Свет в тени Скармана

🍀🍀🍀

      Ночь в «Очаге» была другой.       Не той, что в Дублине, где темнота давила на окна, как мокрая тряпка, прижимающаяся к стеклу, и каждый звук за стеной (скрип половицы, шорох за дверью, далёкий крик), казался угрозой, которая вот-вот материализуется. Не той, что на чердаке, где Финн привык считать удары собственного сердца, чтобы не сойти с ума от тишины, которая пахла сыростью и одиночеством, и от которой некуда было деться.       Здесь ночь была мягкой.       Она не давила, а укрывала, как старое, выношенное одеяло, которое помнит тепло многих рук. Она не пугала, а убаюкивала, как голос матери, которой у него никогда не было. Она пахла торфом, который тлел в камине: тем самым тягучим, земляным дымом, который въедался в одежду и волосы, но не раздражал, а успокаивал. Пахла старыми книгами: пылью, кожей, временем, которое застыло в корешках, как смола в янтаре. Пахла воском: от свечей, которые Сильвия зажигала по вечерам, хотя электричество в доме было. И яблоками, которые она варила в медном тазу, наполняя дом терпкой, почти прозрачной сладостью, которая оседала на стенах, на шторах, на старых фотографиях в рамках.       Финн сидел на полу у камина.       Ноги поджаты под себя, спина прижата к нагретому камню, который хранил тепло даже когда огонь почти погас. Руки сжимали карандаш. Он никак не мог заставить себя рисовать. Бумага лежала на коленях. Свет танцевал на стенах, выхватывая из темноты корешки книг, выцветшую ткань дивана и пустую чашку на столе, из которой сегодня вечером пил чай Киран.       Финн смотрел на неё и думал о том, что он здесь уже вторую неделю.       Вторая неделя в доме, где никто не кричит, не бьёт, не приказывает. Где тишина не наказание, а подарок. Где можно дышать, не боясь, что каждый вдох станет последним.       Он почти привык. К запаху утра, когда на кухне заваривают кофе: горький, чёрный, такой, какой пила Сильвия, и такой, какой он научился пить, чтобы не выглядеть ребёнком. К скрипу половиц в коридоре: по ним ходила Сильвия, и каждый её шаг был таким же ровным, как её голос, не повышающийся, не понижающийся, не выдающий ничего. К тому, как вечерами догорал камин, и в комнате становилось прохладно, и хотелось закутаться в плед, который лежал на спинке дивана, пахнущий ландышами и нафталином.       К тому, как Киран иногда заходил в гостиную и просто садился напротив, не говоря ни слова.       Они не разговаривали много.       Финн почти привык к этому. К молчанию, которое не требовало заполнять, не давило, не заставляло искать слова, которых не было. К тому, что они могли сидеть в одной комнате часами, и это не было неловко. К тому, что Киран иногда клал руку на его плечо, проходя мимо, и Финн не вздрагивал.       Почти.       Потому что привыкнуть к тому, что тебя не бьют, можно за неделю. А к тому, что тебя касаются, не причиняя боли, — за месяц. Или за год. Или никогда.       Он провёл кончиками пальцев по бумаге. Сухой, шероховатой, пахнущей чуть сладковатой пылью. Сильвия сказала: «В чулане лежало, лет сто, наверное». И Финн поверил. Потому что блокнот был старым, с потёртой обложкой, с пожелтевшими страницами, на которых уже кто-то рисовал до него. Чьи-то линии, чьи-то тени, чьи-то мысли, оставленные на бумаге и забытые.       Он не знал, кто. Но иногда, когда карандаш замирал, ему казалось, что он слышит чужой голос. Тот, кто держал этот блокнот до него, тоже искал что-то на бумаге. Тоже пытался поймать свет, который ускользал, как вода сквозь пальцы. Тоже боялся, что если перестанет рисовать, то исчезнет.       Финн перевернул страницу.       Пустая.       Он начал рисовать. Не думая. Не выбирая. Просто водил карандашом, оставляя на бумаге мягкие, почти невесомые линии. Сначала тени: те, что ложились на лицо, когда свет падал сбоку. Потом контуры: скулы, челюсть, линия губ, которую он помнил так хорошо, что мог нарисовать с закрытыми глазами. Потом лицо. Те самые глаза, которые он помнил так хорошо, что мог закрыть свои и видеть их на внутренней стороне век. Зелёные, с золотыми крапинками, которые горели даже в темноте, даже в памяти, даже когда казалось, что они никогда не вернутся. Они смотрели на него с бумаги. Живые. И не было в этом взгляде холода. Только то, чему он не мог найти названия.       