The winner(?)

      Солнце билось в открытое окно яркими лучами, играя в волосах и заставляя Петра щурить глаза. Он понятия не имел, сколько сейчас времени, но когда услышал какой-то грохот, а потом смесь отборнейшего русского мата со словом «fuck», то сразу понял, что пора бы проснуться.       Открыв глаза и попытавшись понять, где он вообще находится и почему голова болит так, будто по ней ударили молотком, он обнаружил злющего Илью, который, походу, свалил в шкафу олимпийский костюм, какие-то книги, и пытался спешно все убрать. — Fucking вещи, what the heck is going on? Он мне head открутит, — пытался сложить все аккуратно Малинин, полушепотом успешно порицая явно свою криворукость. — Ты что там делаешь? — потер глаза Гуменник и сфокусировал взгляд на Илье, который повернулся со стопкой одежды в руках. — О, good morning, — похлопал он глазами, — I.. ничего. — И тебе доброе утро, — сел на кровати фигурист, взъерошив темные волосы, — ты, кстати, не находил мою резинку? — Um, no, я не видел.. sorry, я разбудил тебя, you should still be asleep, — Илья явно нервничал. А если Гуменник вышвырнет его сейчас, как котенка за шкирку? Потому что они (естественно, Малинин так не считал, но мало ли) совершили ошибку. И если Петр считает именно так, то, скорее всего, Малинин точно разломается и больше никогда не откроет никому ни себя, ни свою душу. — Илья, — мягко начал Гуменник, показывая на место рядом с собой, — присядь.       Вздохнув, Малинин опустился на смятые хлопковые простыни, на которых сегодня ночью он был явно доволен жизнью, не думал ни о чем и не жалел точно. А вот был ли такого же мнения Петр, имя которого в исступлении шептал Илья.. — Ты.. как ты вообще? Ничего не болит? Все в порядке?       От такой заботы у Ильи защемило сердце. Он смутился, потому что такие вопросы звучали.. мягко говоря двусмысленно, а если знать, что они вообще не двусмысленны, то становится еще хуже. — Я.. уes, I'm fine, everything's fine, прости, уou probably don't wanna see me, я пойду, прости еще раз, I'm sorry.. — защебетал Малинин, стараясь даже не смотреть в сторону Гуменника. Лучшая защита, как Илья считал, это нападение. Надо сейчас извиниться, чтобы потом не было проблем, тихо ретироваться и больше не попадаться Петру на глаза. — Ты в своем уме? — на обычно спокойном лице отразилось недоумение со смесью раздражения. — Я тебя гнал? Нет, не гнал. Ты меня что, заставил с собой сексом заниматься? Нет, мне.. — он вздохнул, — тоже хотелось. И не смотри на меня так, будто сам не знаешь, — покачал головой Гуменник, заглядывая в холодные, в такие, почему-то, родные глаза. — Меня сложно к чему-нибудь принудить, ты сам еще не понял? — No, it's just… I thought you were.. — Илья замешкался, но глаза не опустил. Он не знал, что сказать, он не был в таких ситуациях, он не знал, как себя вести, когда на тебя смотрят настолько снисходительно, тепло и с.. с нежностью? Он не понимал, что смотрел также. Не видел со стороны свой несколько затравленный, чуть испуганный взгляд, в котором читалось все: от неверия до сердечности, разливающейся в душе, охватывая своей горячностью внутренности. — Ты знал, что когда нервничаешь и смущаешься, то путаешь английский с русским? Нет, ты и обычно это делаешь, просто ты так быстро все говоришь, что я не понимаю иногда, что ты хочешь донести, — засмеялся Петр, погладив Малинина по светлой, кудрявой макушке. Волосы у него были мягкие, пушистые и послушные. Так и хотелось зарыться в них, хотя, в принципе, сегодня ночью такую возможность Гуменник не упустил.       Илья ошалело смотрел на Петра. Он не мог понять, как такая нежная улыбка могла быть направлена ему, как он мог заслужить такое короткое счастье? Спасибо отцу Гуменника, видимо, тот молится за здравие сына и за его друзей тоже.       Он не понял, как его сердце сделало крутой кувырок. Ощущалось все в моменте, как сальто, которое он крутил на льду. Это было похоже на ментальный взрыв, всплеск эмоций и чувств, которые просто заполонили голову Малинина: поцелуй, который произошел дальше, был не похож ни на какой, какие были у него с Гуменником.       Обхватив лицо Петра, он поцеловал его нежно, чувственно, так, как целовал его российский фигурист после неудачного проката произвольной. Только тогда это был обмен общей болью, а сейчас Илья хотел показать, что, возможно, он влюбился по уши, причем настолько сильно, что теперь не знал, как себя вести.       