страсть | беда для мафии

Страсть — …

(существительное, женский род, 3-е склонение)

1. Сильное чувство, с трудом управляемое рассудком.

2. Сильная любовь с преобладанием чувственного, плотского влечения.

Хороший охотник — живой охотник. Хороший охотник знает, когда следует собрать в сундучок свои жадные ручки-ножки и покатить как можно дальше от разъярëнного тигра. Таковыми себя считают все хоть сколько-нибудь состоявшиеся члены подполья. Если кто что и видит, то молча, не привлекая внимания, должен свалить подальше, пока хищник отвлечëн гневом на кого-то другого. Точно ли это гнев? Никто не хочет рассуждать. «Не спрашивай, не говори». Конечно же, ты не объяснишь тигру, что джунгли — пространство публичное и многонаселëнное, со своими правилами приличия. Нет, охотнику положено рассуждать только о том, как быстро он сможет незаметно покинуть занятую территорию. А вот возможностей для проверки в себе этого качества хоть отбавляй. Портовая Мафия — компания перспектив. К горести еë рядовых членов. — М-мрх… Кондиционер, что ли, тарахтит на последнем издыхании? Поди, заглохнет с минуты на минуту. Вечно финансисты носятся с вопросами, в какую бы лодочку и биржу побольше бюджета вбухать да бизнес поднять, а на рабочие помещения не глядят. Не мудрено, что духота душит глотку и никакие расстëгнутые рубашки не спасают. Жарища. Тюя, перестав бормотать данные, разлепляет глаза и несколько раз моргает. Именно. Кожаная подсобка, гордо именуемая конференц-комнатой, не имеет роскоши в виде кондиционеров или хотя бы вентиляторов. По этой причине Тюя, по привычке облачëнный в несколько слоëв одежды, растекается по дивану и проклинает медленный офисный планктон. Можно и побыстрее тащить вводные… Дело не в технике. Звук странный. Не отталкивающий, как визжащий мел или ноготь на стекле, скорее непривычный, глубокий. Достаточно протяжный и красивый для сравнения с вибрацией гитары, чтобы заставить Тюю поискать источник. Чëрная ткань его перчаток — ладони не потеют, спасибо за беспокойство — скрипит, когда пальцы скользят по скуле лениво перекатывающейся головы. Уф, и волосы растрёпаны, и воротник под ключицы сползает… Что за поза! Всë ещë опираясь щекой на пару костяшек, Тюя напряжëнно всматривается в сторону, откуда прокатился звук. Безвкусный круглый стол, низкие пуфы, кружки из-под кофе, доски, дротики… Ацуси. Единственный возможный исполнитель. Ого. Тюя, слегка дëрнув подбородок выше, вопросительно приподнимает бровь. То, что вместе с ней в слабой ухмылке взлетает губа, открывая белоснежные клычки, — рефлекс. — Ты делаешь что? Как единый порыв прохладного ветра. Голос настолько ровный и спокойный, что Ацуси, видать, привыкший принимать громкие и ëмкие приказы, не сразу соображает. Пялится всë так же немигающе и туманно. Чудо в кресле напротив, словно дав себе мысленную пощëчину, шатается вперëд и вверх, как воробушек, распушивший перед песочной битвой коротенькие пëрышки. — Что! — Глухо, быстро откашливается. — Э-э, я? Молодец, самый умный и содержательный ответ. Сводя бровки вместе от веса мыслей и поджимая губы, Ацуси выпрямляется стрункой. Прикоснись — заиграешь. — Да, тебе не нравится то, что я предлагаю? Мы могли бы найти лучший путь. Научись высказывать требования. Махом кисти Тюю подталкивает Ацуси что-нибудь сказать, но удостаивается лишь видом того, как тяжело в светлой головушке перекатываются шестерëнки. Почему? Не найдя себе лучшего применения, пальцы мальчишки впиваются в кожаную обивку кресла, нервно колупая еë. А этот взгляд, с каким он бросается в тяготы… Какой решительный тигрëнок. Ах, вот оно что. — Нет-нет! — сбивчиво щебечет Ацуси, нагнувшись вперëд. Только бы не замолкал. — С чего вы взяли, Накахара-сан? Лëгкая волна