За спиной скрипнула половица.       Финн вздрогнул, захлопнул блокнот, прижал к груди. Сердце билось где-то в горле, громко, настойчиво, предательски. Обернулся.       Киран стоял в дверях.       На нём была та же рубашка, что днём: чёрная, льняная, расстёгнутая на две пуговицы, открывая край бинта, который белел в полумраке, как напоминание о том, что случилось. Волосы, ещё влажные после душа, прилипли ко лбу, падали на глаза, делая его моложе, почти беззащитным. Он выглядел уставшим. И живым. Настолько живым, что у Финна перехватило дыхание. — Не спишь? — спросил Киран. Голос был низким, чуть хриплым. Он не спрашивал с осуждением, не удивлялся. Просто констатировал факт, как будто уже знал ответ. — Не хочу, — ответил Финн.       И почувствовал, как глупо это звучит. «Не хочу». Как будто он ребёнок, который отказывается ложиться спать, потому что боится, что что-то пропустит. Или потому что не хочет закрывать глаза, чтобы опять не увидеть то, что прячется за веками. — Можно?       Киран кивнул на кресло, стоящее у камина. То самое, в котором Финн уже видел его много раз за последние дни. Кожаное, с вытертыми подлокотниками.       Финн кивнул.       Киран подошёл к креслу. Опустился. Медленно, с той особой осторожностью, которая появилась у него после ранения. Он всё ещё двигался не так, как раньше: слышно было, как он дышит глубже, чем надо, как иногда замирает, когда боль напоминает о себе. Но он не жаловался. Никогда.       Они снова сидели молча.       Камин догорал. Угли тлели, отбрасывая на стены тени, которые танцевали свой древний, неспешный танец — то сходились, то расходились, то сплетались в причудливые узоры, похожие на письмена, которые никто не мог прочитать. Где-то за окном ветер шевелил ветви дубов, и они скрипели, как старые корабли, пришвартованные в ночи, готовые сняться с якоря при первой же возможности. — Шеймус, — вдруг сказал Киран. — Он бы сказал, что ты слишком много думаешь.       Финн поднял голову. — Откуда ты знаешь, что я думаю? — Вижу, — ответил Киран, не глядя на него. Он смотрел на огонь, на тлеющие угли, на тот самый танец теней. Но в его голосе не было холодного, скармановского спокойствия. Было что-то другое. Усталое. Почти тёплое. — У тебя лицо такое забавное, когда думаешь. В одну точку смотришь. — Я всегда так смотрю, — Финн пожал плечами. — Привычка. — Знаю, — Киран повернул голову. Посмотрел на рыжего. В темноте его глаза казались почти чёрными. — Я уже не раз видел. На чердаке. В машине. Когда мы ехали сюда.       Финн отвернулся. К камину, к теням, к чему угодно, только не к этому взгляду, который, казалось, видел больше, чем нужно. Больше, чем он хотел показывать. — Мы не говорили о том, что случилось, — сказал Киран. — О чём? — О нём, — Киран кивнул в сторону пустоты, туда, где за стенами «Очага» лежал Дублин. Сгоревший «Келт». Могила Шеймуса. Всё то, что они оставили за спиной, когда ехали через ночь, не зная, доберутся ли. — О том, что осталось там. О том, что мы привезли с собой. — А нужно? — спросил Финн. Голос его прозвучал глухо, как будто он говорил из-под воды. — Не знаю, — Киран покачал головой. — Может, нет. Может, не все вещи надо проговаривать, чтобы они перестали болеть.       Финн сжал блокнот в руках. — А ты? — спросил он. — Ты говоришь о том, что болит? — Никогда. — И как? — Помогает ли? — Киран усмехнулся. Криво. Без той привычной, скармановской насмешки, которую Финн научился распознавать. Без той стали, которой он защищался от мира. Просто усмехнулся. Как человек. — Не очень. Но я привык. — Ты тоже не спишь ночами, — буркнул Финн, не найдя других слов. — Не хочу, — ответил Киран. И улыбнулся. Чуть-чуть. Теперь улыбка была теплее. Почти мальчишеской. Почти настоящей. — Ты же знаешь, как это бывает.       Финн почувствовал, как внутри, где-то в груди, что-то дрогнуло. Не боль. Не страх. Что-то другое. То, чему он не хотел давать названия. То, что прятал за наглостью, за вызовом, за привычной маской. — Ты рисовал? — спросил Киран после минутной тишины. Глаза его были устремлены на блокнот, который Финн всё ещё прижимал к груди. — Рисовал, — тихо ответил Финн. — Покажешь?       