багровели и слипались как яблоки в карамели

      дубак невыносимый, фонари светят светло-грустным, ворона на дереве грозно каркает, пока хэйдзо разлепливает уставшие глаза через силу и нежелание — они свинцом налиты и просят, ноют где-то за затылком, чтобы он сейчас просто приткнулся к стеночке и поспал, но нужно свершать великие дела! и проверить новую кофейню, которая, о чудо, работает в седьмом часу около корпуса. дело не в том, что синобу поиграла бровями с утра и сказала, что ему точно нужно туда сходить. хэйдзо вообще не уверен, что в тот момент общался с ней, а не с выдуманной синобу слэш порождениембессонья слитно. у нее всю жизнь одно и то же выражение лица, она не умеет мимически проявляться.       ручка холодная и железная, он дергает ее как в последний раз, а сумка на плече неприятно скатывается по куртке куда-то в локоть.       внутри фрилансерша с крошечкой чашечкой раз, два, три и двое фрилансеров, а у кассы никого не видно. он подходит ближе, нечестно чуть заглядывая за стойку, — на невысоком стуле сидит юноша, уткнувшись в телефон с (хэйдзо! подглядывать некрасиво! — около-энергично пытается прикрикнуть ангел с плеча, но у самого сил открыть глаза не находится, с нимба сползает краска, а потому хэйдзо легко мотает головой и отгоняет его куда подальше) каким-то текстовым файлом — вообще сложно что-то сказать с учетом того, что огромная белая копна волос, ниспадая, буквально укрывает лицо.       хэйдзо уже хочет прокашляться или сделать что-то достаточно громкое, чтобы вывести баристу — он же бариста, да? — из транса, но тот сам резко поднимает голову и выглядит таким побитым котенком с огромными лужами всей синевы неба под малиновыми глазами, что хэйдзо уже передумывает в принципе его отвлекать и чем-то напрягать.       — доброе утро. — говорит парень, вставая и собирая волосы в низкий хвост, пока на губах играет невысказанный вздох грузный-грузный, как у пчелки трудяжки после долгой смены, когда ее долгожданный перекур цветочными самокрутками прерывается. — что для вас?       — доброе утро. — то ли спрашивает, то ли утверждает хэйдзо, а сам сомневается в действительности окружающей. — капучино большой с шоколадным овсяновым молоком и вишневым сиропом.       бариста слегка улыбается — кривовато, если спросите хэйдзо, но это и понятно — проскальзывая взглядом по его волосам и куртке, но не отпускает никаких замечаний, лишь откидывается назад, чтобы проверить сиропы и альтернативное молоко.       — овсяно-шоколадного, к сожалению, нет, — убирая челку назад, говорит бариста. — могу предложить кокосовое и добавить шоколадный сироп.       — отлично. — прикладывая трепетно сжимаемую в руках банковскую карту с пожившей наклейкой девушки с перекрытым глазом сначала пока еще терминал не загорается на оплате, потом не той стороной, и вымученно улыбается.       бариста понимающе кивает и прикрывает рукой рот, отворачивая голову в сторону. точно хихикает, но слов, чтобы возмутиться, возможно, поддеть за то, что он сам сначала выключает кофемашину и тыкает по неработающим кнопкам, не находится. хэйдзо тоже отворачивается и хихикает.       кофейня красивая, не слишком вычурная в своем желании стать уютной кухней или пристанищем для людей с вскрытой ради творчества грудиной, но и не холодная действительность. что-то среднестатистическое — меню (блять, там написано, что шоколадно-овсяного нет) с приятно большим шрифтом темно-шоколадного цвета, в углу стоят кашпо с зимними цветами, налившимися розовастостью, а свет нейтрально-белый. единственное, что совпадает со всеми остальными кофейнями в округе — запах: выпечка и какао. хэйдзо косится на стойку и там стоит прозрачный стакан стилизованный под череп, а в нем розовато-коричневая жижа (считается ли это злоупотреблением? — подлетает ангелочек и быстро-быстро, запинаясь, уточняет. хэйдзо снова отмахивается от него — конечно же нет, это может быть прописано в договоре, бестолочь).       — ваш капучино. — бариста аккуратно ставит стакан на стол. крышка болтается лишь номинально.       хэйдзо кивает, улыбается и отходит, в спину прилетает доброжелательное: «хорошего дня, приходите еще!»       на улице, когда свалилась сумка в очередной раз, хэйдзо скидывает ее, ставит стаканчик на близлежащий подоконник низкий, поджигает сигарету — да, вишневую — от дыма глаза слезятся, крышка соскальзывает окончательно, а под ней пенкой нарисована вишня. наверное.