раздражения бьëт по вискам. Порой фамилия заставляет его кривиться, от чего незнакомцы в страхе пытаются понять, чем вызывают злость. Похоже, Ацуси тоже воспринимает на свой счëт и опасно пригибается плечами, готовый к словесной перепалке. Или не только. — Тюя. Поправляет так просто, будто размашисто перечëркивает документы. Ни суеты, ни возмущения… — Мр-рх… Тюя-сан! Новое имя ложится на язык гладко, с удовольствием перекатывается по дëснам и нëбу. Ацуси не замечает, как между буквами проскальзывает нечто дребезжащее. — Ну вот опять. Имя столь не по вкусу? Вздох. Тюя цыкает и плавно меняет положение, словно каждую секунду «до» был готов подскочить и броситься за работу. Ступни, обутые в начищенные туфли, пересекают с пятки на носок, а напряжëнные, бугрящиеся мышцами руки опираются на колени как на рычаг. Одно пружинистое движение — Тюя уже стоит в полуметре. Любой другой испугается. Запищит, раскланяется в извинениях и смотается подальше от надвигающейся угрозы. Кажется, жара повлияла и на Ацуси тоже, повредила ему что-то между серых клеточек в черепушке… Иначе не объяснишь это гипнотическое внимание. Тюя-сан движется легко и грациозно. Слишком для человека, швыряющего штанги и машины, как фрисби. Ну, давай, подойди, покажи… О-ох. — И снова. Краткое замечание окатывает Ацуси ведром ледяной воды. Он даже вздрагивает. — Ты рычишь, малыш, не уж-то тебе настолько неприятно моë общество? Мне казалось, ты был готов выпрыгнуть в окно, когда взгляд Босса упал на Акутагаву. И не напоминайте. Неровные зрачки Ацуси дрожат, как мелкие льдинки на окне, цепляются за каждое движение и дëргаются туда-сюда, алчно стараясь запечатлеть всю картину. «Просто нервничаю» — плохая отговорка. Ведь он не видит ни всей комнаты, ни массивного экрана, ни потолка со слепящими точками-диодами. Только неспешно надвигающееся тело. Желающее разобраться с временными неудобствами. Что ж, последние мгновения Ацуси будут невероятно счастливыми. — Мы всë ещë можем устроить твоë с ним сотрудничество. Ацуси поражëнно хлопает глазами. Нет, не поймите неправильно, он нисколечко не хочет без надобности подвергать себя насилию в виде Акутагавы. Но слова Тюи-сана не звучат как угроза или намëк перестать протестовать. Самое настоящее предложение, рабочий момент. Интересно, а если попросить его этим хриплым и размеренным голосом сказать… Очнись, Ацуси! Промой мозги белизной. Что с тобой сегодня? Погодите. Тюя-сан сказал «рычишь»? Что за бред! — Я не рычу! — более мягкий протест. Выходит слишком эмоционально для ситуации, и Ацуси где-то на задворках разума беспокоится, что Тюя-сан посчитает это детским. Но у того лишь огоньки пляшут в голубых глазах. — Да? На что это, по-твоему, похоже? Нет, прекратите, заставьте Тюю-сана заткнуться. У Ацуси рвутся шаблоны. Фраза — не уловка, а желание допытаться. Привычно, что в мафии сплошь и рядом увиливают, заискивают, расставляют словесные и физические капканы, поджидая, пока непутëвая жертва не свалится в ловушку. Тюе-сану такое не требуется, и Ацуси не знает, как ему с этим жить. Непосредственное поведение без манипуляций вводит в ступор. Что-что там было про рычания? Да под такими чарами речи Ацуси на что угодно согласится. — Не на… Жалкий рот не придумывает ничего получше. Ацуси не может отвлечься от Тюи-сана, слегка нависающего над ним в ожидании ответа. Любое движение ложится в пространстве увесисто, а лицо — слишком близко, близко, близко! — не скрывает ни одной эмоции и мысли. Оценивает, выбирает, планирует шаги. Ацуси — цель облизывающегося от наслаждения зверя. — Дикие и опасные кошечки не мурлычут, не так ли? — слова сходят с губ на выдохе, шершаво. — Только мявкают да зубки в рыке скалят. Наверное, тяжело понятно выражаться