Финн сжал блокнот сильнее. Глаза Кирана были устремлены на него, и в них не было давления. Не было приказа. Не было того взгляда, от которого хочется спрятаться, убежать, исчезнуть. Просто вопрос. Даже не вопрос. Просьба? Такая тихая, что её можно было не услышать.       Он медленно, очень медленно, протянул блокнот. Пальцы дрожали, и он ненавидел себя за это. За то, что не мог контролировать тело. За то, что оно жило своей жизнью, не спрашивая разрешения. За то, что выдавало его с головой.       Киран взял блокнот. Раскрыл.       Смотрел долго.       Финн не смотрел на него. Потому что боялся того, что там увидит. Усмешку? Жалость? Холод? Или то, что он не хотел видеть. Потому что если увидит, то уже не сможет притворяться. — Это я, — тихо сказал Киран. — Да, прикинь. — В первый раз, — голос Кирана все ещё был тихим. — Когда я сидел в пабе. Тот рисунок сгорел. — Я помню. — А теперь ты нарисовал его снова.       Финн молчал. Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить то, что не понимал сам. Почему он рисовал именно это — тот самый момент, ту самую секунду, когда он впервые увидел Кирана. Когда тот сидел у стойки, с виски в руке, с часами на запястье, и смотрел в пустоту.       Киран закрыл блокнот. Положил на колени. Смотрел на него. Финн чувствовал его взгляд: тяжёлый, но не холодный. Тот самый, от которого невозможно спрятаться. — Ты боишься рисовать меня? — вдруг спросил Киран. — Нет. — Врёшь.       Финн резко повернул голову. Посмотрел ему в глаза. В темноте они казались почти чёрными, но он знал, что там, внутри, горит золото. То самое, которое он пытался поймать на бумаге. — Да, боюсь, — ответил рыжий. Голос его дрогнул, но он не остановился. — Боюсь, что не получится снова. Что я потеряю то, что у меня было. Тот рисунок, первый. Он сгорел. И я боялся, что никогда не смогу нарисовать так же. А теперь я нарисовал тебя снова, и это получилось, и я не знаю, что это значит, и я не хочу знать, потому что если я начну думать об этом, то всё испорчу.       Он замолчал. Дышал тяжело, будто бежал. Пальцы сжимали край футболки так, что побелели костяшки.       Киран протянул руку. Положил ладонь поверх сжатых пальцев Финна. Не сжал. Просто положил. Как обещание. — Я не уйду, рыжий, — сказал он.       Финн смотрел на его руку. На свои пальцы, которые дрожали под этой ладонью. На графитовую пыль, въевшуюся в кожу, которую не отмыть ничем, потому что она уже стала частью его. На то, как легко и тяжело одновременно лежала на его руке чужая ладонь. — Откуда ты знаешь? — спросил О’Мара. Шёпотом. Почти не слышно. — Знаю, — Киран сжал его пальцы. Осторожно, почти невесомо. — Теперь знаю.       Тишина.       Она висела между ними, но не давила. Она была тёплой, как угли в камине, которые всё ещё светились, даже когда дрова сгорели. Как воспоминание о Шеймусе, который был с ними, даже когда его не стало. Как запах яблок, доносившийся с кухни. Как это прикосновение — ладонь Кирана на его руке, которая не требовала ничего, кроме того, чтобы он просто остался.       Финн не знал, что это значит. И не пытался понять.       Киран убрал руку. Медленно, не торопясь. Не отстраняясь — просто давая пространство, которое не было пустотой. Потом взял блокнот, открыл его на портрете, посмотрел ещё раз. Долго. Словно хотел запомнить. — Ты можешь оставить его здесь, — сказал он. — Если хочешь. — Зачем? — Чтобы я мог видеть его, когда захочу.       Финн поднял голову. Посмотрел на него. На тени под глазами. На свет, который плясал на его лице от умирающего огня. На то, как он держит блокнот — осторожно, почти бережно, как будто это не просто бумага, а что-то живое, что может разбиться. — Ладно, — сказал Финн. — Пусть будет здесь.       Киран кивнул. Положил блокнот на стол рядом с пустой чашкой, которую забыл убрать. Потом откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. — Я посижу ещё, — сказал он. — Если хочешь, иди спать. — А я посижу с тобой, — ответил Финн.       И снова наступила тишина.       Камин догорал. Угли тлели, отбрасывая на потолок последние, умирающие тени. Где-то за окном шумел ветер, и старые дубы скрипели, как корабли, пришвартованные в ночи, готовые отправиться в плавание при первой же возможности.       Финн закрыл глаза.       И впервые за долгое время не боялся того, что увидит во сне.