***

      — ну? — тянет синобу на следующее утро.       — что? — он не спал, отъебитесь-отъебитесь.       — как дела, хэйдзо? — она-то в идеальной середине списка, а вот хэйдзо очнулся и взял телефон в руки, когда прошел час после момента, как скинули эксель таблицу с временем сдачи — фатальная ошибка.       — хорошо, а твои как? — от притворной улыбки у него у самого губы и щеки щемит — потрескались от морозов.       на синобу это — слава богам! — действует, как хорошая оплеуха, и она наконец возвращается в свое вечное около-эмо настроение: хмурит брови, глаза закатывает, поправляет митенки — в полоску. черно-белую.       — с тобой невозможно общаться.       — приму за комплимент.       но синобу все еще чего-то ждет, как будто хочет развить разговор дальше, хэйдзо ей в этом отказывает, упираясь взглядом в напечатанные билеты с огромным количеством пометок ручками, карандашами, фломастерами, возможно, на некоторых вопросах слезами или кровью — это первый экзамен на его первой сессии с самым отвратительным преподавателем, которого они даже в глаза не видели, но зато уши слышали его тяжелые, грузные шаги и шепотки, что как минимум десять студентов от него уходят в соплях. стены здания темной, тихой ночью отражают эти душераздирающие рыдания.

***

      кофейня и малина забываются под грузом тяжелым, неподъемным — сдал право, завалил питон, вымолил минимальный балл по математике, а потом череда из обмывок — сначала со своей группой, с солянкой факультета и вишенкой на огромном торте — таком белом, сияющем блеском железных цветов, вензелей зеленых по сторонам — стало предложение мина, собраться на квартире. хэйдзо улыбнулся, посчитал, сколько еще овепрайснутых бокалов потянет его кошелек — мало — вздохнул и, конечно, согласился. ученики на курсе по подготовке к университетским экзаменам все остались в муте с двадцать восьмого декабря по третье января — заслуженный отдых.       да и тем более, кто бы напомнил? синобу снова познакомилась с кем-то чуть ли не в пинтересте под пином о чем-то высоком, необъятном ручонками хэйдзо маленькими, щупленькимии денно-нощно торчала в телефоне, как только каникулы закончились. впрочем, она ему не отвечала все время, как он посадил ее в такси из дома мина, она что-то бурчала возмущено-задумчиво, вздыхала драматично-вдохновлено и постоянно искала ручку, чтобы нарисовать крестик на ладони — не забыть что-то сделать. на уши она ему присела знатно в тот вечер.       — что для вас? — улыбается бариста, и воу.       когда волосы в беспорядке задуманном, а не отчаянном, под глазами залежей ночного неба не видно — солнышко встало, потянулось, улыбнулось, — а на фартучке значок с… это станчик?, хэйдзо немного запинается в мыслях и теряет несколько букв, без которых ни слова внутренние, ни внешние никакого смысла не несут.       — вы на него похожи, — тыкать пальцем нельзя, но можно махнуть рукой в сторону. бариста пытается понять, на что он там похож, — смотрит на фартук, на… значок, а после поднимает глаза и выглядит таким задумчивым, будто планирует выдумать такой жучок слежки, который можно было бы подкинуть в кофе, а после он прикрепится к органам, чтобы выследить хэйдзо и ебнуть арматурой по голове, поэтому хэйдзо быстро ойкает и продолжает: — ну в смысле… у вас прядь красная, глаза красные, одежда красная, вы весь красный? — вопрос сам заползает меж слов, о господи. — и взгляд такой… — молчи-молчи. — грозный.       бариста просто пялится на него, как олень в свете фар, а у хэйдзо уши с щеками натурально горят. когда тут стало так жарко? девушка за столиком недалеко ржет — она подслушивала!       — эм, простите, то есть, эм, — красноречие потерялось в тот момент, когда татуировка красная — да блять — выглянула из-под рубашки, а сделала она это, еще когда хэйдзо порог не перешел. ну она какая-то странная, большая и тянется вверх по руке, а у него уже давно за лопатками сосет, плачет, требует, чтобы он уже наконец хотя бы открыл соцсети в поисках татуировочных и вообще-то у него детская обсессия была на польше.       родился стать андеграудным студентиком со значками никому неизвестных португальских реперов, современных художников и фотографией полароидной под чехлом с нишей — разбросанными книгами кьеркегора.       — вы же из мишки? — почти слитно спрашивает бариста.       хэйдзо требуется дополнительное время на:        а) то, чтобы запустить работу мозга в нужном направлении, а не отвлекаться на биографию королевы боны — выходит со скрежетом;       б) прогнать почти каждый звук по отдельности, чтобы своим аналитическим-острым-бесподобным умом допетрить до смысла.       — аэ, да? — ну кого, кого же ты спрашиваешь?       — я тоже.       хэйдзо от нервов сейчас взорвется и, так как токсичности в нем чрезмерно, то пока он будет вылетать в космический вакуум пробьет новую дыру в озоновом слое, а ведь тот только начал восстанавливаться. проклятая кофейня, пропитанная духами злыми, бессовестными, заставляющими переживать не хуже: «вы уверены?» на семинаре у декана.       — круто! — запоздало отвечает хэйдзо.       щеки у бариста уже такие же красные, как и вообще всё в нем. еще немного и они вдвоем создадут такую атмосферу в кофейне, что та брюнетка со стрижкой короткой убежит с ожогами. посмотрим, кто будет смеяться последним.       — на каком направлении?        — лингвистика. — почему он говорит так быстро и кажется слитно? куда деваются буквы?       бариста немного отстраняется, потому что все это время — с самого замечания про значок, которое произошло, кажется, десять лет назад — сначала хэйдзо резко оперся на стойку и наклонился, а позже и бариста сделал то же самое. девушка звонит кому-то и уже умирает от смеха, но, нужно быть справедливым, пытается делать это тихо.        она уже всхлипывает.       двери снова открываются.       — эм, простите. — бариста очевидно хотел сказать что-то другое, но в последний момент отдернул себя. — так а вы… — он тупо стучит по экрану заказов и хэйдзо кажется сейчас задохнется, потому что эта недосказанность пропитала воздух. что будет, если она ему попадет в кровь и хэйдзо больше никогда не сможет так откровенно, громко и уверено декларировать все свои шизотеории о золотом миллиарде с табуретки в общажной комнате синобу, как делал это все время до злополучной кофейни?       трагедия — капсом и много восклицательных знаков. возможно, многоточие в конце.       — венский какао и, — тянет буквы. вот баристе повезло — у него экран есть, руки чем-то заняты, а хэйдзо в затылок дышит какая-то девушка. — вишневый сироп.       бариста, кажется, хочет уточнить в своем ли он уме, но пробивает заказ без лишних слов, кидает взгляд на карту банковскую, будто проверяет та же ли там наклейка, как в прошлый раз, и смотрит на него немного удивленно.       — ваше имя? — с фломастером в руках — красным, похоже, в мире не осталось других цветов — и розовыми (как цветочки из угла противоположного) щеками бариста выглядит забавно.       — хэйдзо.