в таких рамках. Если задумается, Тюя может представить, какой у него сейчас взгляд. Так смотрят на выдержанное вино с позолоченной итальянской этикеткой, непонятный механизм старинных часов, предел эстетического блаженства. Ха! Его не волнует, каким он покажется. Просто дайте добраться до самой сути. Победить. Простительно хотеть прикоснуться к подобному сокровищу. Дурманит голову сладкой дымкой опьянения и обожествляет представление. Тюя довольно близко. Разве мы можем судить его? Разве не стоит оставить невесомый след на шее, поцарапать загривок, сложить ладонь на грудь, чтобы услышать ещë раз? Убедиться в догадке. — На-… Тюя-сан! Тихий крик останавливает того. Между ними, к сожалению, приличное расстояние, и Тюя-сан выглядит, словно подошëл, просто чтобы лучше расслышать. Ацуси этим недоволен. Больше! — Скажи, что я ошибся. — Уголок губ вновь приподнимается, когда Тюя нагибается ниже над креслом. Скажи, чтобы я ушëл. Скажи, что не хочешь. Или требуй своë. Дай мне заставить тебя замурчать ещë. Когда Тюя-сан успел опереться на подлокотники кресла? С рубашкой, придерживаемой лишь портупеей от падких на вид торса под ней, с дëргающимся кадыком на каждый ненасытный глоток. М-мх… Ацуси представить не мог, что обнаружит в себе такое. Это не «да». Но и не «нет». Ясно, стоит убедить тигрëнка приластиться самому… Стук в дверь. Работа. Тюя резко мотает головой, выдвигается корпусом вперëд. Закрывает? Нападает? Шипение. Ацуси от неожиданного шевеления возле лица глубже вжимается спиной в кресло и кривит рот в оскале. Не слышит грозно-сухого «войдите» человеку в неизменно тëмных красках, улавливает происходящее только тогда, когда менять что-то поздно. Для посланника Ацуси выглядит как тот, кто спешно старается сохранить пристойную дистанцию и скрыть нечто интимное. Разве не так? — Принëс? Дуй сюда. — Тюя-сан, кажется, не мучается от тех же тревог. Требовательный тон, нетерпеливо протянутая за шифрованными документами рука, подзывающее вращение запястья… Ацуси способен простить Тюе-сану, что отвлекается и смещает фокус на кого-то другого. Но не вторжение «костюмчику». Тот приближается. Лопает мягкий пузырь незнакомых чувств и изматывающего истомой ожидания… чего-то. Мешается. Определëнно лишний! Дойти до них не успевает. На подкосившихся ногах шарахается (падает) назад в коридор, прижимает папку к голове как щит, изо всех сил жмëт руками уши. Затем приходит звук. Гром, металлический раскат — всë глохнет под ним. Тюя понял, как звучит настоящий рëв тигра. (Ему понравилось!)

***

Если бы Ацуси только знал, какую цепную реакцию запустит его тигр… Он бы, ни секунды не сомневаясь, повторил это вновь. Ему впервые удаëтся увидеть, как тяжëлые капли воды расползаются по широкой груди Тюи-сана — почти задев стоячие тëмные соски, эх — и собираются в ручейки на тугом прессе. Между кубиками, по косым линиям, во впадинку вниз, прямиком к… Полотенце. К сожалению, Тюя-сан довольно быстро вытирается и прячет тело (клянусь, его ковали боги, а не суровые годы тренировок) под белым махровым полотном. Тяжело сглатывая слюну, Ацуси ставит мысленный пунктик: не пользоваться общими душевными после тренировок. Лучше добежать до своей, там хоть можно… Впрочем, после хотя бы ещë одного «пришествия» Ацуси может поплыть настолько, что будет без разницы, где и с кем он. Всë это так ново. Ацуси не верит в счастливые совпадения графиков, не в его жизни. Уж если и винить кого, то Тюю-сана: нарочито вбивается в привычный ритм жизни и делает всë, только бы Ацуси выдал мысли — и чувства, будь честным — к нему же. Здесь, в просторной раздевалке возле душевых кабинок, жмякает медные, тяжëлые от воды кудри ровно напротив, в паре метров. Несчастный Ацуси никак не отведëт