🍀🍀🍀

      Утро в «Очаге» начиналось с кота.       Финн заметил это на третий день после того, как перестал считать дни. Сначала он просто видел рыжий клубок на подоконнике, когда заходил на кухню за водой. Потом заметил, что кот почти всегда оказывается рядом, когда он садится рисовать. Не на коленях, нет, а в метре, на полу, свернувшись калачиком, но всегда в поле зрения. Как будто проверял, что Финн никуда не исчез. Как будто боялся, что если отведёт глаза, тот растворится, как дым.       Кот был старым. Финн видел это по морде: седые волоски на рыжей шерсти, чуть мутноватые глаза, которые, однако, смотрели с той особенной наглостью, которая бывает только у существ, проживших долгую жизнь и ни разу не пожалевших об этом. Шерсть его была жёсткой, в некоторых местах вытертой до блеска: на боках, на холке, там, где он чаще всего чесался о косяки дверей, о ножки стульев, о чьи-то ласковые руки. Он появился неизвестно откуда. Сильвия сказала, что просто приблудился год назад, и остался. Она не давала ему имени, потому что «имена привязывают, а этот кот не для привязи». Он сам выбирал, где спать, когда есть и с кем сидеть. Финн тоже не стал давать имя коту. Он просто называл его «рыжий». И кот отзывался. Иногда.       Это утро было таким же, как предыдущие: серое, пахнущее торфом и яблоками, с тем особенным светом, который пробивался сквозь тучи и ложился на пол длинными, бледными полосами. Финн сидел на кухне, пил кофе, который заварила Сильвия, и смотрел в окно. Кот сидел на подоконнике и смотрел на него. — Выглядите одинаково, — сказал Киран, входя на кухню.       Финн поднял голову. Киран стоял в дверях в старой футболке, которую Сильвия, видимо, нашла в чулане и заставила надеть («не ходи в грязном, у меня дом, а не барак, и нечего по нему в окровавленных тряпках разгуливать»). Волосы Кирана были взлохмачены, как будто он только что встал. — Что? — спросил Финн. — Вы, — Киран кивнул на кота, потом на Финна. — Оба рыжие, оба наглые, оба вечно голодные, оба смотрите на мир так, будто он вам должен, — он подошёл к столу, сел напротив, взял чашку, которую Сильвия поставила перед ним, не говоря ни слова. — Он твой брат. Потерянный.       Финн фыркнул в кружку. — У меня нет брата. — Теперь есть, — Киран отпил кофе, поморщился. — Рыжий, — он снова кивнул на кота. — Смотри, он даже смотрит на меня так же, как ты. С подозрением.       Кот действительно смотрел на Кирана с выражением, которое можно было прочитать как «ты кто вообще и зачем здесь». Наглое. Без тени уважения. Финн посмотрел на кота, потом на Кирана, и вдруг понял, что Киран прав: кот Кирана тоже недолюбливает. — Ты только что сравнил меня с котом, — сказал Финн. — И назвал его моим братом. — Я сравнил его с тобой, — поправил Киран. — Это разные вещи. — Это одно и то же. — Не-а, — Киран откинулся на спинку стула, держа чашку в руках. — Он старше. У него больше опыта. И он, в отличие от тебя, не пытается казаться старше, чем есть. — Я не пытаюсь казаться старше, — огрызнулся Финн, но в голосе не было злости. Только привычная, почти рефлекторная защита, которую он включал, когда чувствовал, что его видят слишком ясно. — Врёшь, — Киран посмотрел на него поверх кружки. — Ты всё время пытаешься. С момента, как мы встретились. Ты изображал взрослого, когда тебе было семнадцать и ты пил молочный коктейль в пабе. Ты изображал храброго, когда лез в драку. Ты изображал того, кому всё равно, когда внутри всё дрожало. — Мне было семнадцать. Но я уже был взрослым! — Нет, — Киран покачал головой. — Не был. Ты был ребёнком, который притворялся, что всё знает. Который боялся, что если перестанет притворяться, то никто не будет его воспринимать всерьёз.       