***

      «ты опоздал» — пишет синобу в вордовском листе, потому что на семинаре по истории тот, кто неправильно вздохнет, отправится на плаху.       хэйдзо флегматично выдыхает и открывает свой ноут, меняет размер шрифта на жирный семьдесят второй и отвечает: «да».        краткость сестра таланта, да?       «иииииии?»       «ииииииииии???»       синобу задерживает дыхание и выглядит как нахохлившийся попугай, планирующий в следующую секунду кусануть за палец.       «что это?» — и тыкает в подпись на стаканчике — ярко-зеленом, с черными воронами — ровно в вишенку рядом с именем. стаканчик почти падает.       «рисунок» — безапелляционно. хэйдзо гордится собой и своим умением нагонять интригу не хуже синобу. «ты же мне ничего не рассказываешь»       «а что рассказывать?»       «с кем переписываешься?»       в углу экрана появилось уведомление с кислотно-розовыми смайликами, розочками, а имя контакта — у него сейчас зубы заболят.       синобу щурит глаза и переключается на файл с конспектом, но левой рукой достает телефон и очевидно отвечает «цветочной принцессе». хэйдзо закатывает глаза.

***

      во-первых, блять, во-вторых, пиздец.       баристу этого найти очень сильно хочется, но что-то подсказывает, что забить «лингвистыМиШ» ничем не поможет. можно было бы спросить ка мина — нет во всем университете студента, которого тот не знает, он сюда ходил еще с гимназии, привязанной к универу и знает даже выпустившихся и отчисленных на первой сессии.       как бы аккуратно спросить — «хэй, мин, прив. на лингвистике (какой? — не знаю) должен быть студент, такой, знаешь, загадочный, немного странный, с малиновыми глазами, светлыми волосами и татуировкой. красной. случайно не знаешь?»       ну спросит, ну, возможно мин с ним знаком, ну, может быть — а дальше-то что?       хэйдзо:       а) произвел сумбурное впечатление (успокаивай себя, маленький фрик, успокаивай);       б) не может написать фактически незнакомому человеку: «прив, эм, ты возродил моя детсткую обсессию и я вместо подготовки к семинару семейного права перечитываю томик сказок западных славян, кстати как дела?» — это неуважение, бескультурье и если бы он был на месте этого бариста, заблокировал бы в ту же секунду.       это       всё       очень (капсом)       странно       точка.       но при этом прийти в кофейню на следующий день еще тревожнее. вдруг его выпрут? вдруг уже повесили его фотку на двери с лаконичной подписью: «не пускать. возможно, бешеный»? такой позор невозможно пережить в одиночку — он почти, почти дергает синобу за рукав куртки, пока они идут к станции метро, и хочет попросить выступить моральной поддержкой, но вовремя врубается мозг и кричит, вопит, что идея — воняет. очень. синобу посмотрит, как на идиота, спросит, тонка ли у него кишка, и какой бы ответ он бы не выдвинул, обвинения уже повиснут тяжелыми-тяжелыми оковами.        нерасполагающий к себе опыт. телефон в кармане вибрирует и — ну не надо, ну, пожалуйста, рабочий день кончится через пять минут, он не хочет отвечать.       голова скоро взорвется, он косится в сторону синобу, а та чуть ли не вприпрыжку идет, почти улыбается — сегодня получила курьером цветы после пары. они вообще-то задержались — курьер опаздывал, но лилии, розы, георгины пахнут, благоухают так сладко, что про отмороженный нос и трясущиеся коленки не может сказать даже злобный хэйдзо. вот у нее всё хорошо, всё круто, синобу предательница и исключается из клуба крутых девочек (хэйдзо остается в нем один — звоночек), потому что если сегодня, десятого января, получила подарок, то к приближающему четырнадцатому февраля, до нее будет не дописаться, не дозваться — в приятных хлопотах, куда повести пассию, что подарить, как приодеться.       хэйдзо внутренне канючит.

