного парламента!.. Даже ни одного нормального отеля со шведским столом. Нарим этот выбор места был непонятен, но выяснять, что они забыли именно здесь, она не стала, так как попросту не хотела портить им отпуск перед свадьбой. Но, что удивительно, даже в этом, казалось бы, отсталым от цивилизации штате, нашлась небольшая тур. компания, где можно было купить услуги гида за сравнительно небольшую цену. По прилёте парочку будущих супругов уже встречала Черён — самая неопытная, но горячо любящая данные территории проводница. Главным её преимуществом, на которое упирался Чонгук при выборе, вообще-то, стала крайне банальная вещь — знание корейского в совершенстве (что бы там не было, но корейские корни не пропьёшь и не прокуришь, в этом заключался весь сок). Девушка и впрямь горела своим делом, поэтому без устали возила Гука и Нарим целыми днями по ухабистым дорогам, делая остановки на самых красивых и выдающихся точках. Она рассказывала про историю штата, про характерные особенности в менталитете местного населения, про леса и холмы (будь они прокляты!). Если Чонгук и слушал всё с открытым ртом, чуть ли не записывая понравившиеся интересности в отдельную тетрадь, то Нарим откровенно скучала, всем своим видом показывая, что и без этой крайне «важной» информации ей вполне себе спокойно жилось. Благо, хоть в мотеле можно было спокойно отдохнуть от этого верещания. И вот, на исходе пятого дня, в сердце этого забытого Богом штата, Нарим наконец-таки одержала свою первую и единственную победу. После «увлекательной» прогулки по каньону Плачущих Сосен, где её ноги искусали в кровь ненасытные мошки, а душа окончательно заскучала, она встала посреди гравийной парковки, отряхнула песок с босоножек и заявила без права на возражение: — Едем в бар. Немедленно! Черён, не проронив ни слова, лишь кивнула. Она, чего греха таить, хорошо понимала этот взгляд. Взгляд городского животного, загнанного в угол уже приевшейся тишиной и слишком чистым воздухом. Тут и гидом, отвечающим за впечатления туристов, совсем быть не нужно. Она привезла их в «Забвение». Заведение располагалось на самом краю посёлка, в двух шагах от жёлтого, пропахшего пылью хостела, где им и предстояло ночевать по заготовленному маршруту. Снаружи бар напоминал большой сарай, обшитый тёмным деревом, с неоновой вывеской, мигавшей прерывистым светом. Но внутри... внутри, пожалуй, было не так уж и плохо. Воздух в баре, к удивлению Нарим, оказался куда приятнее того, что был в лесу: густой, тягучий, смешанный с ароматом жареного лука, сочных говяжьих сосисок, табачного дыма и старого дерева. Длинная дубовая барная стойка, отполированная до блеска, отражала свет витражных абажуров. На стенах висели не картины, а сплошные реликвии: выцветшая карта штата Мэн 1892 года, потёртые сёдла, чугунный якорь с ржавыми цепями, черно-белые фото суровых мужчин в кепках, рубящих лес. Это были не декорации, как к какому-нибудь дешёвому фильму начинающего режиссёра, а это была… эм… пожалуй, мать твою, целая история, законсервированная в янтаре пива, которое тут разливали литрами! Звучала не любимая поп-музыка, от которой пульсировали вены в висках у Нарим в корейских клубах, а что-то куда более древнее — гитарный перебор кантри-баллады, тягучий, как патока, и горький, как полынь. И этот контраст сработал как удар ниже пояса. Здесь что-то было. Что-то настоящее, не приглаженное для туристов, живое и дышащее. Усталость, копившуюся пять дней, будто рукой сняло. Вернее, её смыло первой же кружкой. Едва бармен, похожий на старого моряка (впрочем, может, он таковым и являлся), поставил на стойку три пенистых монстра в потертых кружках, Нарим материализовалась из полумрака. Она выхватила одну, пригубила, и её глаза, тусклые от скуки, вдруг вспыхнули азартным, почти диким огнём. Она осушила кружку залпом, как воду в пустыне, стукнула пустой стекляшкой по стойке, как бы требуя «ещё!» и, не дожидаясь, уже неслась обратно, в самую гущу зала, где только-только начинало клубиться движение. Она попросту насиделась. Насмотрелась. Надышалась этой «величественной» природой до тошноты. Теперь ей нужно было только это: грохот сапог по деревянному полу, близость чужих тел, хмельная волна, смывающая с души липкую паутину тишины и воспоминаний, которые были не её. Она утонула в гуле голосов и музыки, оставив за спиной двух молчаливых свидетелей у барной стойки. — Ух и резвая она у тебя! — с лёгким хохотком сказала Черён, поудобнее обхватив свою большую кружку. По правилам, её работа гида заканчивалась у дверей заведения, но Чонгук и Нарим сами позвали её с собой. Сначала они пригласили её из вежливости, так как за эти дни просто успели сблизиться, как попутчики. Затем они сделали это, чтобы выразить благодарность за её терпение и истории. Но главная причина была проще и эгоистичнее: Чонгук не любил танцевать, а Нарим обожала. Ему нужен был кто-то, кто просто посидит рядом у стойки и выпьет вместе с ним. И за эти дни их пути он уловил в Черён ту самую, так скажем, «редкую породу» человека, который умел быть в тишине и не раздражать. Который не заполнял паузы нервной болтовнёй, но чьё присутствие само по себе — это уже разговор. Исходя из этих пунктов, она была прекрасным компаньоном в выпивке. С этой задачей, как он и предполагал, она справлялась действительно идеально. Чон сидел себе за столиком, тупо глядя на пену в своей кружке. Нарим где-то во всю уже отплясывала странные энергичные танцы, забыв о былой гордости и желании отдохнуть исключительно в «приличном» заведении, где подавали бы дорогие коктейли с тонкими трубочками. Черён же сидела рядом с Гуком и смотрела на него оценивающе, с плохо скрываемым любопытством. — Эй, парень. — Решила вдруг первой заговорить она. — Пять дней вожу тебя по самым красивым местам штата. Показываю озёра, от которых у туристов обычно челюсть отваливается. Рассказываю истории, за которые мне в университете пятёрки ставили, — она медленно сделала глоток, не отрывая от него глаз, — а у тебя лицо, будто тебя не на экскурсию привезли, а на эксгумацию. Она произнесла это без какого-либо упрёка, а лишь с лёгкой профессиональной усталостью гида, который видел всё: и восторг, и скуку, и вот это — молчаливую агонию. Взгляд компетентного специалиста вырабатывался медленно, но верно. Чонгук от чего-то вздрогнул, покосившись в сторону танцпола. — Извини. Всё очень… красиво. Я ценю. — Да брось, — девушка лишь смешно фыркнула. — Мне платят за впечатления и эмоции. А у тебя эмоция одна, будто тебя здесь когда-то убили и ты пришёл на место преступления. — Она выдержала паузу, прежде чем произнести мягким голосом: — Слушай, я не лезу, но за пять дней в машине с людьми начинаешь считывать тиканье. У тебя же внутри тикает что-то тяжёлое. И, как ни странно, мне не всё равно. Гиды — не только говорящие путеводители. Мы ещё и профессиональные слушатели. Она откинулась на спинку не очень-то и удобного стула, давая мужчине пространство. Пока он молчал, напряжённо вертя пару хрустящих купюр в руках, Черён вгляделась в толпу танцующих, желая найти Нарим. Девушка спокойно делала селфи в центре площадки, покручивая бёдрами в такт играющей песни. За неё беспокоиться не стоило уж точно. Она, мадам, пробивная, не пропадёт. — Здесь… — наконец неуверенно выдавил из себя Чонгук хоть что-то, нарушая образовавшееся молчание, — здесь… Боже! — он закатил глаза, опустошая кружку с хмельным за один заход. Черён невольно ахнула, но не от осуждения, а от удивления перед этой странной сговорённостью в саморазрушении. Будущие супруги словно соревновались, кто быстрее утопит свою тревогу в пивной пене. Похоже, у обоих на душе скребли не просто кошки, а целые прайды голодных свирепых львов. — Здесь была одна девушка… не в баре, в смысле, а в целом. Она была родом из Мэна. Разговор набирал совсем не те обороты, которые Чер предполагала изначально… Она снова нашла глазами танцующую Нарим, а потом опять посмотрела на Чонгука. — Так, понятно. Допустим. — Она сделала глубокий вдох, будто набирая воздуха перед нырком в холодную воду, и запрокинула голову, уставившись в