Тихая игра

Он не говорил. Доктор не произнес ни слова с тех пор, как токлафаны спустились на Землю. Последним, что Мастер от него услышал, было «я могу сказать тебе только одно» — последним и единственным, что он ожидал услышать. Но на этот раз Мастер не стал сдаваться. Его царство террора еще даже не настало. К тому времени, когда все начнется по-настоящему, его пленник и думать забудет о том, чтобы произнести эти три нелепых слова. Мастеру больше не нужно было одобрение Доктора, и он собирался это доказать. Поначалу тишина была не чем иным, как блаженством. Мастера бесконечно забавляло, что его соперник, всегда готовый прочитать ему нравоучительную лекцию, потерял дар речи и оказался в его власти. Ему не нужно было слышать голос Доктора, чтобы понять, что происходит у него в голове. На этот раз не было ни уловок, ни отважных товарищей, пришедших на помощь, ни изъянов в плане, которые можно было бы использовать. Все должно было затянуться надолго, и они оба это знали. Мастера восхищало, как углубляются морщины на лице Доктора, когда он смотрит на пытки урода; как он отворачивается, когда Люси целует Мастера; как у него перехватывает дыхание, когда он видит разрушение очередного города. Все это было так прекрасно. Но со временем новизна прошла, а терпение Мастера иссякло. Шесть месяцев спустя Доктор больше не реагировал ни на одну из обычных игр. Во время пыток Джека он неподвижно сидел в своей коляске, выпрямив спину, и наблюдал за происходящим с достойной восхищения стойкостью. Когда все заканчивалось, он смотрел на Мастера так, что тот чувствовал себя непослушным ребенком перед невозмутимым родителем. Вскоре он перестал возить Доктора в камеры. Когда Доктор перестал проявлять интерес к непристойным ласкам, которыми занимались Мастер и Люси, Мастер пробовал заходить все дальше и дальше, пока не смог больше смотреть на эту жалкую женщину — не говоря уже о том, чтобы прикасаться к ней. В конце концов прекратилось и это. Даже разрушение любимой планеты Доктора отчасти утратило свою привлекательность. Мастер начал уничтожать целые страны за раз, чтобы заставить Доктора хотя бы вздрогнуть. Он взорвал Японию, наполнил Мексику нервно-паралитическим газом, поджег леса Мадагаскара и затопил несколько крупных городов на побережье Северной Америки. И все же этого было недостаточно. Стоя перед Доктором с тяжело вздымающейся грудью и горящими глазами, он все еще чувствовал слова, которые повисли между ними, словно отвратительный запах. Эти слова звучали в его сознании каждый раз, когда Доктор смотрел на него. Они сводили его с ума, как барабанный бой. Только одно. Только одно. Временами он думал о том, каково было бы мучить Доктора физически — избивать его до тех пор, пока он не закричит, пока не начнет умолять Мастера остановиться. Приятно было бы услышать, как этот надменный голос срывается от боли, увидеть кровь на этих губах и синяки на теле. Что бы тогда сказал ему «последний из Повелителей Времени»? Что предложил бы ему Надвигающийся Шторм, чтобы прекратить боль? Был бы он по-прежнему готов простить его? Это была хорошая идея, однако Мастер так и не воплотил ее в жизнь. Что бы это ему дало? Разве он добился бы от Доктора реакции, избив его или изнасиловав до потери сознания, если даже уничтожение целого вида и убийство его друзей ни к чему не привело? Ему нужно было что-то другое, что-то личное и достаточно ощутимое, чтобы потрясти этого самодовольного ублюдка до глубины души. И тогда Мастеру в голову пришла мысль. В канун Рождества он решил, что пришло время наконец услышать те слова, которые хочет сказать Доктор. Не имело значения, что он уже знал эти слова; все требовало хорошей встряски. Мастер тщательно распланировал свою грандиозную постановку и теперь с нетерпением ждал, когда его враг откажется от этого мелочного молчания. Он привел Доктора в одну из самых экстравагантных гостиных «Вэлианта», вернув ему прежний возраст. В углу стояла огромная елка, увешанная всеми возможными украшениями. По всей комнате были развешаны разноцветные гирлянды, а в камине ярко горел огонь. Все вокруг напоминало картину Нормана Роквелла. Мастер широко улыбнулся при виде замешательства Доктора. Он наблюдал, как тот осторожно входит в комнату и смотрит на украшения так, словно они в любой момент могут отрастить зубы и наброситься на него. Он