***

      мазохист — крутится в голове. но на двери никаких объявлений о безумце, поэтому он снова дергает дверь.        поздний вечер, седьмая пара кончилась с полчаса назад, но домашку от учеников все еще он недопроверял, тащиться с ней домой и опошлять свою идеально незаправленную кровать с крошками на левой стороне шоколадного печенья желания нет, а значит нужна какая-то нейтральная территория. да-да, нейтральная территория! ты такой умный, хэйдзо!       бариста — тот самый с малиновыми-малиновыми глазками и русыми ресницами — облокачивается на стол с кофемашиной, улыбается, но рука с тряпкой влажной, на которую он упирается, соскальзывает и он почти падает. похоже, ноги не держат тело не только у хэйдзо.       — добрый вечер, — голос сначала глухой, к концу срывается во что-то стеклоразрушительное.       — добрый вечер! — бариста поправляет челку, заправляя ее за ухо.       говорят они одновременно и застывают. слава богам, в помещении больше никого нет — ну загадочного эмо в наушниках и с выкрашенной челкой в цвет свёклы считать необязательно. у хэйдзо личные счеты с эмо.       — эм, а, — фрик, братан, ты – фрик, забывающий слова, — можно, пожалуйста, что-нибудь шоколадное – очень шоколадное – и капучино на овсяно-шоколадном? здесь?       — да-да, — бариста сам хмурится на то, что так активно кивает, но сильно виду не подает, вбивая заказ.       хэйдзо снова прикладывает карту и боги смиловались, потому что на бедной-бедной (буквально) карте остались еще деньги, хотя зарплату задерживают на нечестные 47 часов.       — это же мэй мисаки? — бариста все-таки задает вопрос, который кажется хотел спросить еще в прошлый раз (почти неделю назад, хэйдзо, ты набирался смелости сюда зайти почти неделю, — смеется синобу в мозгу).       хэйдзо моргает долго так, немного безумно, потому что найти эту наклейку — было фактически невозможно, одногруппник из китая привез по личному заказу у знакомого, который… какая разница? так еще и ее фотки растащили по интернету — вычислить тех, кто правда шарит у него еще ни разу не получилось. бариста понимает эту заминку как-то по-своему:       — ну я надеюсь, что это не перепутал ее имя с именем ее сестры. как же ее там звали? — и поправлять рукав рубашки начинает нервно.       боже, это бинго! этот бариста мало того, что все еще ходит со значками картин — на этот раз смерть ацерна — так еще и смотрел этот псевдоужастик, разбирается и, наверное, хочет поговорить о нем? хэйдзо уверен, что со стороны он выглядит, как возносящийся святой с такой примитивно-успокоенной улыбкой.       — мисаки. — кивает медленно. — а вы смотрели?       — ам, да? — вопросительно утверждает бариста и поворачивается к кофемашине. — как бы я мог это не сделать? непонятная девочка с перевязанным глазом, куклы, страшилки-ужасы-кошмары.       хэйдзо кладет руки на стойку и подпирает правой подбородок.       — ужасы любите? — и кивает в сторону полупрозрачной чашки в виде черепа, которая кажется с первого раза так с места и не сдвигалась.       — нет, — смеется бариста, а аппарат шумит так, что он не продолжает. хэйдзо тупо пялится на две косички по вискам, втекающие в свободный хвостик. — терпеть их не могу, потом кошмары снятся, но меня взяли на понт.       хэйдзо кивает, но слишком пассивно, — ему ничего не снится, только заснуть долго не может, потому что стул в углу подозрительно похож на злого домового, которому не оставили ни молока, ни конфет, он же и наброситься может, и душу высосать или всю радость из бренного тела — странные кроссоверы рождаются в перегревающемся мозгу.       — но концовка всё испортила. никогда еще не видел, чтобы нормальный потенциал сливали так бессовестно. — хэйдзо уже очень туманно помнит события, но тот ужас, который заставлял пролистывать все статьи на реддите о скинволкерах, никогда бы не смог, как и разочарование от того, что в принципе кончилось-то всё радугой.       — не знаю, что хуже: когда сюжет в начале сильно напирает и закидывает интересные удочки или когда вся история скучная, но концовка разрывает шаблон и переворачивает всё с ног на голову. — выводя рисунок молоком, задумчиво тянет бариста.       