потолок. Голос, когда она заговорила снова, стал чистым, ровным, лишённым всякой окраски и уж тем более осуждения: — и ты привёз свою невесту в места, где гуляла твоя старая любовь. Хм… Жёстко, парень. Жёстко даже для Мэна. — В её тоне не было ни капли упрёка, так как она попросту презирала подобное. — Это была не любовь. — Стыдливо признался он. — Это было… не знаю. Что-то, что так и не стало любовью. — Ага. Не ставшее, оно же самое ядовитое. Потому что законченное ты оплакал и пошёл дальше. А незаконченное… оно как незаживающая царапина. Чешешь — болит. Не чешешь — зудит. И что, эм… так понимаю, приехал почесать свою царапину? Этот её прямой, почти грубый вопрос был точно, как щелчок. Он ломал и без того ужасно хрупкую защиту Чонгука… — Я приехал… чтобы понять. Почему я до сих пор помню, как пахли её волосы. Смесь недорогого шампуня, хвои и вишни. Почему я помню каждую её глупую фразу. Почему помню список её любимых исполнителей наизусть. Почему?! Она же… она же была просто девчонкой. — Господи, Гук, нет! — Черён почти закричала, пугая парня своей настойчивостью. — Потому что она наверняка была не «просто девчонкой». Она была твоей возможностью. А возможности, которые мы упускаем, светят в спину ярче, чем те, что мы реализовали. Они не тускнеют. Они горят вечным немым укором: «а что если бы?..» — Она сделала паузу, давая этим словам повиснуть в дымном воздухе бара. Настолько точно попасть в суть мог лишь человек, который и сам однажды прошёл через что-то подобное… — И что, надеялся встретить её тут? За столиком, с пивом? Увидеть, как она постарела, растолстела, стала обычной, и наконец выдохнуть: «фух, ну и ладно»? Чонгук качнул головой, зажав виски пальцами. Хотел всего лишь выпить и забыться, а от этого «расслабления» в черепе уже гудела тупая боль. — Нет. Я боялся её встретить. До сих пор, чёрт возьми, боюсь. Боялся, что она будет… обычной. И боялся, что её не будет вообще. Это сложно... Просто в моей голове она напоминает мне несуществующую фею, а в реальности я не уверен, хотелось ли бы мне, чтобы она была просто девушкой, или же той самой мечтой, которая живёт внутри. — Классика. Застрял между страхом, что твой призрак развеется, и страхом, что он окажется реальнее тебя самого. — Она выдохнула, расправляя плечи. Собственно, Чер тоже не ожидала, что быть гидом этой пары окажется настолько сложно. Водить по тропам — одно. А вот вести по лабиринту чужой ностальгии, слушая, как взрослый, почти женатый, мать твою, мужчина пытается объяснить призрак своей юности, — это уже из разряда «сверхнорма». — Ну что, рассказывай про свою «не ставшую любовь», раз уж начал. А я послушаю. У меня смена уже кончилась, а ты — мой последний и самый странный турист за сегодня… И она отпила от своего пива нехилую долю, устроившись поудобнее. Это не было любопытством. Она лишь предлагала ему излить душу, осознавая, что иногда лучший гид — это тот, кто ведёт не только по лесным тропам и порой скучным достопримечательностям, но и по лабиринтам чужого сознания. Нарим, благо, не отвлекалась от танцев, и это уж точно было им на руку. — Я бы хотел… — Чонгук зажмурился и схватился за живот, чтобы предотвратить подступившую прямо к горлу отрыжку. — Я бы хотел… я бы хотел рассказать о Джули. Джули Уотсон… Сколько же эмоций и чувств хранило в себе лишь одно это имя. Порой Чонгуку казалось, что этой девушки попросту не существовало! Что она была не человеком вовсе, а самым что ни наесть прекрасным олицетворением всего того, от чего у него захватывало дыхание, крышу сносило, как у ненормального маленького мальчишки. Она была мечтой, загадкой, дуновением! Она была той, кто заставлял просыпаться, находясь при этом на расстоянии тысячи километров.       Джули. Уотсон… Джули была самой молчаливой в любой компании. Будь то школьный класс, любимый театральный кружок, группа на курсах по английскому, университет, компания на дне рождении подруги в боулинге. О Джули можно было говорить много и очень-очень долго. Но единственное, что хотелось бы обозначить сразу, так это то, что с Джули у Чонгука не было любви с первого взгляда. Если говорить уж совсем прямо, мужчина её вначале попросту не заметил даже. Их первая встреча произошла, когда двоим было всего по шестнадцать лет. Оба были в непривычной для себя среде — на театральной смене в международном лагере в городе Хэнкок штата Нью-Йорк. Она сама обратила на себя его внимание, когда решила подойти познакомиться на очередной линейке отрядов на главной площади. Джули была ничем непримечательной девочкой. Вот правда! В лагере было куда больше красоток с отличным вкусом в одежде, с утончённым макияжем, с прекрасным характером и интересной личностью. А Джули же… она была просто Джули. С растрёпанным хвостиком шоколадных волос чуть ниже плеч, в растянутых выцветших спортивных штанах (кажется, в тот день они как раз со своим отрядом поднимались на гору, там то, собственно, и угробила свои вещи), в мокрой от пота футболке. Она не выделялась. Ей этого и не было нужно. Просто молчаливая участница театральной студии из штата Мэн. Просто американка, которая въелась в сознание Чона и яростно не желала оттуда исчезать… Как только она подошла познакомиться, Чонгук моментально отметил, что от неё веет добротой. Самой настоящей и чистой, искренней. Она что-то смущённо бормотала про репетиции, про путешествия и про свой родной город. Чон помнил подробности данного разговора в деталях раньше, но сейчас, по правде, в его голове было лишь эфемерное ощущение энергетики, исходящей от Джули. Безумно тёплой и нежной, прямо как ветер в октябрьский солнечный день. — Она меня совершенно не привлекла изначально, — засмеялся глухо мужчина, зарываясь пальцами в свои отросшие тёмные волосы, — имею в виду, как девушка. Как человек же она была просто бесподобна! Скромная, но при этом всё равно открытая новому. Мы… мы познакомились за несколько дней до того, как нам нужно было разъезжаться по домам. Отвратительная ирония, учитывая то, что все последующие годы я проклинал факт того, что нам было отведено так мало времени! Мы пересекались в столовой, на общих репетициях, в беседках у леса. Каждый раз, когда нам удавалось побыть наедине и пообщаться, мы не упускали этой возможности. Правда, нам постоянно мешали. То девчонки с моего отряда, вечно жаждавшие моего внимания, то её белобрысый друг — тот самый, что всегда был рядом, касался её плеча, понимал с полуслова. С которым они, наверное, были по-настоящему близки… хотя, несмотря на это, в толпе, даже находясь рядом с ним, она всегда пыталась найти меня глазами. Я, дурак, не сразу понял, что ко мне она испытывала куда больше, чем просто дружбу. Пока Чонгук, глупый, засматривался на других — на тех, кто громче смеялся, одевался так, как королева американской старшей школы, а не как непопулярный и слегка странный ботаник, — Джули сидела рядом. Румяная, счастливая, увлечённо щебетала о том, как однажды на спектакле забыла слова Белоснежки и пришлось импровизировать под хохот зала. А он слушал вполуха, кивал, думая о своём, и даже не догадывался. Он был уверен, что… она просто милая. Милая со всеми. Такая же добрая с тем белобрысым парнишкой, с девчонками из отряда, с вожатыми, с пожилым добродушным поваром, который всегда докладывал ей лишнюю порцию варёного картофеля. Но как же он ошибался… Он не знал, что с остальными она предпочитала держать язык за зубами. Не находила в чужих глазах той самой родной души, которую почему-то высмотрела в нём. С Гуком же ей хотелось говорить обо всём! О театре, о родителях, о глупых детских страхах, о том, какое небо в Корее и правда ли, что там едят собак. Язык заплетался, щёки горели, но… молчать?.. Нет, молчать уж точно было невыносимо! Она краснела страшно, тряслась абсолютно каждый раз, но он ни разу этого не заметил. Слепой чудак, который в данный момент готов был отдать всё, лишь бы ненадолго вернуться в то время…

Воспоминание…

(Детский лагерь «Французские леса», театральный корпус. Последний день перед отъездом, между обедом и генеральной репетицией заключительных выступлений всех отрядов.)