Гуменник, не выдержав такого резкого напора, свалился на спину и, не разрывая поцелуя, обнял Илью, вкладывая в эти объятия всю существующую на этом свете нежность, поддержку и все самые светлые и чистые чувства, какие только могли бы существовать на данный момент. Руками Илья зарылся в волосы Петра, пальцами перебирая их, прижимая сильнее к себе, стараясь показать, что теперь долго не отпустит. Они бы целовались сутками напролет, никогда не переставая обниматься и при этом радоваться каждому дню вместе: у них осталась всего неделя. И эту неделю Малинин не просрет, как Олимпиаду. Он будет каждый божий день целовать фигуриста в мягкие губы, тыкаться ему носом в плечо каждой ночью, он будет впитывать в себя неимоверное спокойствие, которое излучал Гуменник, скрашивая взбалмошность Малинина.       И это яркое солнце, светившее в панорамное окно, это светящееся нежностью утро, это чистое, как слеза, ощущение нужности — все это было смыслом, это было тем, ради чего надо было жить. Илья не помнил своего искрящегося счастья, когда целовал и целовал, отрывался, снова целовал до нехватки воздуха, до слабости с конечностях, до дрожжи в сердце.       И видел Бог: Илья надеялся, что Петр испытывал то же самое.       Воздух кончился окончательно. Илья приподнялся на локтях и пытался отдышаться. Под ним лежал разгоряченный Гуменник, который улыбался и был таким довольным! — Ты мне, конечно, тоже очень нравишься, — сказал он, заправляя светлые волосы нависшего над ним парня за уши, — но нам, как бы, нужно еще успеть на завтрак: я на тренировку сегодня иду. И ты со мной идешь тоже.       Илья кивнул и, все еще тяжело дыша, свалился рядом с Петром. В животе бились бабочки, а в голове было пусто. Он с Гуменником позавтракает и пойдет на тренировку. Какая же идиллия, он такого даже во сне не видел.       Петр поднялся с кровати, провел рукой по волосам, оглядел комнату и тяжело вздохнул. — Кошмар, — заключил он, встал с кровати, и поднял упавшие ранее из шкафа вещи. Аккуратно сложил, вытравил из кровати Илью, отправив того в душ, сбегал незаметно и быстро в номер к Малинину по его наказу, взял тренировочный костюм, вернулся, переоделся в свою чистую одежду, успел причесаться и привести номер в божеский вид. Илья, уже одетый и вытирающий мокрую голову полотенцем, вскинул брови. — Я был в душе for ten minutes, а ты за это время scrubbed every single inch or something? — рассмеялся Малинин, а Гуменник в это время уже скинул вчерашнюю постель и перестелил новую, аккуратно все заправив. — Я так делаю почти каждый день, — пожал плечами Петр, оценивающе посмотрев на Илью, — вот, теперь похож на человека. — As if I wasn’t before, — фыркнул Малинин, двумя руками растерев волосы до состояния одуванчика и пригладив их расческой.       На завтраке они старались держаться отдельно, чтобы не выглядеть.. не выглядеть так, как они выглядели. Конечно, внимательные взгляды могли бы заметить скомканные улыбки, искры, которые метались от одного фигуриста к другому, но видно сильно не было. Они надеялись.       Гуменник уселся с новоприбывшей фигуристкой Аделей Петросян, у которой завтра был прокат короткой программы. Они о чем-то переговаривались, девушка выглядела слегка потерянной, но в целом очень даже собранной. Малинин ковырял в тарелке омлет и слушал щебетание Алисы Лью, пытаясь поддерживать разговор, но в мыслях он был далеко-далеко отсюда, в номере 745. — Ilia, why are you being so weird? — спросила девушка, выуживая помидор из салата, — Is it because of the place? Forget it. You know you’re actually the best out there. Everyone gets nervous sometimes. — No, it's all right, — покачал головой Илья, —I'm not worried anymore. Forget it. — What's wrong with you then?       Хотел бы Илья знать ответ на этот вопрос. Он сам не знал, что творится в его светлой головушке. Одно он понимал точно и ясно: Гуменник его охмурил. Вот сто процентов. Нельзя настолько сильно хотеть быть с человеком 24/7, мечтать о поцелуях и сжимающих ребра объятиях, это тупо незаконно.       Малинин перевел взгляд с Алисы на сидевшего в другом конце столовой Петра. Тот сразу поймал его взгляд и улыбнулся. Илья вспыхнул, отвел взгляд и уткнулся им в стол. Покачал головой, посмотрел на Лью и вздохнул. — It doesn't matter, everything’s fine, don’t overthink it, — это все, что пришло ему на ум, — besides, you’re skating your short program tomorrow. You should go to practice today. — Yeah, — кивнула девушка, жуя салат, — By the way, a figure skater from Russia, Adeliia Petrosian, has arrived. I’ve seen her programs, — она задумалась, — She's strong. A bit inconsistent, but. — Like any of us are consistent, — хмыкнул Илья. Он съел кусок омлета и перевел взгляд на телефон. Тот взвизгнул и потух. Малинин схватил его, чтобы Алиса не увидела отправителя, потому что на экране высветилось русское: «Гуменник». Насмотреться на меня не можешь?) 12:34