взор от узловатых пальцев, широких ладоней, вздутых паутиной вен, перекатывающихся под тонко натянутой кожицей… — Что смотришь? Знойное пламя сжимается в ком и из низа живота подлетает к горлу. Душит и лишает дара речи. Как прекрасно. Большинство их личных разговоров, не касающихся рабочих моментов, начинается с претензии. Спасибо, ему это так не хватает (сарказм). Но вы слышите эту едкую нотку, сбивающую грубость? Ацуси тоже нет. Либо он медленно глохнет, либо фраза пропитана настоящим любопытством. Похвалы, конечно, Тюе-сану ни к чему, но вот то, что они повлекут за собой… Половинчатая ухмылка расчерчивает спокойное лицо Тюи после того, как заминка с ответом становится слишком ясной. Ацуси не знает, стоит ему злиться и грозно сжимать кулаки или поддаться, зацепиться за странную искорку незнакомой эмоции в душе. Решить не успевает: очередное задорное хмыканье Тюи вынуждает опомниться. — А..! Просто думал, разве Исполнители не имеют личные залы и д-душевые? — Технически не врëт, ибо какого лешего Тюя-сан изводит его при всех. — Я смотрю, ты только и ждëшь шанса спровадить меня подальше. — Завершает лëгким, не злобным смешком и коротким шагом навстречу. Расслабленная поза и выжидающий взгляд наводят Ацуси на мысль, что хозяин ситуации не он. Ему хочется только оправдаться: «Нет-нет, наоборот», но второй шаг сильнее сокращает дистанцию, и он затыкается на полуслове. — Ты стоишь перед моим ящиком. Информация погружается в мозг медленно. Опасность рядом, беги, хватай, возьми, потрогай! Кажется, у Ацуси уже кружится голова. Бергамот? И цитрус. О нет-нет-нет, настолько близко, что можно услышать аромат шампуня. В душе Ацуси визжит в истерике, но в реальности послушно поворачивает голову и убеждается, что за его спиной рядочком расставлены стеллажи, какие часто встречаются в публичных онсэнах. Ему бы отойти, да фраза никак не вяжется с образом Тюи-сана: шкафы самые обыкновенные, старые, не изысканные — стоят здесь, наверное, с допотопных времëн. Разве главари пользуются таким? Почему Тюя-сан тянет руку?! Боже, а Ацуси не должен хоть как-то отреагировать??? — Ладно, стой, не шевелись. Сердце пропускает удар. Хорошо, что Ацуси успел одеться: хоть немного удаëтся скрыть степень покраснения. Он почти ожидал сцены из тех взрослых мультиков, которые обожает Наоми. Почти. Расстроен ли Ацуси, что не увидел, как полуголый Тюя-сан прижимается к нему, пробуя дотянуться до полки? Очень. Тюя всего-то пристраивается справа и осторожно отгораживает лицо Ацуси рукой, чтобы его не задела острая дверца. Хватает и этого — пышущее жаром и паром тело в зоне досягаемости, достаточно шевельнуться, и ты уже лежишь на его рельефном боку. Боже-Боже-Боже, замечает ли кто-либо, какие широкие у Тюи-сана плечи? Не такие накаченные, как руки, сохраняющие гибкость и подвижность, но закрывающие собой обзор. О-о да, Тюя загораживает тусклый горизонтальный свет в стене, благодаря чему может наблюдать, как в тени вертикальные зрачки тигра расширяются до ненормального размера, затапливая собой золотисто-лиловую радужку. Как в панике дëргается маленький носик, остро пробегают эмоции, судорожно двигается горлышко, подводят ноги и позволяют телу на миллиметры сползать по шкафу. И чего возмущаться? Хочет же, тянется. Хлопок двери. Тюя закрывает ящик и ненадолго пригибается, вздыхает, оставляя горячее дыхание ползти цепкими лапками по надплечью. — Как я и сказал, обязательно поработай над собой, малыш. — И разворачивается прочь с новым сухим полотенцем. Это не то, что вы подумали! Наверное. Ацуси, вспоминая тренировку и почти обнажëнную картину минутой ранее, превращается в оголëнный, искрящийся комок проводов. Как минимум, в конвульсиях бьëтся так же. А перед глазами маячит