Финн хотел возразить. Открыл рот, чтобы сказать что-то острое, злое, то, что могло бы поставить Кирана на место. Но слова застряли в горле, потому что он посмотрел на Кирана и понял, что тот не смеётся. Не издевается. Просто говорит правду. Ту, которую Финн знал, но не хотел признавать. Которая жила в нём всё это время, как заноза. — А ты? — спросил О’Мара вместо этого. — Ты притворялся, что тебе всё равно. — Я не притворялся, — Киран поставил кружку на стол. — Мне действительно было всё равно. — А сейчас? — А сейчас уже нет.       Они смотрели друг на друга. Кот на подоконнике перевёл взгляд с Финна на Кирана и обратно, как будто тоже участвовал в разговоре. Потом зевнул, показав розовый язык и острые зубы, и отвернулся к окну. Ему было плевать на их драму. Он уже всё понял. — Так ты говоришь, он похож на меня? — спросил Финн, кивая на кота. — Очень, — подтвердил Киран. — Ты тоже зеваешь, когда тебе становится неинтересно. И тоже отворачиваешься, когда разговор становится слишком личным. — Я не отворачиваюсь, — отрезал Финн, и тут же, сам не заметив как, отвернулся к окну.       Киран усмехнулся. Коротко, без привычной скармановской иронии. Почти тепло. — Видишь, — сказал он. — Я прав.       Финн не ответил. Он смотрел в окно, на серое небо, на холмы, на туман, который полз по долине, окутывая деревья белой, почти молочной дымкой. Но краем глаза он видел Кирана. Как тот сидит, откинувшись на спинку стула, с кружкой в руках. Как его глаза, зелёные с золотыми крапинками, смотрят не на Финна, а куда-то в сторону, как будто он даёт ему пространство. Даёт возможность отвернуться и не объяснять. Не оправдываться. Просто быть.       И Финн вдруг понял, что это что-то новое. Киран не давит, не требует, не ждёт ответа. Он просто сидит рядом. Молчит. Ждёт, когда Финн сам захочет повернуться.       О’Мара повернулся. — Ты тоже, — тихо сказал рыжий. — Что? — Ты тоже отворачиваешься. Когда становится слишком лично. Когда чувствуешь, что тебя могут задеть.       Киран замер на секунду. Потом усмехнулся, но теперь усмешка была другой. Той, которую Финн видел только на лестнице. Тёплой, почти растерянной, как будто он не привык, чтобы его замечали. Как будто не знал, что на это ответить. — Я не отворачиваюсь, — ответил Кэхилл. — Врёшь, — Финн повторил его слова. — Ты всё время отворачиваешься. С момента, как мы встретились. Ты делал вид, что тебе всё равно, когда я украл часы. Делал вид, что я тебя не интересую. А сам… — он замолчал, подбирая слова. — Сам всё время смотрел в зеркало, когда сидел в своей чёртовой машине. На меня.       Киран молчал. Кот на подоконнике приоткрыл один глаз, посмотрел на них, и снова закрыл. В кухне было тихо, только слышно было, как на плите закипает чайник, который Сильвия оставила, уходя в сад. Только ветер за окном шевелил старые дубы. — Ты прав, — сказал наконец Киран. — Я смотрел.       И это было всё. Ни объяснений, ни оправданий. Ни «потому что», ни «я не хотел», ни «прости». Просто «ты прав». Финн не знал, что с этим делать. Он привык к тому, что люди спорят, отрицают, защищаются. Даже когда они не правы. А Киран просто согласился. — Вот так вот просто? — спросил Финн. — А что ещё? — Киран пожал плечами. — Ты сказал правду. Зачем спорить? — Не знаю, — Финн тоже пожал плечами. — Все спорят. — Я не все. — Ты странный, дядь, — буркнул Финн. — Я знаю, спасибо. — Это не комплимент. — Я и не воспринимаю как комплимент, — Киран поставил кружку на стол. — Я просто знаю, что я странный. И что я… — он замолчал на секунду, подбирая слово, — …привык к этому. — К чему? — К тому, чтобы быть странным. И к тому, чтобы ты был здесь.       Финн не ответил. Он смотрел на Кирана и чувствовал, как внутри, где-то в груди, разливается что-то тёплое. Не то, что он чувствовал на лестнице — там было отчаяние, ярость, боль, и этот поцелуй, который был скорее укусом, чем лаской. Не то, что в машине, когда он вёл «Ягуар» по мокрой трассе и молился, чтобы Киран не умер — там был страх, липкий и холодный. А что-то другое. Тихое. Почти незаметное. То, что не надо объяснять. — Я тоже привык, — сказал рыжий тихо. — К тому, чтобы быть здесь.       