как бы ненавязчиво узнать его имя и контакты?       — ну второе хотя бы пересмотреть можно, а первое — только забыть, как страшный сон. — хэйдзо смотрит на рисунок и это снова две вишенки, соединенные стебельком. — очень красиво.       бариста заминается, на лицо снова падает челка, но он ее не убирает.       — бывало и лучше. — и отходит к витрине. — ну на самом деле, я так не думаю. пересматривать будет скучно — филлер так и останется навсегда филлером, а гоняться за значением каждого цвета в сцене утомительно, если это не настоящее произведение искусства. то, что стоит восхищений, восхищает с первого раза. — к чашке присоединяется тарелка с брауни и глянцевым сиропом по всей поверхности, кажется там и внутри начинка есть. бариста поднимает глаза и на какие-то пару секунд они просто смотрят друг на друга.       — как вас зовут? — это победа, хэйдзо, ты смог, ты справился.       — казуха. и, — смотрит куда-то за спину хэйдзо. — можно на «ты».       — приятно познакомиться. — у него болят щеки от улыбки, но прекращать вообще не хочется. казуха-казуха стоит такой красивый, с подвешенным языком (он же на лингвистике учится, конечно, у него—), красной татуировкой под белой рубашкой и выглядит, как человек, который заткнет за пояс хэйдзо в любом вопросе касающемся картин, а значит душевно организован он тонко. плюсик в копилку за то, что он разделяет всю эту социальную неловкость с хэйдзо и переживает такой же кризис, если не сильнее — уши красные. один бог ведает, сколько усилий хэйдзо стоит не начать ему растягивать щеки в стороны и бормотать бессвязный бред — права потребителя, как первое, что ударяет в голову. — а до скольки кофейня работает?       казуха смотрит на часы с красно-фиолетовым пояском:       — номинально до половины десятого.       бля. хух.       не подавай виду.

***

      парень с наушниками — эмо — только что закрыл дверь, а у хэйдзо полевая практика чтения наискосок. все идиотские и выдуманные правила участвуют в проверке дз:       поставил длинное тире? ах, как ты посмел!? — нейросеть.       кавычки елочки? ну нет, так дела не делаются. — нейросеть.       «это было не …, а …»? родителям рассказать, что они сливают деньги не в голову дитенку своему, а на обучение нейросети?       много текста? — молодец, умничка! стоп, что? жана дарк начала столетнюю войну?       мало текста? — эм, ну, сойдет, ладно.       время буквально грызет ему пятки, хэйдзо так устал. брауни с превеликим удовольствием съеден — он даже смотреть не будет, сколько стоило. капучино идеально чуть подостывший, сладковато-прогорклый — хэйдзо не разбирается в сортах, странах и обжарках: отдает древесной золой? — отлично, хорошо, можно два, пожалуйста.       казуха вырубает кофемашину и ровно в эту же секунду хэйдзо ставит последнюю точку в комментарий под ответ. славненько. за это можно покурить на лавочке около станции под нововышедший сингл сорри.       крышка от ноутбука хлопает слишком громко, особенно с учетом того, что казуха что-то делает с плейлистом и ничего не играет, но хэйдзо на душе так спокойно становится, что даже если бы сейчас отхуярило ногу, он бы просто вздохнул бы и упал бы в обморок.       спросить, не спросить. спросить, не спросить.       в шарф он закутывается по самый нос, немного даже закрывая обзор глазам, но не поправляет.       если спросить, то это будет некрасиво.       если не спросить, то это будет странно.       вообще все, что сейчас хэйдзо будет делать, покажется странным. он весь странный.       — до встречи, — казуха слышит, как хэйдзо подходит к двери, но не открывает, и поднимает глаза. — эм?       хэйдзо выглядит надутым скворцом со стороны — он и сам это знает — по плечу снова сползает сумка.       казуха же само очарование, глазки потерянные, пряди разбились волнами о плечи, рассыпались, пальцами перебирает по стойке, но взгляд не отводит.       но мозг — дезертир, он сбегает в пятки, ручкой машет на прощание и в звенящей пустоте головы хэйдзо что-то дергает его открыть рот и быстро выдать:       — знаешь, ты, тип, очень крутой, немного даже слишком и похожнасладкиймалификмалиновый, аяобожаюегои… пока!       и почти врезается в дверь, потому что

