Demolition lovers

I'll see your eyes, and in this pool of blood Я буду смотреть в твои глаза и на эту кровь. I'll meet your eyes, I mean this forever. Наши взгляды встретятся — я клянусь тебе — навсегда. 29.07.1978 Если Регулус когда-нибудь умрет, он будет винить только Джеймса. А он умрет, он знает. Поэтому он больше не пытается продлить жизнь. Вцепиться в нее, как зверь в добычу, и держать, держать. Он и так сжал слишком сильно — и разочаровался. Регулус усвоил урок с первого раза. Теперь сигарета между зубами не протест, а, скорее, медленный яд. Не приятно, не модно. Немного по-слизерински, да и только. Вкус сродни отраве, ощущения — удару. Это наказание, напоминает себе Регулус, просто нужно быть чуть сильнее. — Испортишь легкие, — Регулус слышит голос Джеймса. Тихий, хриплый. Поворачивается к двери — пусто. К окну — снова пустота. Джеймс бы сказал это, если бы был рядом. Сказал, а потом забрал сигареты. Регулус точно бы этому не сопротивлялся. Но Джеймса здесь нет. — Дерьмовое настроение? Эван сидит на кровати. Он тоже не в духе — Регулуса сейчас, правда, не особо интересует причина. Он снова оглядывается. Их спальня всегда была светлее, чем все остальные. Лишь лампочка на одном из шкафов, а вся комната будто искрит светом. А может, думает Регулус, это все вина частого появления Джеймса и его гриффиндорского сияния. Регулус переводит взгляд на Эвана. Его хмурое лицо над учебником трансфигураций кажется немного непривычным. Регулус кивает, совсем легко, но Эван замечает. — У меня тоже. Не знаю, как ты, но я уже не люблю этот день. — Да. — Единственное, что может сказать Регулус. — Да. Эван слабо усмехается и погружается в учебник. Медленно листает страницы, бесшумно шевелит губами. Регулус еще с минуту разглядывает его, а потом направляется к двери. — Сейчас ночь, — напоминает Эван. — Ты думаешь, я не знаю? — Потуши сигарету. И спрячь. Умник, — Эван хмыкнул и пнул одеяло ногами, спрыгивая с кровати. Регулус надеялся, что у того еще осталась совесть, но Эван в несколько шагов подошел к нему и выхватил сигарету. На секунду он замер, проверяя чужую реакцию. — Иногда я даже рад, что дружу с тобой, — горько усмехнулся он и затянулся. Из его горла вырвался сдавленный кашель, но сигарету Эван оставил. Регулус бросил на него убийственный взгляд и вышел из комнаты. Раз его жизнь так неуловима, он понял, что нарушать некоторые правила даже интересно. Бродить после отбоя или, например, прятаться в шкафах и башнях. Это уже совсем не в духе его факультета, но Регулус пытается испробовать все. Все, даже если это до бессмысленности невозможно. Он бредет по темному коридору. Картины не цепляются к нему, палочка погашена, шаги не слышны. Мир застыл. Регулус любил это, любил, когда мир растворялся. Тогда он мог забыть обо всем, что не давало спать и заставляло Эвана почти каждую ночь проводить одному. — Бессоница, да? — слышит Регулус шепот из глубины коридора. Сначала кажется, что ему показалось. Показались и очертания непослушных волос и слишком большой пижамы. — Мучаешься? Но он ошибся. Ошибиться — еще одно «но», которое Регулус с трудом учился позволять себе. Не различать соседей по комнате по стуку, перепутать заклинания. Слишком часто представлять того, кто смог появиться всерьез. Джеймс не похож на человека, который только что проснулся. Если быть точнее, Джеймс не похож на человека. Регулус замечает тени под его глазами и усталость в напряженном лице, и сердце на секунду виновато замирает. — Не я один. Джеймс хмыкает. — Да, но я хотя бы пытался заснуть. — Бесполезно, — категорично отрезал Регулус. — Бесполезно. На его лице нет обиды. В голосе нет злости. Возможно потому, что они стоят в темноте. И говорят почти шепотом. — Никто не придет, — невзначай прошептал Джеймс. — Если мы вовремя смоемся. Допустим… — Мы? — уточняет Регулус. — Не строй идиота, — отмахнулся Джеймс, разворачивая мантию. — На поле? Холодно. Холодно до мурашек, но Регулус не особо против. Джеймс сидит на самой верхней трибуне, откинув голову. Здесь непривычно пусто и тихо, поэтому Регулус пытается внедрить в эту тишину воздух: — И почему ты так уверен в безопасности этого места? — Не попробуешь — не узнаешь, — протянул Джеймс. И замолчал. Регулус не знает, в ссоре ли они. Они не ссорились. Нельзя это назвать ссорой. Молчаливое проедание дыр в друг друге. Это было ссорой? Регулус смотрит на Джеймса и понимает, что тот выглядит не так. Выгоревшим. Потухшим, как спичка. Или как сигарета, которую забрал Эван. Или как солнце ночью. Только всему этому свойственно гаснуть. Но не Джеймсу. Светись, хочет попросить он. Я не хочу, чтобы ты угасал. Этот свет был ярче. — Ты устал, — без капли заботы говорит Регулус. — Иди, отоспись. Так будет лучше. — Нет, все… нормально, по крайней мере, могло быть хуже. Он так ненавидит это. Когда Джеймс молчит, а Регулусу нечего сказать. Когда сердце разбивается о ребра, а он бессилен. Язык поворачивается только на колкости, руки тянутся только за палочкой. И ему еще ничего не давалось так тяжело. — Это неправильно, — наконец произносит Регулус. Его голос не становится мягче. — Вот именно. — Отвечает Джеймс. — Хорошо, что ты понимаешь это. — Но это не значит, что я собираюсь что-то менять. Тем более, я знаю, что уже не могу изменить. Джеймс поправляет очки, устраиваясь поудобнее. — У тебя была возможность. — Нет. — Почему? Регулус молчит. Молчит, потому что Джеймс знает это сам. Все ответы на вопросы. В его неспособности сохранять невозмутимый вид и напряженных движениях Регулус видит только правду. Правду, которую Джеймс не говорит. — Я мог бы помочь, — добавляет Джеймс спустя пару минут. Неприятный осадок тишины проникает Регулусу чуть ли не под кожу. — Нет. Нет. Нет. Ты не мог. Ты. Не. Мог. Джеймс… — он на секунду останавливается, проверяя, не слишком ли надменно прозвучал его голос. Не слишком ли неверяще. — Это совсем другой масштаб. — А это, — Джеймс обводит пальцем пространство и с явным сарказмом произносит. — Всего лишь люди. — А это — всего лишь смерть, — парировал Регулус. — Джеймс, смирись. Ты действительно бессилен. На лице Джеймса появляется тень, тонкий проблеск негодования. Чего-то несвойственного и непривычного. Не гнев, не усталость, не боль. Он не отвечает. Будь здесь не Регулус, а кто-нибудь другой, Джеймс бы не смог промолчать. Но Регулус знает, что им удалось приспособиться друг к другу. — Ладно, — наконец протянул Джеймс. — Будь по твоему. Доволен? — Вполне себе. Напряжение. Бесконечное напряжение. Регулус не любит эту тему. Потому что она ни к чему не приводит. Потому что после нее Джеймс всегда молчит. Джеймс закатывает рукав, вытягивая покрытую синяками руку. Результаты драк, неосторожности и матчей, усмехается про себя Регулус. Рука Джеймса тянется к плечу Регулуса, но замирает в миллиметре от кожи. Регулус отодвигается. Не надо. — Я не хочу. — Я не исчезну от прикосновения, — дернулся Джеймс. — Но… хорошо. Они долго молчат. Влажный воздух щекочет кожу, и Регулус нервно вертится на месте, пытаясь найти удобную позу. Не находит. — А ты когда-нибудь думал о том, чтобы убить меня? Что? — Прости, но ты нормальный вообще? — Регулус наклонил голову, пытаясь скрыть шок. — Ну, как бы, это было бы полезно, нет? — продолжает Джеймс. — И тот, кому ты служишь, был бы рад. Замолчи. Заткнись. — Что ты несешь? На лице Джеймса не отражалось абсолютно ничего. Если улыбку, которая засияла на его лице, можно назвать эмоцией. Регулус замахнулся на него. Взмахнул рукой и втянул воздух в легкие. Нужно привести Джеймса в себя. Ладонь со свистом рассекла воздух, потом, прямо у щеки уловленного Джеймса, остановилась. И нежно коснулась мягкой кожи. Несколько раз моргнув, Регулус обнаружил свою руку, застывшую в воздухе. Он точно помнил, что пытался прикоснуться. Он прикоснулся. Рядом с ним только зяблая пустота. В голове густой шум. На улице ветер. На квиддичном поле пусто. — Эй, Джеймс? — Здесь! «Здесь!». Так крикнул бы Джеймс. Регулус достал из кармана сигареты. Руки дрожали. Они сидели на поле до рассвета. А потом Регулус остался один. Или он изначально был один. Он перестал понимать.