Киран кивнул. Не улыбнулся. Не сказал ни слова. Просто кивнул, как будто знал это. Как будто ждал, когда Финн сам скажет.       Кот на подоконнике вдруг встал, потянулся, выгнув спину дугой, и спрыгнул на пол. Подошёл к Финну, потёрся о его ногу. Финн опустил руку, погладил его по голове. Шерсть была мягкой и тёплой. — Он тебя выбрал, — усмехнулся Киран. — У него нет имени. Сильвия не дала. — Ты дай. — Я не умею давать имена. — А как ты назвал бы его, если бы умел?       Финн задумался. Посмотрел на кота, который мурлыкал у его ног, тёплый и довольный. На его рыжую шерсть, на наглый взгляд, на то, как он сидел, будто весь мир принадлежал ему. Как будто он знал, что ему ничего не грозит. Что он в безопасности. — Чертёнок, — ответил О’Мара.       Киран улыбнулся. — Почему? — Потому что он наглый. Потому что он пришёл откуда-то и остался. Потому что он рыжий, — Финн посмотрел на Кирана. — И потому что он похож на меня. — Значит, Чертёнок, — Киран кивнул. — Хорошее имя.       Кот, будто поняв, что речь идёт о нём, поднял голову, посмотрел на Финна, потом на Кирана, и снова уткнулся носом в ногу Финна. — Он согласен, — сказал Киран. — Откуда ты знаешь? — Он не ушёл, — Киран посмотрел на кота. — Если бы не согласился, он бы ушёл. Кошки так делают. — И много ты знаешь о кошках? — Нет, — признался Киран. — Но он смотрит на тебя так же, как я смотрел на Шеймуса, когда он дал мне первый стакан виски. Как будто ты его спасаешь, хотя на самом деле он просто хочет есть.       Финн усмехнулся. Настоящей усмешкой, без защиты, без попытки казаться старше, умнее, сильнее. Просто усмехнулся, потому что было смешно. — Ты тоже смотришь на меня так когда хочешь есть? — спросил он. — Я всегда хочу есть, — ответил Киран. — Я просто не говорю. — А теперь говоришь. — Теперь говорю, — Киран кивнул. — Ты меня меняешь, рыжий. Это нехорошо. — Почему нехорошо? — Потому что я привык быть тем, кто не меняется. — Я не хочу, чтобы ты менялся, — сказал О’Мара. — Я хочу, чтобы ты был собой. — А если я не знаю, кто я? — Тогда будешь узнавать, — Финн пожал плечами. — Я тоже не знаю. Но здесь, — он обвёл рукой кухню, дом, холмы за окном, туман, который медленно таял, открывая зелёные склоны, — здесь можно не знать.       Киран молчал. Смотрел на Финна. Кот мурлыкал у ног, тёплый и тяжёлый. — Иди сюда, — сказал Киран.       И Финн подошёл. Не спросил, зачем. Просто встал, перешагнул через кота, который лениво отодвинулся, не открывая глаз, подошёл к столу, остановился напротив. Ровно там, где сидел Киран.       Кэхилл поднялся. Не торопясь. Осторожно, как человек, который ещё не до конца вернулся в своё тело, который всё ещё помнит, что такое боль, но уже учится с ней жить. Встал напротив Финна. Посмотрел на него сверху вниз. В этом взгляде не было угрозы. Было что-то другое. То, что не нужно было объяснять. — У тебя веснушки, — сказал он. — Знаю, но я их не замечаю. — Я замечаю, — Киран поднял руку, коснулся пальцами его щеки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Провёл по скуле, по переносице, по веснушкам, которые горели на бледной коже, как маленькие солнца, которые отказывались гаснуть. — Я всегда замечал.       Финн перестал дышать. Смотрел на Кирана, в его глаза, на его руку, которая касалась его лица. И чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. То самое, что он пытался спрятать за наглостью, за вызовом, за привычной маской. Которое теперь не хотело прятаться. — Кофе остыл, — вырвал их из тишины Киран и убрал руку. — Я согрею, — ответил Финн.       И пошёл к плите.       А кот остался сидеть на полу, смотреть на них, и, кажется, улыбаться. По-кошачьи. По-рыжему. По-наглому.