что?

      боковым зрением видит, что казуха просто стоит, но, боги, если он останется здесь на секунду дольше, то не выживет.       малифик.       малиновый.

***

      — ты мне вообще помогать собираешься? — ноет в подушку казуха. на трубе висит фремине порядком двадцати семи минут в первом часу ночи — подвиг, с учетом того, что завтра ему к первой.       — чем мне тебе помочь? мин скинул его контакты еще в прошлом году. — но в голосе издевка, боже, он злорадствует. — как ты говорил? — а сейчас будет вбивать гвозди в гроб. — «просто подойди и попроси инсту, что такого?». ну так, что такого, казуха?       подушка смята и истерзана, казуха ее не жалеет — никто же его не жалеет. громкий вымученный стон она все равно заглушит.       — он на тебя плохо влияет. — грустно-грустно говорит казуха, почему никто не может просто погладить его по голове и сказать, что всё будет хорошо?       — ты не лучше. — а вот и мин. правда, говорит в трубку сонно, почти бормочет.       — вы меня вдвоем уже достали, никакой руки помощи от друзей. — одеялом до ушей укрывается. пригрел на груди змею блять. нужно было внимательнее слушать маму и остерегаться людей с пирсой и крашенными волосами — они реально неуравновешенные.       — пусть тебе эту руку помощи подает… — мину вовремя фремине закрывает рот ладонью.       — не убивайся ты так. — напился его кровятины и довольным объевшимся сметаны котом пытается обтереться об руку.       — а если он больше не придет?       — инста, казуха, инста.       — и что я ему напишу? — «эм, приветик, слушай, ты немного пизданутый, но не обиду!!! это круто, мне такие как раз нравятся. у тебя кстати красивые родинки под глазами, такая—       — прошу тебя, напиши ему хоть что-нибудь, а то мучаешь сам себя.        ну это же странно. если бы хэйдзо хотел как-то пообщаться с ним, то первым делом обратился бы к мину, а мин, как хороший друг, доложил бы всё казухе и… ладно, он бы все равно позвонил фремине в первом часу ночи и долго, драматично сопел бы в подушку.       как же сложно.       — у тебя три дня. если это не сделаешь ты, я расскажу хэйдзо, что ты уже неделю не даешь уснуть моему парню своими сахарными страданиями по нему.       — стой!       — спокойной ночи, казуха!        может быть, оно и вовсе того не стоит. переворачивается на спину и смотрит в полоток. он черный-черный от того, что окна зашторены, ни проблеска надежды, как и вся эта ебучая ситуация.       в универе они не встретятся — казуха на заочке и единственный шанс был проебан, потому что каким-то образом на сессии они сладко-сладко не столкнулись в коридоре, разбросав учебники по полу, не взялись за одну тетрадь одновременно и не посмотрели в глаза друг другу так, чтобы земля замерла. поэтому остается только кофейня, но в округе, как полагается, их еще штук пять, а некоторые еще ближе к корпусу.       он скоро с ума будет сходить, просто потому что красивый человек, умный — другие бы на детективное дело не пошли, не смогли бы пережить злыдня щелька — говорит ересь, как будто точно знает, что всех несуразных и странных казуха берет под свое тепленько крылышко и лелеет, как мамочка первый рисунок любимого ребетенка. при этом он очевидно разбирается во всякой хуйне, от которой отмахивается фремине — про мина говорить не хочется, все настроение испортил, а ведь это они еще не виделись и мин не мог бы испинать его колени!       крах, гасите свет, актеры массово вскрыли вены от давящей безысходности, когда поняли, что голос и руки дрожат мелко-мелко, тепло почти из-за мыслей о приятном разговоре.       куда делся тринадцатилетний казуха, ненавидящий людей, общество и весь мир? восемнадцатилетнему это все пригодилось бы, возможно, он бы пришел в порядок и не упускал лишние два часа сна на облачные замки и «ну а вот, если…».       он обречен.