бросил на Мастера вопросительный взгляд, прежде чем подойти к камину и получше рассмотреть обстановку. Звук захлопнувшейся тяжелой двери заставил его вздрогнуть. Мастер усмехнулся и закатил глаза. — Да ладно тебе, Доктор, не нужно так напрягаться. Сегодня ведь Рождество. Я подумал, что тебе не помешает сменить обстановку Его пленника это ожидаемо не убедило. Мастер театрально вздохнул: — Расслабься, пожалуйста. Сегодня чертов праздник! Никаких уловок, никаких убийств капитана Джека, никаких взрывов в бывших странах Советской России. Только ты и я. Смотри, я кое-что для тебя приготовил. У подножия елки лежал сверток, размером и формой напоминавший футбольный мяч. Он был завернут в подарочную бумагу с оленями в шапочках Санта-Клауса и выглядел довольно безобидно. Правда, на нем было больше скотча, чем нужно, потому что Мастер уже давно ничего не заворачивал, но ему не хотелось вовлекать в эту игру кого-то другого. Она была только для них. Судя по выражению лица, Доктор совершенно ему не поверил, но, должно быть, решил подыграть — подошел к елке и опустился на колени, чтобы осмотреть подарок. Тонкие пальцы осторожно скользнули по обертке. — Просто открывай уже! Он не взорвется и не загорится, если ты к нему прикоснешься. Мастер подошел к Доктору и встал у него за спиной, затаив дыхание, но тот по-прежнему ничего не делал. Может, нужно было его немного подтолкнуть? Мастер сорвал бант с верхушки подарка и положил Доктору на голову. В его равнодушном взгляде мелькнуло раздражение, но он все-таки принялся открывать подарок. Давай, Доктор. Вот так. Мастер наблюдал, как Доктор срывает обертку, из-под которой показался блестящий серебряный шар. Костлявые плечи Доктора напряглись под пиджаком в полоску, и по телу Мастера пробежала дрожь удовольствия. Он положил на них руки, наклонился к Доктору так близко, что коснулся губами его уха, и прошептал: — Помнишь те истории, которые нам рассказывали в детстве? Они так пугали тебя, что ты забирался ко мне в постель по ночам. А я обнимал тебя и говорил, что это всего лишь сказки. Просто страшные сны. Доктор дернулся, но его взгляд был по-прежнему прикован к неподвижному токлафану. Мастер сжал его плечи. — Я вдохнул жизнь в эту сказку, Доктор. Дал ей лицо. И думаю, ты скоро поймешь, что оно не такое уж чудовищное. Почти… — он достал из кармана лазерную отвертку и направил ее на существо, — человеческое, я бы сказал. С этими словами он нажал на кнопку. Послышалось жужжание множества шестеренок, тихий щелчок, и серебряная оболочка открылась, как пасхальное яйцо. Мастер усмехнулся, услышав резкий вздох Доктора. На сморщенном лице раскрылись голубые глаза. Существо слабо хихикнуло механическим голосом. Мастер был весьма доволен тем, как хорошо его творение выдержало все истязания, позволив обездвижить себя и упаковать должным образом. — Мы справились, — мечтательно прохрипел детский голос. — Это Утопия. Доктор отшатнулся. — С Рождеством, Доктор! Как тебе мой подарок? Разве ты не рад? Мы спасли их вместе, наших собственных детей! — Мастер громко рассмеялся. — Ну же, скажи что-нибудь. Я знаю, тебе этого до смерти хотелось. Скажи прямо сейчас. Молчание. Доктор с нескрываемым ужасом смотрел на существо в металлическом корпусе. Его губы на мгновение приоткрылись и крепко сомкнулись. Глаза Мастера сузились. Все должно было произойти совсем не так. Доктор должен был в ярости вскочить на ноги и закричать, что он сошел с ума и должен немедленно все исправить. Доктор должен был кричать, умолять, требовать, а не сидеть на месте. Это же его драгоценная человеческая раса! Его воспоминания детства извратили! Так где его эмоции? Разве он не злится? Разве не впечатлен? — Ты говорил, что можешь сказать мне только одно. Ну так давай. Я готов. Скажи это. Скажи! Доктор повернулся и посмотрел на него снизу вверх; в уголках его глаз блестело что-то подозрительно похожее на слезы. Впервые за шесть месяцев он выглядел по-настоящему сломленным, и Мастеру это не нравилось. — Я не могу. — Ты… что? — Я не могу. — О. Последовавшее за этим молчание показалось Мастеру самым долгим в его жизни. Они оба не произнесли ни слова, пока токлафан хрипел в своем гнезде из бумаги и лент. Когда он испустил последний судорожный вздох, Мастер снова сделал Доктора стариком и вернул в палатку. Он больше не пытался заставить его говорить.