удаляющийся Тюя-сан, что неспешно крутит суставами, разминаться толстые мышцы спины. Под натянутой кожей ходуном ходят позвонки, извиваются, блестят каплями влаги. Их бы прижать ладонью посерëдке, провести по рубцовой ткани когтëм, проследить изгибы шершавым языком… Ба-бах! Из вожделенных мечтаний вырывает ужасно громкий звук. Гул гурьбой падающих пластиковых бутылок на кафель — Ацуси вздрагивает, пыхтит и звереет, несëтся к причине. Тюя-сан ушëл. А вот неудачливый, неряшливый прохожий получит по заслугам: подслушивать нехорошо, знаете ли. Придерживая лапой подскользнувшегося мордой вниз на луже бойца, Ацуси лелеет своë дикое альтер эго, вырубая крысу, и пытается забыть произошедшее на занятии. Получается отвратно. Он не знает, что Тюя непринуждённой походкой дошëл лишь до выхода, а сразу после метнулся в уборную за раздевалкой зажимать рот рукой, впиваясь зубами в ребро ладони, и сдрачивать стресс. Тренировка чуть не убила и его выдержку тоже. Да как такое выносить? Под ними — жëсткий мат, от него отскакивает сброшенное тело. Над — раздражающие светодиоды, от которых одно желание: запутаться в клубке конечностей и спрятать лицо в полном ворохе маек и складок кожи. Тюя не позволяет. Тигр царапает измученными пальцами, но те плохо слушаются, не помогают выбраться. Ему остаëтся лишь беспомощно валяться и изредка брыкаться, масляным взглядом шерстя округу в надежде на спасение. Или в попытке избавиться от соблазна. То, что надо. Тюя ухмыляется. — Зачем было предлагать спарринг, если ты не собираешься драться? Похоже, Ацуси осознаëт свою ошибку. Находясь в общем спортзале, они договорились о сражении без суперспособностей, исключительно для оттачивания приëмов ближнего боя. Тюя бы не согласился, не желая почëм зря избивать мальчишку, но Мори почему-то решил, что свалить улучшение навыков щенка-переростка на него — отличная идея! Там было что-то про скрепление, созависимость и паттерны. Запертый под оболочкой человека тигр бугрится, готовый выскочить, потерять контроль, и Тюе нравится играться с рисками (дëргать за усы). Обычно у Ацуси выходит лучше. Обычно Тюя-сан не сидит на нëм верхом. — Я это и делаю! Мордашка скукоживается, когда Ацуси пыхтит, елозит, но жëсткие бëдра крепко стискивают его ноги, аж колени не оторвëшь, а кость предплечья больно передавливает поперëк живота. — Нет, ты устраиваешь гляделки и не стараешься. Решил дать посмеяться нашей публике, а? Как я могу научить того, кто не вникает? — Тюя переносит вес вперëд, и Ацуси пищит под давлением. — Соберись! Я будто котëнка топлю, мне даже жалко. Как Тюя-сан ни усмехается, Ацуси не может чувствовать злобы или обиды. Всë его тело парализует, и никакой страх потерять часы, отведëнные на тренировки, не исправляет ситуации. — Дерись! — безжалостный крик прямо в ухо. Ацуси издаëт вой, перекидывает вес на бок и перекатывается, сбрасывая руки, затем сгибается, освобождая ноги, и пружинит в сторону. Ступни разъезжаются на скользкой от пота резине, приходится опереться на раскрытую ладонь — Ацуси чувствует себя героиней комиксов про супергероев, которую создатели намеренно ставят в самые компрометирующие позы… Он замирает и следит за действиями оппонента. — Вот! Тебе всегда нужен дрессировщик, отдающий команды? Довольный ответной реакцией, Тюя разрешает себе сделать небольшую прогулку вокруг, осматривая, оценивая вид: сверхъестественная грация в удержке баланса, недюжинная сила бросков, хорошее чувство габаритов… Да, под присмотром из такого исходника можно состряпать бесподобный актив мафии. Резко выдохнув, Тюя совершает нырок в сторону от точки опоры Ацуси, где так удачно открыто слабое место, и плашмя ударяет о свой сгиб плеча, не дав опомниться, ногой подсекает руку. Ему