В крохотной комнатке старого подвала, отведённой под костюмерную, царил священный хаос. Пахло нафталином и пылью, но это была весьма приятная смесь! Джули стояла перед большим зеркалом в углу, подёрнутым тонкой паутиной. На ней было платье принцессы — бежевое, воздушное, с потрёпанными коричневатыми пайетками на лифе. Оно висело на ней мешком, ведь попросту было не по размеру, но это нестрашно! Подружки, две громкие блондинки из Мичигана, уже облачились в костюмы фрейлин и крутились вокруг, щёлкая камерами телефонов. — Джул, ты просто ангел! — визгнула одна из них, уже выкладывая селфи на свою страничку в соцсетях. — Смотри, как хорошо на тебе сидит корона! Джули взглянула на отражение. Девочка в слишком большом платье, с растрёпанными волосами, с чересчур румяными щеками, так как в костюмерной было слишком душно. Она поправила картонную корону, покосившуюся набок. Она не чувствовала себя принцессой. Она чувствовала себя просто Джули в костюме, и это было честно. И тут её взгляд в зеркале поймал движение в дверном проёме. Это был он!.. Чонгук! Он застыл на пороге, словно застигнутый на месте преступления. В руках сжимал пушистые ушки от своего костюма — их отряд ставил пьесу про лесных жителей, он играл зайца. Он не смотрел на громких фрейлин, щебечущих у примерочных кабинок. Он смотрел прямо на её отражение в зеркале. И в этот момент, глядя на эту девочку в слишком большом платье, со сбившейся короной и растрёпанными волосами, он вдруг понял простую и оглушительную вещь… Она была... красивая! Чертовски и по-настоящему! Она не отличалось той глянцевой, отполированной красотой, от которой устаёшь через минуту. Её красота была той, что врастает под кожу и остаётся там навсегда. Янтарные глаза и золотые крапинки, рассыпанные по радужке; веснушки на переносице — такие мелкие, что их можно пересчитать только вблизи. Губы, которые сейчас были сосредоточенно сжаты, а минуту назад растягивались в смущённой улыбке. Все эти девчонки, которые громче смеялись, ярче одевались, умели себя подать, — они были красивы, да, безусловно. Их красота требовала внимания, кричала о себе, уставала от сравнений. А красота Джули же просто была. И в этом «была» помещалось всё: и её нелепая корона, и потрёпанные пайетки, и этот тихий свет, который шёл откуда-то изнутри и делал её прекраснее любой принцессы с обложки. Она была не просто красивая. Она была до великолепия настоящая и простая. А настоящее, как оказалось, бьёт без промаха. И остаётся с тобой на годы — тихим, невыносимым эхом в груди. Их взгляды встретились в запылённом стекле. Она не обернулась. Он не вошёл к ним в костюмерную. Просто стояли, разделённые пятью метрами захламлённого пространства и слоем стекла. Хотя нет, пожалуй, их ещё и разделял виток юношеского стыда, который ощущался покалыванием в кончиках пальцев. Она видела, как он медленно, очень медленно покраснел. Впервые! Краска залила всю его шею, уши, щёки. Он не улыбался. Его лицо было искажено какой-то странной, почти панической серьёзностью. Как будто он увидел не просто девочку-актрису в короне, а что-то значимее. Неужели и прям возомнил, что Джули шло быть принцессой? Одной из подружек что-то понадобилось с полки как раз за его спиной. — Эй, пробкой не стой! — бросила она, проскальзывая мимо. Он вздрогнул, словно его ударили током. Ушки зайца выскользнули из его рук и беззвучно упали на пол. Он, не глядя, нагнулся, схватил их, и в следующий миг его уже не было в дверном проёме. Словно и не стоял там и не пялился на её «высочество«» Уотсон. Зеркало снова показывало только её и оставшуюся подружку. — Что с ним? — фыркнула новоиспечённая фрейлина. — Совсем тормоз. Джули не ответила. Она повернулась от зеркала и подошла к тому месту, где он только что стоял. На сером линолеуме лежала ленточка — тёмно-синяя, шёлковая. Должно быть, выпала из кармана его шорт, когда он нагибался. Она, не раздумывая, подняла её. Ленточка была тёплой и еле уловима пахла хвоей. Она перебрала её пальцами, глядя в пустой коридор, и сердце от чего-то забилось чаще. Приятное чувство...