🍀🍀🍀

      Ночью Финн снова не спал. Сидел на полу в библиотеке.       Спина прислонена к книжному шкафу: старому, дубовому, с резными корешками книг, которые помнили не одно поколение читателей. Ноги вытянуты, на коленях раскрытый блокнот. Карандаш в руке двигался без его участия, почти как дыхание, рисуя тени, линии, контуры, которые складывались в лицо, знакомое до боли. Он уже не думал о том, что рисует. Просто водил карандашом, и бумага запоминала то, что он не мог сказать вслух. То, что жило в нём, не находя выхода.       За окном была темнота. Звёзды, которые он не видел в Дублине никогда, рассыпались по небу, как осколки разбитого стекла, как миллионы маленьких огней, которые светили только для них. Где-то за холмами шумел океан, и этот звук был таким же постоянным, как дыхание, как сердцебиение, как тепло, которое разливалось по телу, когда он думал о Киране. Монотонный, глубокий, успокаивающий шум приливов и отливов.       Финн не знал, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Может, он сидел здесь с тех пор, как все легли спать. Свечи на столе давно догорели, воск застыл неровными каплями, похожими на окаменевшие слёзы. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь высокое окно, падал на старые ковры, на выцветшие обои, на его руки, сжимающие карандаш.       В дверях скрипнула половица.       Он не вздрогнул. Не обернулся. Узнал шаги по звуку: тяжёлые, но осторожные, с той особенной, хищной грацией, которая не исчезала, даже когда тело было ранено. Шаги человека, который привык двигаться бесшумно, но сейчас не пытался скрывать своё присутствие. Хотел, чтобы его услышали. Чтобы знали, что он здесь. — Снова не спишь? — голос Кирана был низким, хрипловатым со сна. Он звучал не как вопрос, а как констатация факта, как признание того, что он сам не спал, ворочался, не мог найти места, пока не встал и не пошёл искать его. — Ага, — ответил Финн, не поднимая головы.       Карандаш продолжал двигаться по бумаге, оставляя мягкие, почти невесомые линии. Он не мог остановиться. Если он остановится, то всё исчезнет. И придётся начинать сначала.       Киран вошёл. Остановился в проёме, прислонившись плечом к косяку. На нём была та же футболка, что днём и старые джинсы, которые он носил, когда не нужно было выглядеть как Скарман. Когда можно было быть просто собой. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из старого камня: резкие скулы, квадратная челюсть, шрам над бровью, который делал его похожим на того, кто много раз смотрел в лицо смерти и не моргнул. — Ты всегда не хочешь спать? — спросил Киран. — Когда есть что рисовать, — ответил Финн. — И что ты рисуешь?       Финн замер на секунду. Карандаш застыл в воздухе, не дойдя до бумаги. Он поднял голову и посмотрел на Кирана. Тот стоял в темноте, освещённый только лунным светом, который пробивался сквозь высокое окно. — Ничего, — ответил Финн. — Просто линии.       Киран усмехнулся. Тихо, почти беззвучно. — Ты всегда врёшь, когда рисуешь меня.       Финн дёрнулся. Схватил блокнот, прижал к груди, как будто хотел спрятать. Поздно. Киран уже видел. Он смотрел на него тем самым взглядом, который Финн не мог выдержать — не потому что он был холодным или угрожающим, а потому что он видел слишком много. Слишком глубоко. Слишком близко. — Я не рисовал тебя, — сказал Финн. Голос его дрогнул. — Снова врёшь. Почему ты не показываешь мне?       О’Мара сжал блокнот сильнее. Пальцы побелели. Он смотрел на свои руки, на карандаш, на графитовую пыль, въевшуюся в кожу, которая не отмывалась ничем. И думал о том, что не знает ответа. Или что боится его. — Потому что если я покажу, — сказал он тихо, — то мне придётся объяснять, почему я рисую тебя. А я не знаю, как объяснить. Я не знаю слов для этого. — Ты не должен ничего объяснять, — сказал Киран. — Ты просто рисуешь. Это всё. — Нет, — Финн покачал головой. — Не всё. Это не просто рисунки. Это… — он замолчал, подбирая слова. — Это то, что я не могу сказать. То, что я не хочу говорить. То, что я боюсь сказать. — Боишься чего? — Боюсь, что если скажу, то всё испорчу. Что ты уйдёшь. Что я останусь один. Что я снова буду тем, кем был, — Финн сжал блокнот сильнее. — Я не хочу снова быть тем, кем был.       Киран молчал. Смотрел на него. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них, в глубине, всё ещё горели золотые крапинки. Тот самый свет, который Финн пытался поймать на бумаге. — Ты не испортишь, — сказал Киран. — Я никуда не уйду. — Ты не знаешь, — буркнул Финн. — Ты не знаешь, что я чувствую. Ты не знаешь, что я вижу, когда рисую тебя. Ты не знаешь, что я хочу сказать. — Тогда скажи, — Киран повернулся к нему, сел лицом к лицу. — Ты не умеешь говорить словами, но ты умеешь рисовать. Покажи мне.       