Разложение на два

Он любил её так осознанно, что иногда самому становилось не по себе. Будто внутри него был аккуратный, холодный наблюдатель, который всё видел, всё складывал по полочкам и всё равно… всё равно позволял этому происходить. И где-то глубже, под рёбрами, под привычкой молчать и правильно кивать, жило другое чувство - глухое, липкое, которое он не умел назвать и поэтому просто игнорировал. Оно поднималось редко, но тяжело, как тёмная вода из глубины. Тильда металась из края в край так резко, что у него со временем перестало получаться удивляться. Пятнадцать минут. Иногда меньше. Вот она - тёплая, почти мягкая, сидит на краю кровати, поправляет ему ворот футболки, пальцами медленно разглаживает складки, будто это что-то важное. - Ну чего ты такой серьёзный, а? - бормочет она, чуть склоняя голову. - Маленький ещё, а смотришь, как старик. Он пожимает плечами. Он уже знает: лучше не отвечать слишком много. Она улыбается, и в этой улыбке есть что-то настоящее, почти живое. Она может притянуть его к себе, уткнуться носом в его волосы, вдохнуть глубоко, как будто проверяет - здесь ли он, не исчез ли. - Ты у меня самый хороший, - шепчет она. И в этот момент он верит. Верит так просто, так прямо, что внутри становится тише. Не спокойно - просто тише. А потом что-то ломается. Иногда это происходит прямо на его глазах. Словно кто-то внутри неё дёргает рубильник. Лицо у неё каменеет. Плечи напрягаются. Пальцы, ещё секунду назад осторожные, становятся жёсткими. - Ты чего разлёгся? - голос уже другой, резче, суше. - Я тебе что сказала делать? Он не всегда понимает, где именно оступился. Чаще - вообще не понимает. - Я… я сделал, - тихо отвечает Аарон , и голос у него ровный, почти пустой. Это тоже выучено. - Сделал он… - она усмехается коротко, без тепла. - Вечно ты… Фраза обычно не заканчивается. Ей и не нужно. Дом в такие моменты будто сжимается. Воздух густеет. Даже холодильник на кухне гудит тише, как будто тоже старается не привлекать внимания. Аарон не двигается. Он уже понял: чем меньше он занимает места, тем быстрее всё проходит. Иногда проходит. Иногда - нет. А потом… снова пятнадцать минут. Она может вернуться из кухни уже другой. Уставшей, растрёпанной, с потухшими глазами, будто сама не помнит, что только что происходило. Медленно опускается рядом. Долго смотрит на него. - Ты ел? - спрашивает вдруг глухо. Он кивает. Она тянется, неловко гладит его по голове - запоздало, осторожно, почти виновато. - Молодец… И вот это - самое тяжёлое. Не крики. Не резкие движения. А эти обломки нежности, которые падают слишком поздно, когда внутри уже всё сжалось в тугой, неподвижный ком. И он очень рано понял простую вещь: мама может быть разной. Очень разной. И ни одна из них не задерживается надолго. Поэтому он пытался без успешно научился не двигаться между этими переключениями. Пытался не надеяться. Не ждать, какая версия войдёт в комнату в следующий раз. Просто сидеть. Смотреть. И любить её так, как будто это единственное, что у него вообще есть. Но и это вышло боком. Как и всё происходящее в этом доме. Он ненавидел это почти так же ясно, как когда-то любил её. Больше всего - моменты, когда по дому начинали появляться маленькие, чужие тайники. Он видел их не сразу. Сначала просто замечал, что она становится дёрганой, нервной, будто всё время что-то ищет глазами. Потом - находил сам. Под раковиной. За батареей. В коробке из-под крупы. Она думала, что он не замечает. Она вообще часто думала, что он всё ещё маленький и слепой. Он не был. Если он в такие моменты начинал говорить слишком громко или слишком часто дёргал её за рукав, она резко оборачивалась. Взгляд у неё тогда становился стеклянным, как у человека, который смотрит сквозь тебя. - Господи, Аарон, - выдыхала она устало, уже на грани срыва. - Ну заткнись ты хоть на минуту. Она уставала. Это всегда было видно заранее: плечи опускались, глаза стекленели, голос становился плоским, как будто его пропустили через старый динамик. Он уже в этот момент понимал, чем всё закончится. Тело само начинало замирать, будто пыталось стать легче, незаметнее, раствориться в обоях. Иногда не успевал. Она действовала быстро, раздражённо, почти механически. Движения резкие, отточенные не заботой - привычкой. - Тихо ты… - бормотала она сквозь зубы когда он кричал что больше не будет мешать. - Сейчас… сейчас всё… Игла холодила кожу. Он всегда чувствовал этот короткий, острый укол, а потом - вязкую тяжесть, которая медленно расползалась по венам, по мышцам, по голове. - Вот… - устало выдыхала она. - Вот и всё. Теперь ты наконец-то заткнёшься. Голос у неё в такие моменты был почти облегчённый. Он ненавидел её тогда. Глухо. Без крика. Без слёз. Просто где-то глубоко внутри всё сжималось так сильно, что становилось трудно дышать. Но сильнее всего - когда она исчезала. Дверь хлопала, и квартира сразу становилась пустой, как выскобленная коробка. Первый день он ещё прислушивался к шагам у крыльца. Ко второму - переставал. Он знал этот ритм. Иногда она возвращалась под утро. Иногда - через двое суток. Запах чужих сигарет въедался в её одежду, под глазами расползались тёмные тени, на коже проступали синяки - свежие, желтоватые, старые, наслаивающиеся друг на друга. Она могла пройти мимо него и даже не сразу остановиться. - …ты чего тут… - бормотала она хрипло, щурясь, будто пыталась сфокусироваться. - Ты… как тебя… И в этот момент внутри у Аарон что-то тихо осыпалось, как штукатурка со старой стены. Он никогда не подсказывал. Просто стоял. Ждал, когда она вспомнит сама. Иногда вспоминала. Иногда - нет. А ещё были её парни. Они появлялись всегда одинаково - слишком громкие, слишком уверенные в чужом доме. Тяжёлые шаги, чужие голоса, запах перегара и дешёвого одеколона. Двери закрывались. Смех глох. И квартира снова становилась неправильной. Иногда они заходили в его комнату. Просто так. Якобы случайно. Задерживались в дверях на секунду дольше, чем нужно. Смотрели. Вот это он ненавидел почти физически - эти взгляды. Медленные, скользкие, оценивающие, как будто он был вещью, которую можно покрутить в руках. Он замирал автоматически. Плечи каменели. Лицо пустело. Он уже знал: главное - не реагировать. Иногда чужая рука могла потянуться ближе, чем следовало. Не грубо - лениво, будто проверяя границы. Он в такие моменты переставал дышать. За стеной могла быть она. Могла смеяться. Могла просто не слышать. А могла… не хотеть слышать. И вот тогда ненависть внутри него поднималась тяжёлая, вязкая, такая же, как то лекарство, которое она когда-то пускала по его венам. Только эта — никуда не уходила.