***

— А знаешь, — голос Чонгука дрогнул, он сжал кружку так, что побелели костяшки, — я ведь даже тогда, в своей дурацкой подростковой слепоте, чувствовал. Понимал, что она — лучше всех. Не громче, не ярче, не заметнее. А лучше. Просто лучше. Черён молчала. Она просто слушала. Возможно, в глубине души и презирала за такие слова, ведь буквально в нескольких метрах от них танцевала его будущая жена. Чонгук пока не догадывался о мыслях гида. — Джули пахла спокойствием, — выдохнул Чонгук, и фраза упала в душный воздух бара, как камень в тёмную воду. — Когда она садилась рядом, воздух переставал давить, мысли переставали метаться, и можно было просто… дышать. Я понял это не сразу, но чувствовал всегда. — Он замолчал, мысленно перемещаясь из этого бара в другое время и в другое место. — А под конец смены я вдруг увидел… Она стояла у входа в столовую, солнце било ей в спину, и жёлтое платье в белый горох точно светилось, как бумажный фонарик. Потёртые белые кеды, волосы растрёпаны, как и всегда, на носу — новая россыпь веснушек, появившихся за это лето. И глаза… Боги, ну до чего красивые глаза! Янтарные, с золотыми крапинками, которые становились видны на свету. Она обернулась, поймала мой взгляд и виновато улыбнулась, будто извиняясь за то, что я застал её врасплох. И меня будто током ударило! Он вдруг замолчал и растерянно покосился в сторону Нарим, которая, устав от танцев, подкатила к ним за новой порцией пива. По привычке потрепала Гука по волосам, прежде чем осушить кружку и с новыми силами отправиться в бой. Как только она отошла, Черён с досадой покачала головой, понимая всю мерзость происходящего. Но она обещала выслушать, значит, должна выполнить сказанное. Надеяться на то, что Чон сам замолчит и перестанет изливать душу, тоскуя по прошлому, не было смысла. Он слишком долго копил в себе дерьмо, а оно, как известно, от переизбытка внутри может неконтролируемо полезть наружу. — Эм… — мужчина прочистил горло, прежде чем заговорить вновь. Уже без былого обожествления образа из собственного юношества. Наверное, в нём всё-таки оставались хоть какие-то последние отголоски здравого смысла и совести, раз появление Нарим его хоть чутка осадило. — Джули и в самом деле была олицетворением лета. Того самое лето, которое не замечаешь, пока оно длится, а когда оно уходит — задыхаешься от того, что не надышался. Она была моей мечтой, о которой я не догадывался, пока мечта не начала паковать чемоданы... Он помнил то утро слишком хорошо. Оно было чересчур липким от тоски и солёных слёз. Лагерь напоминал растревоженный улей: автобусы, крики, объятия, ленточки на запястьях, как цветные метки общей крови.

Воспоминание

Чонгук стоял в стороне, прижав к груди свой огромный рюкзак. Он видел, как она прощается с подругами, смеётся, и в этом смехе уже слышалось эхо предстоящей разлуки. Он хотел подойти, но ноги будто вросли в землю. В горле стоял комок из всех невысказанных слов: «я буду скучать», «пиши чаще», «это не конец». И тогда она сама подошла, как тогда, в первый день, нарушив его нерешительность. — Уезжаешь на этом автобусе? — спросила Джули, указывая подбородком на жёлтую громадину. — Да, — выдавил из себя он, облизывая вмиг пересохшие губы. — А я на этом еду. — Она кивнула на другой автобус, стоявший через дорогу. Между их транспортом лежало десять метров асфальта, прогретого солнцем. Уже, чёрт возьми, целый океан… — Может, обменяемся? — спросила неловко она, указывая на его потерянную синюю ленточку, которую она уже успела каким-то образом зацепить на своей джинсовой куртке. — Ты потерял вчера, а мне, уж прости, ужасно не хочется её возвращать! — Она смущённо заулыбалась, почесывая лоб. — Предлагаю взамен свою. Ничуть не хуже! Чтобы… чтобы было напоминание обо мне. Он закивал, пальцы вдруг стали непослушными, толстыми. Шёлк приятно и почти совсем невесомо скользнул по коже. Они протянули руки одновременно. На секунду их пальцы соприкоснулись, её — прохладные, несмотря на жару, и его — горячие, вспотевшие от волнения. Он взял её ленточку. Она была идеально ровной, пахла чем-то сладким, может, её вкусным шампунем, а может, просто иллюзией. — Не будешь против, если обнимемся на прощание? — спросила тихо она, почти робко, выдавливая из себя смешок, чтобы не было видно страха и подступивших к горлу слёз. Будто это было самым страшным, что она когда-либо произносила. Он замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом пустилось вскачь, сбивая ритм. — Да, — выдохнул он. — Да, конечно. Они шагнули друг к другу, совсем нелепо и неуклюже, врезавшись локтями и чуть не сбив друг друга с ног. Её голова уткнулась ему куда-то в ключицу, его же руки легли на её спину — осторожно, будто она была стеклянной, будто могла разбиться прямо здесь, на асфальте между двумя автобусами. Объятие длилось секунду. Может, две. Может, целую жизнь… — Напишешь? — спросила она, нехотя отстранившись, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не было кокетства, только чистая, почти детская надежда. — Обязательно, — выдохнул он, и в этот момент сам, дурак, поверил в это. Она кивнула, как будто получила гарантию, заверенную нотариусом. Тоже наивная дура. Потом развернулась и побежала к своему автобусу, не оглядываясь. Он смотрел, как её косичка подпрыгивает за спиной в такт шагам.

***

Гуку захотелось закурить, да вот только бросил давно, Нарим не нравился запах табака. — В автобусе, — заговорил он, прокручивая в голове воспоминания, — когда лагерь скрылся за поворотом, я ещё ничего не чувствовал. Было шумно, ребята травили байки, кто-то плакал, кто-то обменивался номерами. Я смотрел в окно и думал о ерунде. О том, что дома ждёт любимая гитара, сериалы, и что неплохо было бы отоспаться. Дома же, в первую ночь после лагеря, меня накрыло… Я лежал в темноте, смотрел в потолок, и вдруг с острой, режущей ясностью понял: я больше никогда не увижу этот растрёпанный хвостик. Не услышу её смех и эту глупую историей про забытые слова на сцене ещё раз. Не почувствую этот запах — смесь хвои, вишни и солнца, въевшийся в её волосы. Я не спал до утра. А утром залез в «Инстаграм» и увидел её первую сторис после лагеря. Она сидела на крыльце своего дома в Мэне, в том самом жёлтом платье, пила что-то из большой кружки, а на фоне играла песня Конана Грея. Я нажал «лайк» и прокомментировал фотку. И всё. И ничего. Написал ли он ей о том, что скучает? Нет. Не в тот день, не на следующей неделе. Просто обыкновенные и незамысловатые переписке о погоде, о ново-вышедших музыкальных альбомах, о новеньких конверсах... Обещание растворилось в страхе, а ленточка осталась немым укором в ящике стола. Что насчёт её ленточки? Что ж, он не знал. Возможно, она её тоже хранила. А может, через месяц, когда надежда начала тускнеть, сняла и положила в коробку с другими реликвиями детства. А ещё через год и вовсе выбросила — во время переезда, в порыве взросления, когда поняла, что нельзя таскать с собой все обломки затонувших кораблей. Но в тот последний день они обменялись не кусками ткани. Они обменялись ключами. Каждый дал другому ключ от двери в возможное будущее. Он её ключ так и не использовал, а свой… потерял. Время тогда летело слишком быстро. Прошло больше двух месяцев после возвращения из лагеря, хотя казалось — всего несколько дней. Чонгук помнил ту комнату в старом родительском доме до мелочей: новенький ноутбук на столе, синюю ленточку, привязанную к старому светильнику, распакованный