***

      утро ранее — первая пара уже началась, но у казухи рабочий день начинается чуть позже. в вырванном времени из лап старой корги, распределяющей его, он насладиться собирается сполна. мороз проникает в кости, целует их мягко, едва заметно — свитер шерстяной дал подзатыльник и он приутих, а суровая куртка, на плечи накинутая, не позволяет застудить шею; в руках мятно-шоколадная сигарета, только подожженная — первая затяжка облегчает ношу небес и прогорклого капитализма, заставляющего не рисовать снова в блокноте висящие головы, глаза с ресницами громадными и медвежат, а прогонять кофе в кофемашине, настраивая ее.       казуха почти счастлив, почти улыбается и подпевает нейбам в наушниках — нужно поддерживать впечатление меланхоличного парня в пальто и с кафкой в руках, даже если пальто нет, а кафка закинут в «не читать даже под страхом смертной казни». каждому своё, кто-то все равно хавает говно.       спина соприкасается со стеной кирпичной в узком переулке — на открытой улице ветер сумасшедший нацелился на уничтожение всего — зажигалка даже намека на огонь не дает.       — …ты серьезно? — голос женский.       — да. — легко улыбается парень и, бля. – капсом, курсивом.       в следующую же секунду в переулок врывается хэйдзо с сигаретой меж губ и сразу же пытается ее поджечь. они стоят друг напротив друга. девушка сначала очевидно недовольная останавливается, не заходя во тьму, а после, увидев казуху, почему-то отворачивается и уходит.       при этом она смеется, очень некультурно, невоспитанно, даже рукой рот не прикрывает и просто идет дальше.       хэйдзо выглядит маленьким ребенком, которого кинула мама посреди зоопарка в выходной день. зажигалка не выдает огня. он в ладони упирается головой и стонет страдальчески.        — эм, прости за вчерашнее. — доносится глухо. — на самом деле…       — дай подожгу. — доставая свою зажигалку, фиолетово-красную, отталкивается от стены казуха.       хэйдзо поднимает глаза и они у него большие-большие, зрачки расплылись почти по всей изумрудной жиле. казуха хочет очень некрасиво оттянуть нижнее веко и рассмотреть каждый цвет в радужке.       он снова зажимает сигарету губами и тянется чуть к казухе.       — не переживай, все норм, — поджигая, говорит казуха. — ты чего не на паре?       хэйдзо затягивается, прислоняется к противоположной стене и прикрывает глаза. казуха делает то же самое, в левое ухо продолжает ныть маленькая смерть — боже, он удалит ее из плейлиста к хуям сегодня.       — логика скучная. ниц читает лекцию, как будто с желанием всех усыпить. — пальцами въедается в кирпичи позади себя, а взгляд блуждает по улице. — ты сам вообще когда в универ ходишь-то?       — заочка. — злобно ухмыляется казуха.       хэйдзо вздыхает грустно-печально и кивает.       — какой значок у тебя сегодня? — смахивает пепел хэйдзо и наконец смотрит в сторону казухи.       — а я забыл.       — в смысле забыл, одеть или?       — надеть. — нетерпеливо вмешивается казуха.       хэйдзо хлопает глазами медленно, размеренно и улыбается. ух, сук, он запомнит этот удар ниже пояса.       — где ты их вообще взял?       — мама разъезжает по миру, я прошу ее заходить в музее и покупать все значки, которые она только увидит.       — эстет?       — художник в душе. — выдыхает дым в лицо. — а сам-то? — поправляя кепку (что-то между козырьком таксиста и головным убором шерлока), ухмыляется казуха.       — что я? — удивленно спрашивает хэйдзо и тянется к чужой куртке, она застегнута на верхнюю заклепку и это — неприкрытая угроза. казуха не отстраняется.       — анос и герой канон. ты их знаешь же, — сигарета дотлела до фильтра и уже обжигает пальцы. — так что человек с такими андеграундными интересами очевидно тонко организован.       хэйдзо смеется, заливисто, громко и пальцами скользит по чужой куртке.       — боже, ты как шкаф со всеми моими скелетами.       — и что собираешься делать? — учтиво спрашивает казуха. руки задерживаются на плечах и дым с все еще горящей сигареты хэйдзо щекочет лицо, глаза скоро слезиться начнут.       хэйдзо молчит и просто смотрит ему в глаза. долго, немного неловко, в затылке вспыхивает мысль, что вообще-то кому-то пора открывать кофейню, но тухнет, когда хэйдзо начинает диктовать ник в инсте.       — друзей держи близко, а врагов еще ближе, да? — ухмыляется хэйдзо.       казуха кивает заторможенно, немного осоловело моргает и улыбается самой идиотской улыбкой из всех возможных.       мин будет им гордиться!