What makes you think that?

12:34

))) 12:35       Илья поднял взгляд и встретился с теплыми глазами Петра. Еще секунда, и он точно бы залип, поэтому перевел взгляд в телефон.

And what kind of tactics is that?

Planning to seduce me?

12:35

Уже поздно, Алиса Лью меня опередила 12:35

Ревнуешь?

12:36

А ты? 12:36

Maybe yes,

maybe not;)

12:36

Ты сегодня с утра целовался со мной на кровати у меня в номере, а еще ты был в моей одежде 12:36 Что-то и ревновать уже не к чему, Да? 12:37       Илья опять поднял глаза, постарался скрыть смущение от воспоминаний о нависающем над ним ночью Петре Гуменнике, который рвано дышал в такт своим движениям. Фигурист отложил телефон и поймал задумчивый взгляд Алисы Лью. — And who exactly are you staring at? — No one. Why would you think that, — попытался отстреляться Малинин, но девушка повернулась на Гуменника, увидела, как тот смотрит на Илью, отвернулась обратно с лицом, на котором читалось: «о боже мой, что», повернулась обратно на Петра, а тот сидел и со спокойным видом переводил взгляд то на Илью, то на девушку. Аделя даже не замечала ничего, просто завтракая и что-то рассказывая фигуристу. — Ilia-а, — протянула Лью, поворачиваясь к фигуристу, — Question… — No questions, don't make things up, — парень встал из-за стола и пошел относить грязную посуду, чтобы избежать хоть какого-то взаимодействия с Алисой.