чехол для гитары в углу. Он три часа выбирал аккорды. Пытался подобрать созвучно к тому самому голосу, звучащему в голове, который он помнил лишь по смутному бормотанию на английском у костра. После того разговора про диснеевский сериал, где Оливия Родриго играла вместе с Джошуа Бассетом в главных ролях, выяснилось, что они оба смотрели его раз по пять и знали все саундтреки наизусть. И где-то глубоко, в той части сознания, которую он сам боялся признавать, Чонгук зацепился за мысль, пустившую корни: если Джули переслушивала этот саундтрек после возвращения из лагеря, она думала не о героях на экране, она думала: «эта песня про нас». Про «них». Которых никогда не было. Он записывал снова и снова. Пальцы немели на грифе, голос садился, срывался, превращался в хрип. Десять дублей. На одиннадцатом он сорвал высокую ноту — некрасиво, больно, почти по-детски отчаянно, но всё равно решил оставить этот вариант. Самый живой и самый настоящий. Тот, где он не старался быть идеальным — просто пытался докричаться через океан. Потом была битва с «Инстаграмом». Свет экрана в темноте комнаты выхватывал дрожащие пальцы. Загрузить видео? Слишком нагло. Выложить в сторис? Исчезнет через сутки, словно и не было. Он выбрал компромисс: кавер в основной ленте, но без тегов, без подписи, без прямого обращения. Просто песня. «I think, I kinda, you know…» Он нажал «опубликовать». Сердце колотилось, будто он только что признался в любви перед всем миром! А потом?.. потом начался ад ожидания. Первые минуты он безостановочно обновлял страницу. Первые лайки от друзей, невинные комментарии, по типу «красава!», уйма бездушных огонёчков. Он отвечал смайликами, а сам глазами выскребал один единственный комментарий от конкретного человека. Её имени там не было. Прошёл час. Он сходил умыться, вернулся мокрый, с капельками воды на ресницах, и снова прилип к телефону. Ничего. Три часа. В её часовом поясе было начало спектакля, того самого, о чуть ли не годовой подготовки к которому она рассказывала взахлёб, размахивая руками, в беседке у леса. Он вдруг поймал себя на вполне резонной мысли: «она не видела, потому что у неё выступление. Значит, увидит после». Он представил, как она, уставшая и счастливая, вернётся домой, включит телефон и… У него свело живот от этой мысли! Шесть часов: глубокая ночь в Корее. Он лёг в кровать, положив телефон на грудь. Каждые пятнадцать минут экран вспыхивал от его прикосновения. Пусто. Он заснул с телефоном в руке и проснулся от его вибрации. Не она. Рассылка от музыкального магазина. Прошло два дня. Мания прошла, сменившись лихорадочной уверенностью: «Она увидела. Просто не хочет показывать виду. Она обдумывает. Она…». На седьмой день он зашёл в её профиль. Новая сторис! Сердце упало в пятки. На снимке — она и подруги, все в гриме, смеются. Подпись: «мой второй дом». Никакого намёка на что-то большее, связанное с ним. Не единой виртуальной подсказки, указывающей на Гука… Он вышел из аккаунта, точно обжёгся, а следом снова зашёл. И ещё раз. Он превратился в самого настоящего вора или маньяка, который крадётся под чужими окнами, боясь и одновременно жаждая быть пойманным. Прошло время, в день его первого выезда в университетский лагерь для первокурсников он снова зашёл на страницу. Видео набрало смешное количество просмотров, а её имени в списке комментариев до сих пор не было. И тут его осенило! Холодной, тошнотворной волной. А что, если она его просто… не заметила? Что, если эта исповедь, этот крик, этот вывернутый наизнанку нерв, зашифрованное признание в чувствах — просто затерялся в белом шуме её ленты? Пропал среди мемов, фото еды и сторис других людей. Стал цифровым мусором, который алгоритм не показал той, кому он был адресован. Он не был отвергнут. Он был проигнорирован самой системой этого дурацкого современного мироздания. В тот вечер, сидя у костра с новыми шумными однокурсниками, он смотрел на огонь и впервые подумал не «почему она молчит?», а «а надо ли ей это вообще?». И страх, который он чувствовал раньше (страх её отказа), сменился на куда более страшный — страх её безразличия. Страх того, что она смирилась с тем, что расстояние стало преградой для их дальнейшего общения и что она просто... отпустила ситуацию и продолжила жить дальше. Без него. Он больше никогда не писал ей первым. Начал отвечать на её рассказы о жизни скупее. Ставил лайки не сразу, а через день. Потом перестал ставить вовсе. Это не было решением. Это было бегством с поля боя, на котором, как ему внезапно показалось, он сражался в полном одиночестве, ведь она не поставила никакую реакцию на его кавер с песней о любви! Он отступил, чтобы сохранить лицо. Чтобы не узнавать правду. И его видео так и висело в его профиле немым, неуслышанным памятником тому, как можно кричать так громко, что тебя примут за тишину. — Она так и не увидела тот кавер. — Покрутив в пальцах бумажную салфетку, он разорвал её на тоненькие полосы, по всей видимости, в попытке успокоиться. — Алгоритм не показал. Это как... как прокричать в туннель, где нет эха. Просто тишина в ответ. Прищурившись, Черён сделала глоток пива — Ты уверен? — В чём?.. — Что она не видела. Ты проверял статистику? А, хотя… да, там вроде нет списка тех, кто досмотрел до конца. Паршиво… — Я... перестал заходить. Слишком больно было видеть её имя в общем списке, как обычного подписчика. Просто красивая виртуальная картинка… без какой-либо реакции. — Вот видишь! — Черён с грохотом поставила кружку. — Я вижу эту ситуацию так: ты боялся не её безразличия. Ты боялся её обычной реакции. Лайка. Или, страшнее того, комментария «класс!». Потому что это убило бы всю магию, вашу «романтику», если скупые и короткие диалоги в чате в Инсте, конечно, можно назвать романтикой. Неэмоциональная реакция превратила бы твою исповедь в контент. А ты хотел, чтобы это было масштабным событием. Может, даже рассчитывал, что после этого видео она обязательно переедет и поступит в Корею, чтобы жить недалеко от тебя? Пауза между ними была слишком неуютной. Из колонок рванул гитарный рифф очередной песни. Чонгук вдруг тихо заговорил: — Осуждаешь? — Я… — девушка подняла руки вверх, принимая своё поражение, — я не могу тебя осуждать. Попросту не имею на это права, так как… — Она закатила глаза, внутренне пытаясь подобрать нужные слова. — Ну, скажем так, я тебя понимаю. — Неужели испытывала что-то подобное? Черён саркастично хмыкнула. Да, чёрт возьми, она испытывала «что-то подобное»! До сих пор от этого дерьма травма, повредившая парочку нервных клеток. — Испытывала, — согласно кивнула девушка, дотягиваясь до очередной кружки пива, — и, вероятно, как и ты, никому этого не пожелаю. Мне было девятнадцать, я горела новыми знакомствами в интернете и попыткой изучить английский через погружение в среду. Мне нужно было срочно подтянуть язык для переезда сюда. Познакомилась с одним марокканцем в приложении для языкового обмена на свою дурную голову... — Она невольно зажмурилась, погружаясь в такие приятные и одновременно с тем до одури горькие для себя воспоминания. — Боже, ну каким же он был милым в общении! В этом-то и был подвох. Я ведь влюбилась не в лицо, потому что его фото было мелкое, размытое, видно было лишь одни забавные завитушки на голове. Я влюбилась в... в палитру его слов, прости Господи. В то, какое сочетание смайликов он ставил после шуток. В список лайкнутых и репостнутых им видео с природой и мощными цитатами. Мы