Финн посмотрел на него. На лицо, которое он знал так хорошо, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами. На руки, которые держали его, когда он падал. На глаза, которые смотрели на него так, как не смотрел никто. Медленно, очень медленно, он протянул блокнот.       Киран взял. Открыл на странице, которую Финн рисовал. Это был он. Киран. Сидел в кресле у камина, в той самой позе, в которой Финн видел его много раз за последние дни. Откинувшись на спинку, с закрытыми глазами, с тенями под глазами, которые делали его старше, тяжелее, словно он нёс на себе груз, который не мог сбросить. Свет от камина падал на его лицо, высвечивая скулы, тени, шрамы. На коленях лежала книга, которую он не читал. — Я так выгляжу? Как побитый пёс. — Ты выглядишь уставшим, — честно сказал Финн. — Но живым.       Киран поднял глаза. Посмотрел на рыжего. — Спасибо, — тихо сказал Киран. — За что? — За то, что видишь меня живым.       Финн не знал, что ответить. Он смотрел на Кирана, на его лицо в лунном свете, на руки, которые держали блокнот, и чувствовал, как внутри, где-то в груди, разливается что-то тёплое.       Киран закрыл блокнот. Положил на пол рядом с ними. Потом протянул руку и коснулся пальцами щеки Финна. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Как будто он боялся, что Финн исчезнет, если надавить сильнее. Пальцы его были тёплыми, чуть шершавыми от мозолей, оставленных годами работы и опасности.       Финн смотрел на его губы. Он видел их уже столько раз, но никогда не позволял себе смотреть так долго. Смотреть и представлять, каково это — чувствовать их на своих губах. — Можно? — спросил О’Мара. Голос его дрогнул, превратился в шёпот. — Можно — что? — Поцеловать тебя.       Киран не ответил словами. Он просто положил руку на затылок Финна, притянул его к себе, медленно, давая время отстраниться. Но Финн не отстранился. Он закрыл глаза и почувствовал, как губы Кирана касаются его губ. Мягко. Тепло. Медленно.       Поцелуй был долгим, как будто они оба боялись, что если прервут его, то всё исчезнет. Как будто он был единственным реальным в этом мире, а всё остальное — просто сон, который вот-вот рассеется, как утренний туман над холмами.       Финн чувствовал, как рука Кирана скользит по его спине, притягивая ближе. Как его пальцы запутываются в рыжих волосах, держат, не отпускают. Как его дыхание становится глубже, тяжелее, горячее. Он сам не заметил, как его собственные руки сжали футболку Кирана, как он притянул его к себе так сильно, что они почти упали на пол.       Они сидели на полу библиотеки, прижавшись друг к другу, и целовались так, будто не было никого и ничего, кроме этого момента. Только тишина вокруг, только дыхание в унисон, только тепло, которое не нужно было объяснять. Киран отстранился первым. Не резко. Не грубо. Мягко, как будто давая Финну время прийти в себя. — Финн, — прошептал он. Голос его был хриплым, почти неслышным. — М? — Финн открыл глаза. Взгляд его был мутным, расфокусированным, как будто он всё ещё был там, в поцелуе, в тепле. — Ты дрожишь. — Это не от холода. — Я знаю, — Киран коснулся пальцами его губ.       Финн смотрел на него. На его глаза, которые потемнели и стали глубже, как омуты, в которых можно утонуть. На его губы, которые всё ещё были влажными от поцелуя. На его руки, которые держали его так, будто он был чем-то драгоценным, чем-то, что нельзя потерять. — Я не хочу останавливаться, — шепнул Финн. — Я знаю, — ответил Киран. — Но мы остановимся. — Почему? — Потому что я хочу сделать это правильно. Не сейчас. Потом. Когда ты будешь готов. Когда я буду готов.       Финн хотел возразить. Хотел сказать, что он готов сейчас, что он всегда был готов, что он не боится, что он хочет этого больше, чем всего остального в своей жизни. Что он хочет чувствовать его кожу под своими пальцами. Что он хочет запомнить каждое прикосновение, каждый звук. Но он посмотрел в глаза Кирана и понял, что тот тоже боится. — Хорошо, — сказал рыжий. — Я подожду.       Киран улыбнулся. Тепло, почти нежно. — Иди сюда, — сказал Киран и притянул его к себе.       Они сидели на полу библиотеки, прижавшись друг к другу, и смотрели в окно на звёзды. Книги вокруг них пахли пылью и временем, и этот запах смешивался с запахом Кирана — кедром, кожей, дымом. И Финн чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. То самое, что он пытался спрятать. Которое теперь не хотело прятаться. — Киран, — позвал рыжий. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что не ушёл, — ответил Финн.       Киран промолчал. Просто поцеловал его в макушку и прижал к себе сильнее. И Финн чувствовал, что он дома. Что он в безопасности. Что он не один. И он закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть здесь. С Кираном. В этом тепле. В этой тишине.