*** 

      хэйдзо валяется на кровати в гнезде из подушек, одеял — нескольких, разных, цветных — рядышком лежат чипсы, аккуратно открытые, неаккуратно поедаемые — снова всё в крошках, на тумбочке покой охраняет ингалипт, пожившие блистеры таблеток от кашля суетливо отражают свет от теплой бра. хэйдзо кашляет, пальчонками тыкает по экрану телефона, отправляя очередной звонок синобу в дела завтрашнего-послезавтрашнего хэйдзо.       сегодня святой выходной, благословенное воскресенье, а значит полдня они с казухой тратят в рэйве. всё всегда начинается с чего-то около легкого — обзор на очередного гуру чакр, потом переходит к псевдоинтеллектуалам с психоразборами, а заканчивается очередным айсбергом. в этот раз на очереди — древних сооружений, потому что хэйдзо вспомнил, как десять лет назад читал на неизвестном паблике на три человека, что в египте находили останки двадцатиметровых человекоподобных существ. нужно проверить, обязательно нужно проверить.       «ты же дома?» — пишет казуха, пока человек в очках затирает про то, что у знаменитости очевидно есть какие-то проблемы с мужчинами из-за непринятия своей женской энергии. это они сейчас на этапе психоанализов или гуру?       «конеч. кхе-кхе» — банка с розовым монстром приятно ушам шипит. — «а чего?»       «эм, у тебя домофон не работает?»       блять — семьдесят вторым бальдом.       «ты как узнал, гле я живу?» — по кнопкам не попадает.       «синобу сказала?»       так вот зачем были все эти звонки, боги.       «дерни дверь хорошенько»       хэйдзо ставит гуру-психоаналитика на паузу и наконец понимает, почему временами казуха в смешных, тупых моментах сидел тише воды, ниже травы — не слишком удобно следить за тем, что происходит в совместном экране, когда перед глазами карта заковыристого жк из нескольких корпусов и абсолютно одинаковых зданий.        «пятый этаж лифт работает пятьдесят вторая квартира»       «в следующий раз предупреждай»       звонок в дверь разрушает нейронные связи. хэйдзо в футболке с принтом черепа брутального, а под ним какая-то постироничная подпись жирным и тоже брутальным шрифтом. чулки до колен — они шерстяные, теплые и вообще подарила их синобу, так что дорогой душе подарок — вишенка на торте.       — синобу сказала, что ты не лечишься. — начинает казуха, протягивая пакетик из аптеки. на плечах рюкзак.       — так и сказала? — сочувствующе интересуется хэйдзо и кладет пакет на полку в шкафу, пока сам тянется развязать чужой шарф, покрытый растаявшими снежинками.       щеки у казухи красные и он бурчит что-то под нос о том, что суть передал, а обертка у синобу всегда чуть горчит. хэйдзо соглашается и улыбается.       — ты как себя чувствуешь? температура спала? — прикладывает руку холодную-холодную к его лбу казуха.        — да? — спрашивает, — нет? — все еще спрашивает. — не знаю.       — ты всегда отвечаешь только на один вопрос из нескольких? — и щеки ему растягивает в разные стороны. хэйдзо корчит кислую мину и вырывается из не сильно сопротивляющихся этому пальцев.       — я очень болен, буквально на смертном одре уже, а ты страдания увеличиваешь, стыдно? — за ухо тянет, оно тоже красное. от холода.       казуха смеется и убирает челку. она отросла достаточно, чтобы мешать до нервных тиков, но недостаточно, чтобы попасть в низкий хвост. ебаная золотая середина.       — у тебя классная прихожая, но у меня плечи сейчас отвалятся.       — а нахрен ты рюкзак притащил?       казуха улыбается так гаденько-гаденько, как когда придумывает ересь несусветную и пихает хэйдзо в плечо.

***

— я тебе про эту кофейню рассказала, потому что там овсяно-шоколадное есть. боже, да, хэйдзо, я поняла, что вы встречаетесь, хватит орать в трубку. да-да, валентинка в виде вишни и малины. я поняла!