обсуждали это часами! У нас были одинаковые взгляды буквально на всё — от политики до легендарных хитов Эминема. Он называл меня «мадмуазель», потому как в совершенстве владел французским и ещё тремя языками... ну какая девушка в девятнадцать устоит? — Она сделала большой глоток хмельного, как будто пыталась смыть сладковатый привкус той старой иллюзии. — Мы переписывались каждый день. Каждый, будь он проклят, сука, день! Я ему рассказывала свои сны. Отправляла видео с тупым рэп-фристайлом, когда его футбольная команда проиграла в очередном любительском матче. Просто чтобы поддержать. А он в свою очередь... он писал, что я яркая. Что я его веселю. Что со мной легко. И я верила!.. Я так хотела быть для него этой «лёгкой» и «яркой» девушкой, что... превратилась в самого навязчивого исследователя в мире. Черён горько усмехнулась, глядя куда-то поверх края кружки. Кажется, Чонгук понимал, о чём она собиралась ему поведать… — Я вызубривала про Марокко всё, что могла найти в интернете. Климат, история, национальные блюда. Потом втискивала эти факты в разговор, делая вид, что я такая «начитанная», что я просто знаю. Боялась, что если не блесну интеллектом, он потеряет интерес. А ещё я боялась... говорить. Жила в общаге, соседки вечно вокруг, да и английский мой мне самой казался далёким от совершенства. Я думала: «вот выучусь получше, вот тогда позвоню и всё будет идеально». Идеально, блять. — Она резко поставила кружку, и пиво расплескалось. — А потом он сменил аватарку на новую. Чёткую. И я наконец-то увидела его. И поняла, что влюблена уже во всё: и в манеру общения, и в мозг, и в лицо. А он... он просто взял и удалил меня из Инсты в один день. Без слов. Потом перестал отвечать в приложении. Игнорировал днями. А потом удалил и оттуда. Как спам. Как ненужный файл. Черён посмотрела прямо на Чонгука. В её глазах стояла не детская обида, а взрослая, выношенная боль от понимания. — И знаешь, что самое мерзкое? Я до сих пор не знаю почему. Может, он устал ждать звонка, который я всё откладывала. Может, раскусил мои жалкие попытки гуглить его страну и счёл фальшивкой. А может, просто нашёл себе новую «мадмуазель» для лёгкой и яркой виртуальной игры. Он выкинул меня ровно в тот момент, когда я уже готова была начать копить на билет в Касабланку. Просто взял и выключил мой мир. А я осталась сидеть с этой... с этой… назовём её так, с этой самой «недолюбовью». С чувством, что тебя вычеркнули из черновика чужой жизни, даже не потрудившись дописать до конца. — Она откинулась на спинку стула, и её голос стал тише, но твёрже. — Так что да, Чонгук. Я тебя понимаю. Потому что мы с тобой — одного поля ягоды. Только я свою иллюзию похоронила. А ты же свою просто забальзамировал и теперь везёшь везде с собой, как мумию. И знаешь, что страшнее всего? Ты сейчас привёз её сюда, прямо к моему дому. И заставляешь свою невесту нести этот гроб вместе с тобой. Я-то хоть страдала одна, и уж тем более не пыталась забыться с кем-то другим. Это… подло. Наверное, встреться Черён и Джули в реальности, они бы, несомненно, разделили бы боль друг друга и стали бы хорошими подругами. Обе годами винили себя, наивно полагая, что, будь они смелее, всё было бы иначе. Позвонили бы они тогда, приехали бы сами, набрались бы наглости, то уже бы, «несомненно», были бы счастливы в браке. Бред. Их ненаглядные спутники по ту сторону сети сами были и продолжают быть детьми. Это они боялись, что Джули и Черён окажутся настоящими, со своими страхами, с необходимостью выбирать рестораны для свиданий, с плохим настроением по понедельникам. Эти чёртовы «принцы» хотели вечное слащавое привью к фильму, а когда поняли, что за ним последует полнометражка с бюджетом, обязательствами и монтажом — просто выключили экран. Набрав побольше воздуха в лёгкие, Чонгук вернулся к предыдущей теме разговора: — А что, если она увидела то видео с песней и подумала: «ну, окей»? И пролистала дальше, к фото чьей-то собаки? Черён внезапно громко засмеялась, но в этом смехе не было и капли веселья. — Что ж, тогда добро пожаловать в клуб! Мой марокканец... ты знаешь, что он делал в день, когда удалил меня? Выложил сторис с котом. Просто кот, сволочь, ест сметану! А я в тот день... я купила новую помаду. Ту самую, про которую он как-то сказал, что любит видеть на девушках. Ждала, когда он выйдет в сеть, чтобы отправить ему селфи и спросить: «нравится?» А он выложил кота. А потом удалил меня. Кот оказался важнее. — И что ты почувствовала? — Сначала — что я дура. Потом — ярость. Потом... пустоту. Самую полезную пустоту в моей жизни. Она мне всё расставила по полочкам. Если твоё исчезновение стоит на одной полке с постом про кота... значит, ты и был таким же постом. Милым, но одноразовым. Чонгук с силой сжал пустую кружку. — Я был для неё одноразовым? Черён лишь пожала плечами. Откуда ей, чёрт возьми, было известно, каким он был для Джули? — Не знаю. Вот правда. Но что-то мне подсказывает, что ты был единственным для неё. Говорю сугубо из личного опыта. Чонгук не ответил. Черён же медленно отодвинула свою кружку и поставила перед мужчиной нетронутую, третью. — Это — для неё. Для Нарим. Ты её позвал сюда, в этот бар и в эту поездку. Она сейчас там танцует, пытаясь забыть, что ты последние пять дней смотришь сквозь неё, как сквозь грязное стекло. Она думает, что стекло — это она. Но нет, Чонгук, это стекло — ты. Ты весь заляпан своим прошлым. И она сейчас оттирает свою душу, чтобы хоть как-то тебя разглядеть. — Я не хотел её ранить… — Да хватит уже! «Не хотел»… Ты привёз невесту на могилу своей юношеской влюблённости! Ты что, серьёзно думал, что здесь висит табличка: «здесь похоронены чувства Чонгука, вход только для него»? Ты привёл живого человека на кладбище и удивляешься, что ей жутко! — Она вдруг смягчила голос, но в нём теперь улавливалась простая усталость. — Послушай меня. Мой марокканец был придурком, но он сделал одну честную вещь — удалил. Он не тянул, не мучил, не заставлял меня гадать годами. Он взял и стёр. Это больно, да. Зато понятно. А ты... ты годами ставил Джули лайки в тишине, наверняка всё ещё подписан на неё. И она, может, до сих пор ходит по этому кладбищу, даже не зная, что она — надгробие. А Нарим... она вообще случайно здесь оказалась. Просто шла за тобой. Черён откинулась на спинку стула и задумчиво провела пальцем по ободку своей кружки. В тусклом свете бара её клетчатая рубашка выглядела чересчур тёплой и уютной, словно домашняя вещь, что было странно в контексте разговора, наполненного призраками прошлого. — Я иногда думаю… какой был бы самый страшный для него звонок. Не от меня сегодняшней. А от меня из прошлого. Представляешь? — она говорила медленно, будто речь требовала осторожности, будто слова могли разбиться. — Допустим, я набралась бы духу. Взяла бы телефон и вышла на крыльцо общаги, а там мороз, звёзды, я вся трясущаяся. Набираю его номер. Он берёт трубку. И я не говорю «алло», а сразу, с порога, на ломаном английском выпаливаю: «Listen. I searched for Morocco on Google. I know about couscous and the Atlas Mountains. I’m afraid to call you because my English isn’t very good. I really like you. Do you like me? Yes or no?» — Она выдержала паузу. Кто-то за соседним столиком громко рассмеялся, но этот смех казался доносящимся из другого измерения. — И всё. Тишина в трубке. Потом… он либо смеётся. Либо говорит «yes». Либо говорит «no». Любой ответ убил бы ту игру, в которую мы