не составляет труда повалить Ацуси обратно. Обездвиженный и прижатый к полу тигр страшно удовлетворяет. Поступает ещë по-божески: мог бы свернуть плохо поставленные лодыжки или заставить пару раз перекатиться через шею. Зачем же это? Когда можно уложить, подмять под себя, взять в захват, надавить локтëм на основание черепа… Делай что хочешь — не сопротивляется. Тюя просто ждëт, пока тот не сдастся. За шумом бьющейся в ушах крови он слышит, как трудно дышит тигр, уткнутый почти сломанным носом в мат. Его выступающие рëбра наверняка трутся о пол, лëгкие придавливает к ним, а кости болят от выкрутки. Что Ацуси должен сделать, чтобы Тюя-сан это повторил? — Ты не анализируешь меня. Рвение, конечно, хорошо… Похвала прокатывает вибрацией до копчика, и Ацуси не слышит ничего кроме. Тюя из-за его дрожи тоже на секунду сбивается, позволяет проскользнуть в голову желанию облизать путь капли пота между лопаток и лямок топа. Трясëт головой, ударяет острый локоть глубже и продолжает: — Не думаешь, что совершит противник? Цепляйся за направление корпуса, читай по глазам, выявляй слабости. Уже не переживая, что Ацуси вырвется, Тюя укладывается сверху. Если ранее бегающие по периметру зала бойцы сейчас лезут на шведскую стенку, чтоб не быть задетыми отдачей, то он не замечает этого. — Я могу размазать тебя по потолку на тонкий слой краски, — подождите, он слышит стон? Да нет, бред, тигру просто больно, — задавив способностью, но мне не нужно ей пользоваться, когда я вижу, куда и с какой силой бить, чтобы одним ударом избавиться от помех. Если ты хочешь выжить, то учись тому же. Не обязательно это слышать, чтобы знать, что Тюя-сан — один из сильнейших бойцов в мафии даже без учëта сверхсил. И Ацуси — миролюбивый, с обострëнным чувством справедливости, желающий всем безболезненной жизни Ацуси — до отвращения сильно возбуждают одни только слова. Вероятно, вес умастившегося сверху Тюи-сана тоже как-то влияет на смену кинков и моральных ориентиров. — И тогда в следующий раз, когда ты предложишь, я соглашусь на настоящий спарринг, чтобы качественно тебя повалять. Тюя клацает зубами и поднимается, уперевшись коленями в чужие бëдра и поясницу. Он уверен, что Ацуси сломается раньше.

***

Сострадание, понимание, доброта… Забудьте про эти качества Ацуси. Сейчас в нëм живëт лишь негодование. И немного возбуждения. Очень много. Идиоты-проектировщики… Думают только о преждевременной сдаче плана и краденых деньгах из остатков. Серьëзно, кто делает грузовые лифты настолько маленькими? Нет! Ещë более важно: кто решает, что член Исполнительного комитета спускается к складу вместе с группой простых смертных? Тот волен делать всë, что заблагорассудится, и явно намерен испытать грани терпения. Острый нюх на выходки Тюи-сана, ставшие уже рутиной, подсказывает, что Ацуси отнюдь не случайно оказывается распластанным по зеркалу. Идеально намытая поверхность пачкается скольжением щеки и судорожным дыханием, холодит кожу словно в насмешку. Ему жарко. Среди тесно напичканных тел сзади в спину вжимаются пряжки ремней и пуговицы костюма Тюи-сана, каждый его вдох подталкивает грудь аккурат между лопаток Ацуси. На выдохе таз легонько бьëтся о ляжки. Одежда не спасает: Ацуси чувствует так ярко, что даже его плащ — насмешка над порядочностью. Стоит полам колыхнуться спереди, приоткрыть вид на… Дзынь. Лифт наконец закрывается и трогается вниз. Ацуси не переживëт эту поездку. Он один? Тюе едва ли не хуже. Ну, вот же: перед ним, зажатый между стеной и собственным телом, от нервов податливый, готовый, такой… Тюя опускает голову. Нет, ему нельзя смотреть в зеркало. Невольно заточëнные в клетке с тигром свидетели целенаправленно глядят буквально куда угодно, но не на них. Вздëргивают