***

29.07.1979 — Ты чертовски особенный. Джеймс сказал это Регулусу лишь однажды, однажды и навсегда, совсем не надеясь на то, что эта фраза будет вечно выжжена в его груди. «Особенность» в какой-то момент перестала проявляться в том, что Регулус ученик Слизерина, друг Барти и курящий капитан команды. Джеймс начал замечать то, как к вечеру волосы Рега топорщатся во все стороны. Как он злится по вечерам пятницы, как быстро засыпает в субботу, как рано вскакивает в понедельник. То, что галстук он не завязывает идеально только в среду. Регулус же в свою очередь видел то, как ярко сияет Джеймс. Искрится каждой победой, зажигается с каждым рассветом, и, почему-то, не гаснет на закате. Как горят его щеки, когда он злится, как вспыхивают глаза, когда он разочарован. Как Джеймс источает пламя с каждой новой улыбкой. Джеймс всегда сиял. Медальон в руке Регулуса чуть мрачнее, чем он себе его представлял. Он видел вещи ярче. Видел вещи более настоящие, чем часть чьей-то жизни. Он жил с тем, жил тем, кто был настоящим. В тот момент, когда вода начинает опасно бурлить и пузыриться, Регулус делает несколько шагов назад — к стене. Когда появляется первое очертание бледной, почти прозрачной руки, он закрывает глаза. Взмахивает палочкой. Белый блеск. Секунда. И перед ним невинное и светлое дитя — Патронус. Регулус наклоняется к нему, не открывая глаз. — Сияй. Сияй, — шепнул он Патронусу, прежде чем направить его к тому, кто был ярче и реальнее. — Сияй, и никогда, никогда не гасни. Только попробуй. Он знал, что умрет. Это все ты, Джеймс Поттер. Ты и твое сияние. Ты и твой свет. Ты и я.