играли. Любой ответ был бы… честным. А он не мог терпеть честность. Ему нужен был вечный, красивый «maybe», растянутый в бесконечную переписку о ерунде. Звонок превратил бы нашу голограмму в двух дрожащих от холода и страха людей, которые могли бы вступить в новый этап отношений, если бы набрались смелости. А он этого не хотел. Он хотел картинку. Красивую, плоскую, без риска. Её взгляд, лишённый жалости, устремился прямо на Чонгука. — Вот и твоя Джули, наверное, ждала далеко не засекреченного любовного письма. Она ждала звонка. Крика. Какого-нибудь дикого, нелепого, но прямого и конкретного поступка, который доказал бы, что это — не игра в симпатию через экран. А ты ей отправил… кавер. Ещё один слой пикселей. Ещё одну картинку. Наиболее безопасный способ крикнуть — это спеть. Особенно если петь не прямо, а с загадочным подтекстом и не указывая на конкретного человека. Чонгук наблюдал за ней, и в мягком жёлтом свете ламп его черты лица напоминали старый листок тонкой бумаги, который мог рассыпаться от лёгкого прикосновения. — Ты думаешь, если бы я тогда позвонил… — Я думаю, — перебила Черён, и голос её стал заметно тише, но твёрже, — что если бы ты позвонил, вы бы либо разругались в тот же день, либо она была бы сейчас твоей женой. Вы бы знали. Знали правду ваших чувств, а не гадали бы годами, нравитесь ли друг другу или нет. Неужто все мужчины такие остолопы, раз не понимают, что девушкам нужна конкретика, а не иллюзия любви? А ты выбрал не знать. И теперь везёшь это «незнание» сюда, как чемодан без ручки. Поздно, парень. Время для звонков вышло. Из динамиков полилась тягучая кантри-баллада, безымянная, как все их неслучившиеся разговоры. Этот самый эфемерный звонок, которого не было ни у одного, ни у другого, повис в воздухе между Гуком и Черён призраком альтернативной вселенной, где всё могло быть иначе. Где Черён не побоялась бы акцента, а Чон не побоялся бы тишины в трубке. Где они оба оказались бы просто двумя людьми: дрожащими, но живыми и настоящими. Но в этой вселенной был только бар «Забвение», две пустеющие кружки и клетчатая рубашка Черён, которая в полумраке казалась последним островком тепла посреди океана того, что они оба не решились сказать когда-то. Человеком, которому не хватило места в этом океане, оказалась Нарим. Она стояла в паре шагов от их столика (видимо, вышла с танцпола, потому что устала и хотела попить). Услышала. Не всё, может быть, но достаточно. Достаточно, чтобы понять, что все эти пять дней она была не невестой в предсвадебном путешествии, а тупой статисткой в чужой драме. Молчаливой свидетельницей поминок по любви, в которой ей не было места никогда. Она не стала подходить ближе. Просто стояла и смотрела на них, пока в её глазах медленно гас последний свет. Чонгук заметил её первым. А дальше события развивались быстро. Бар выпустил их в ночную темноту. Черён осталась внутри, возможно, чтобы заказать ещё пива или для того, чтобы просто дать парочке возможность поговорить наедине. Нарим ждала на улице. Она медленно обхватила себя руками, хотя ночь была весьма тёплая. Смотрела куда-то в сторону тёмных сосен, за которыми наверняка распростёрлось очередное холодное озеро. — Ты всё слышала? — спросил зачем-то Чонгук, будто ответ не был очевидным. Голос сел и звучал хрипло, словно он час кричал без какой-либо устали, а не говорил шёпотом, в попытке скрыть правду от девушки. Нарим медленно повернула голову и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, словно видела впервые. — Слышала достаточно. Она шагнула ближе и остановилась в шаге от него. И вдруг её лицо дрогнуло, она попыталась засмеяться, но воздух застрял в горле, неприятно царапая гортань изнутри. Резко свело живот и стало дурно. Пришлось опереться рукой о стену бара, чтобы не осесть на грязный гравий.       Её жених!.. Тот, кто носил завтраки в постель и страстно шептал в постели, как обожает, только что признался в том, что всё это время в их отношениях присутствовала... другая?.. И, возможно, было бы не так мучительно больно, если бы это была настоящая женщина: с мягкими губами; с которой он мог бы провести ночь по пьяни во время командировки. С кем можно было бы побороться, кого можно было бы ненавидеть, высмеивать, презирать... Но это же был чёртов призрак его первой подростковой любви! От реального там только имя и горстка пиксельных фотографий. Нарим внезапно почувствовала, как внутри всё сжалось от пронзительного вопроса: «Кто же из них на самом деле был лишней?» Та незнакомая девчонка из прошлого, что жила лишь в его голове все эти годы? Или она, Нарим, со своей настоящей кожей, искренними слезами и правом быть частью его реальности? Всю жизнь она свято верила: за любовь стоит бороться. Бабушка учила: «бери быка за рога, девочка, и не отпускай». Но как, скажите на милость, сражаться с иллюзией? Как победить галлюцинацию, отполированную годами до глянцевого и нетленного идеала? Битва с тенью обречена с самого начала. Кто в здравом уме выберет живого человека, — с его скукой, раздражительностью, парой лишних килограммов и дневным сном от усталости, — когда ему доступен безупречный призрак, у которого нет недостатков просто потому, что его не существует?.. Нарим медленно, почти церемониально сняла с пальца кольцо. То самое, которое он надел ей полгода назад в ресторане с видом на Ханган. Она смотрела на этот тонкий золотой ободок с немаленьким камнем и чувствовала не гнев, не боль даже. Она чувствовала пустоту. — Знаешь, — сказала она тихо, а голос её нисколько не дрогнул даже, — я могла бы понять, если бы ты переспал с кем-то. Простила бы, наверное, идиотка. — Она подняла на него затуманенные эмоциями глаза. — Но как мне простить то, что ты всё это время был женат на ней? Что я была просто… удобным приложением к твоей реальной жизни, пока твоё сердце оставалось там, в этом чёртовом лагере, с этой девочкой в жёлтом платье. Она разжала пальцы. Кольцо упало вниз, коротко звякнуло и затерялось среди серых камней. — Я не буду бороться, — произнесла без какой-либо досады Нарим. — Не с тенью. Не за место в чужом сне. Ты выбрал её тогда и продолжаешь выбирать каждый день, когда думаешь о ней вместо того, чтобы жить со мной. Я просто… не хочу быть вторым сортом в отношениях, где первого даже не существует. Она развернулась и пошла к хостелу, где у них был забронирован номер. Деваться ей этой ночью было просто некуда, это завтра она будет думать, как разорвать все связи с Чонгуком и дать ему такую желанную свободу для любых манёвров. Она шла не оглядываясь. Точь-в-точь как Джули перед своим отбытием из лагеря, когда Чон видел её в последний раз. Только теперь это был не побег в надежду. Это был выход из плена. Гук стоял один под тёмным небом Мэна. Где-то вдали громко крикнула птица. Под ногами, в гравии, тускло блестело кольцо, которое он не поднял бы при любых обстоятельствах, потому что... попросту не имел права. Из бара вышла Черён, которая успела бросить взгляд и на него, и на удаляющуюся Нарим, и, по всей видимости, девушка всё поняла без лишних объяснений. Она осталась стоять в дверях, прислонилась плечом к косяку и закурила, хотя никогда раньше не позволяла себе курить при туристах. — Ну что, — обратилась она в темноту, больше к себе, чем к нему, — появился ещё один призрак? Поздравляю, Чонгук. Теперь ты не только жених призрака, но и виновник гибели собственной гипотетической семьи. Прекрасный дубль. Он не ответил, ведь ему