носы к потолку, отводят личики к кривым шовчикам на плечах, жмут щëки в бесстрастной гримасе, прячут взор за солнцезащитными — в помещении! — очками. Хотел бы Тюя иметь ту же привилегию. Ëбаные высотки, почему так долго… Как низко ни наклоняется Тюя, путая ресницы в мехе на вороте Ацуси, ему не избавиться от выжженного на сетчатке образа. Того, где на изнемогающем в томлении лице проступают короткие чëрные полосы пушка, а в окровавленные тонкие губы жëстко впиваются клыки. Красивый. Упëртый. Неиспорченный. Боль не избавит его от желания. Тюя знает: он испробовал уйму способов и просто смерился, что с каждой попыткой Ацуси высвободить себе больше места, ëрзая, он попадал пахом под одну из ягодиц или ровнëхонько между ними. Любое движение приближает Ацуси к стону (рычанию). Как много тигр выдержит? Стоит ли ему просто вырвать способностью всех посторонних подальше к чертям собачьим и распять прям здесь, напротив зеркала? Остаëтся несколько этажей. Терпите, вы же не животные. Ах, как жаль. Масло подливается в огонь. Тюя матерится сквозь зубы, когда некто неосторожный задевает его колено и вынуждает завалиться вперëд, уходя от чужих касаний. Жар на щеках? Нет, Тюя не поверит, что краснеет. Но соврать о сбившемся дыхании не сможет. А вот у Ацуси, напротив, вся краска сходит с лица. Впору забеспокоиться, не свалится ли он, такой бледный, в обморок от отлившей к члену крови. Бедный-бедный Ацуси. Напряжëнный, тугой, с зажатыми жилами: старательно стискивает рот, пытаясь не издать и звука. Под весом массивного торса его живот плотно припадает к зеркалу, звеня застëжками, а поясница неудобно прогибается. Ох, а этот запах одеколона и техники, как опиум бьющий по носу… Ацуси жалко жмурит глаза, чтобы не видеть своего позора (блаженства). Ещë долго? Он хочет навечно остаться вот так. Или навсегда стереть из памяти этот момент. Разгорячëнный язык вязкой слюной быстренько слизывает скопившуюся кровь, кончик задевает зеркало. Ацуси больше не может, это разорвëт его изнутри. Чуть ли не скуля, он сводит бëдра вместе, напрягает их, будто что-то столь ничтожное снимет напряжение. Ему уже плевать, заметит ли Тюя-сан (конечно, заметит), мало соображает. Лишь бы прижаться чем-нибудь к паху, утихомирить режущее и ноющее ощущение. Боже, Ацуси такой нуждающийся. Становится хуже. Тесно, мало… Набухший и чувствительный член до боли заламывает под швом штанов, его бы высвободить да во что-то мягкое, мокрое… Мрх-х. Давление ослабевает. Ацуси вскидывается, почти поворачивается назад за наглыми разъяснениями, куда пропал его источник удовольствия, когда руки в перчатках шумно приземляются по обе стороны от него. Тюя-сан пытается опереться на них, выкроить между телами хоть сантиметр, но он падок на личные победы. Наклоняется ещë больше, чтобы ухом прижаться к шее Ацуси, едва-едва касаясь губами бешено пульсирующей вены. Сколько ещë собирается ехать этот чëртов лифт? Так хорошо! Дзынь. Ч-что? Ещë же не… — Увидимся, — бархатистый, сиплый шëпот под челюстью. В одно мгновение пропадает всë: и тепло, и наслаждение, и патока бесконечно тянущегося времени. Тюя-сан, напоследок опалив вздохом загривок, отстраняется и выходит на этаж раньше, чем все остальные. Какого чëрта! Он должен был, должен..! Что? Забрать Ацуси, не способного даже словами высказать явное согласие, к себе в покои? Остаться и завершить начатое? Раздосадованное рычание сотрясает небольшое пространство. Ацуси на эмоциях замахивается и бьëт кулаком по соседней свободной стене. Зеркало дрожит, лифт визжит, но выдерживает. Бойцы безмолвно молятся. По крайней мере, у Ацуси есть около получаса до начала бойни на «справиться со стояком». Тюя-сан хотел, чтоб Ацуси сам пришëл к нему? Что ж, пусть ждëт.