нечем было дышать. Под утро, когда голова болела от похмелья или, возможно, от осознания всего предательства со стороны любимого человека, Нарим собрала свои вещи в хостеле и заказала такси до аэропорта, чтобы наконец отправиться домой. По дороге, что было особенно иронично, она наблюдала за утренним пейзажем Мэна и впервые осознала, насколько красивым может быть это место, ведь теперь ей больше не нужно было его ненавидеть. Она не знала, будет ли когда-нибудь счастлива в любви, но одно она знала точно: она никогда не будет бороться за место в чужом сне. И этого было достаточно. Черён во всю отсыпалась, пока Чонгук (девушка любезно согласилась приютить его на полу своего номера) тупо пялился в потолок, размышляя о жизни. Он принял решение остаться здесь ещё на день, чтобы погулять по окрестностям в одиночестве. Ведь... а почему бы и нет? Поскольку он уже окончательно уничтожил всё хорошее в своей жизни, зачем ему было куда-то спешить? Если он решил всё разрушить, то нужно было идти до победного конца! Когда наступил вечер, он отправился на прогулку по тем самым местам, где когда-то гуляла Джули по её же рассказам: по городу, по набережной, по лесу. Он шёл туда не для того, чтобы найти её. Нет. Он шёл туда в надежде наконец раз и навсегда отпустить её образ (наивно, но всё же). К закату небо над Мэном окрасилось в розовато-медовый цвет, и Чонгук, сам не зная зачем, зашёл в маленькое кафе у пристани. Заказал крепкий кофе и сел у окна, просто чтобы перевести дыхание. А потом он... Чёрт! Потом он увидел её... Она стояла через дорогу, у прилавка фермерской лавки, с буханкой хлеба в крафтовой бумаге в руках. Узнал её по тому, как она держала ровно спину. По тому, как волосы падали на плечи и по тому, как она смеялась, легко запрокидывая голову назад, будто вокруг не было никого вовсе. Он не моргнул. Не вдохнул. Просто застыл, боясь, что любое движение развеет это наваждение. Ведь... это же не могла быть она. И в то же время... ну а кто ещё? Он вглядывался в силуэт за стеклом, стараясь разобрать черты лица, но вечерний свет играл с тенями, делая её то невероятно реальной, то снова призрачной. Сердце билось где-то в горле, и он вдруг остро осознал, что боялся совсем не того, что это была не она. Он боялся как раз того, что это именно она. Живая и настоящая. Та, которую он, по сути, никогда не знал. Да, и всё же все сомнения растворились! Это точно была она... Джули изменилась... Она больше не была той взлохмаченной очаровательной девчонкой-подростком в потной футболке. Перед ним теперь стояла молодая женщина, в которой время оставило только всё самое хорошее. На ней были простые, выгоревшие на солнце джинсы, облегающие бёдра и свободные к низу, и белая хлопковая майка, чуть просвечивающая в районе живота. Поверх — большой и потёртый в районе локтей кардиган, а вместо любимых белых кед на ногах — балетки цвета спелой вишни, изношенные сзади, (небрежные, но была в них какая-то особенная грация, которую определённо не купишь за деньги). Её волосы — всё те же шоколадные волны, только теперь они спадали не хвостом, а свободным водопадом до середины лопаток, захваченные с одного бока заколкой-крабиком. Лицо не было призрачной маской загадочности. Оно, скорее, напоминало карту жизни, на которую нанесли лишь самое лучшее: лёгкие веснушки на переносице, появившиеся от солнца родного штата; ясный и спокойный взгляд янтарных глаз; губы, хранящие мягкую улыбку даже в покое. Он почти чувствовал её запах через стекло, но не парфюм в привычном его смысле. Это был запах вишнёвого пирога, тёплой шерсти и чего-то лесного, а именно: можжевельника или мха. Аромат, который пах домом, уютом и одновременно далёкой и такой дикой чащей. Он был таким же нематериальным и обволакивающим, как и она сама. В её руках, помимо хлеба, висела эко-сумка, откуда торчали пучок моркови с ботвой и банка мёда. На запястье — не синяя ленточка (было бы забавно, если бы она всё ещё хранила её так близко к себе), а простой кожаный ремешок и тоненькая цепочка с крошечным кулоном-яблочком. Ироничная «Белоснежка» в реальной жизни. Она что-то сказала продавщице, кивнула и пошла к своему старенькому зелёному пикапу. Она шла легко, почти танцуя, балетки шлёпали по гравию. И всё-таки Джули была не «явлением». Она была реальностью, которая оказалась прекраснее любого явления! Она была той же Джули, просто ставшей взрослой, уверенной, и от этого ещё более недосягаемой. Она села за руль, завела двигатель и уехала, даже не взглянув в его сторону. Она растворилась в пейзаже, став его частью — прекрасной, дышащей, живущей своей жизнью, в которой старому знакомому из международного детского лагеря больше не было места. Что удивительно, Гук даже не почувствовал опустошения. Он почувствовал лишь огромную благодарность. За то, что такая девушка вообще существует в этом мире. Но, при всём при этом, он также ощутил еле уловимую боль от осознания, что этот самый «мир» всегда был для них общим только в воспоминаниях. А в реальности их дороги, такие похожие когда-то, теперь просто параллельны, ведь... Джули была жива. Она была счастлива. Она была красивой. А он навсегда остался тем самым заворожённым и покрасневшим мальчиком у зеркала костюмерной, держащим в руках чужую ленточку и свою собственную беспомощность. Он не побежал за ней. Не окликнул и не сделал ничего из того, что обычно делают в красивых мелодрамах. Потому что он знал: их история не была фильмом. Она была просто жизнью. Жизнью, где Джули уехала, а он остался сидеть за столиком в кафе, держа в руках остывший кофе и с болезненной ясностью постигая, что между ними теперь не только годы и расстояние, но и то, чего никогда не случилось. И уже не случится. Потому что он любил не взрослую Джули, а её невесомую тень — ту самую шестнадцатилетнюю девочку с шёлковой ленточкой, навсегда застывшую в уголках его памяти. Реальная же Джули, женщина под тридцать, с ежедневником и ключами от офиса в сумке, была ему совершенно чужой, будто никогда и не была частью его мира. Хрупкий музейный экспонат, столько лет бережно хранимый в сердце, наконец ожил и тихо ушёл, оставив Чонгука одного перед пустой, покрытой пылью полкой. Там, где прежде жила его несбывшаяся мечта. Что же касаемо её чувств? Она ждала. Годами. Но некогда сладкое ожидание со временем превратилось лишь в кислый уксус. То, что когда-то было надеждой, стало лёгкой грустью, ностальгической улыбкой. Она пережила эту боль и похоронила её. Чтобы полюбить Гука снова, ей пришлось бы откопать этот гроб, но зачем? Между ними лежало не только время, но ещё и предательство бездействием. Он молчал. Он дал ей надежду и позволил ей истлеть, а как известно, доверие — это мост, который строят вдвоём, доска за доской. Чонгук давно сжёг свои доски, а теперь там... теперь там была только пропасть. Его путешествие в Мэн было паломничеством в прошлое. Её жизнь в Мэне — движением вперёд. Он искал корни, в то время как она уже давно сажала новые деревья.       Жизнь есть жизнь. И пусть через месяц Чонгук будет также один сидеть в кафе, но уже где-то в центре Сеула. Плевать. В его голове всё ещё будет напоминание того, как он мог бы быть счастлив с Нарим. Но вместо этого он выбрал быть верным памяти о девочке, которой уже не существовало. И в этом выборе не было ни трагедии, ни героизма. Была только правда: он не готов был любить по-настоящему. Возможно, никогда и не будет. Но хотя бы теперь он это точно знает.