***

      На льду фигуристов было мало. Он катал произвольную уже третий раз. Девушка, которая брала у него интервью для российского телеканала, по совместительству еще и подруга Гуменника, снимала его на телефон и что-то рассказывала. Он слышал о ней, знал, что она талантливая фигуристка, которая только год назад закончила карьеру и перешла в другой вид деятельности. Но сейчас его занимал только четверной аксель.       Наконец-то его крылья, которые, как он думал, ему обрезали, выросли вновь. Каскад из четверного акселя и тройного тулупа. Руки вверх на акселе — идеально. Он даже не мог себе представить, что это так приятно: кататься, когда знаешь, что на тебя смотрит Гуменник, с обожанием ожидая следующего маневра.       Другие фигуристы катались по краю арены, расчистив ему путь: он парил надо льдом, он летал, он видел и знал, что он сможет прыгнуть. Это окрыляющее, ни на что не похожее чувство, которого, как он думал, лишился, вернулось к нему с новой силой. Не понятно было: влияние ли это Петра, или просто начало нового этапа в карьере, но уверенность взросла, как будто и не было этого проигрыша на Олимпиаде.       А что вообще для фигуриста лед. Лед. Для них он все. Для них лед — это будто жизнь, быстро ускользающая, но такая тонкая, такая искренне прекрасная и чистая. Насколько важно для каждого фигуриста показать свое мастерство и умение? Сколько нужно пройти, сколько нужно пережить, чтобы твои таланты заметили? Сколько нужно упорного труда, чтобы парить надо льдом, выкручивая прыжки, иметь силу, чтобы приземлить их чисто? Илья раньше много думал, что для него значит кататься на льду. Он понял, что это вся его жизнь. Не существует Малинина без льда. Можно перестать кататься, выбросить коньки, но фигуристом от этого быть ты не перестанешь. Движения, элементы — все это врезается в мышечную память и остается до самой смерти. И вот Илья сейчас парил. Он знал, что может, он знал, что он существует на льду прямо сейчас, скользит в такт времени и прыгает в бездну, зная, что у нее есть конец.       Музыка стихла. Повернувшись на Петра, Малинин заметил в его глазах этот восторженный блеск. Гуменник похлопал ему, и Илья знал, что это не ребячество и не сарказм, потому что им гордились.

***

— Алиса Лью что-то знает? — спросил Петр шепотом у Малинина, пока они стояли рядом и наблюдали за женской тренировкой. Каталась на льду Петросян.       Илья уже за час познакомился со всеми: и со знаменитой Этери Георгиевной, которая воспитала его любимую фигуристку Трусову, и с Даниилом Глейхенгаузом, который помогал Петру ставить программы, и с Петросян, которая с нескрываемым любопытством смотрела на Малинина, иногда с прищуром, будто пыталась понять, что это вообще за человек рядом с ней и Гуменником стоит. — I don't know, — также тихо ответил Илья, — maybe she suspects something, but I'm not sure. — Не надо было на меня смотреть с таким интересом, — улыбнулся Гуменник и отвел взгляд на лед. — Я? Are you.. просто accidentally так получилось! — возмутился Малинин. — Илья, — Петр повернулся к фигуристу, включая свой фирменный взгляд, — у тебя на лице все написано. — On my face? Ничего у меня не written, не выдумывай, — отвернулся от него Илья, явно раздраженно фыркнув. — Илюша, ты так замечательно сделал каскад!       К ним подошла Туктамышева. Та самая фигуристка, которая брала интервью у него и та самая, с которой с Петром пророчили роман. Она была взрослой, уже довольно взрослой для фигуристки, но выглядела хорошо. — Спасибо! — искренне улыбнулся Илья, — Старался. — Видела! Ждём тебя на ОИ 2030, вот там ты точно зажжешь, — она похлопала его по плечу и перевела взгляд на Гуменника, — вы, я вижу, подружились, да? — Ну так, — засмеялся Петр, — средненько. Можно и так сказать. — Не слушай его, Илья, он злой. — покачала головой Лиза, обращаясь уже к Петру, — Ты вот ерунду не говори!       Петр пуще прежнего засмеялся своим добрым и заливистым смехом. Илья решил, что лучше будет ретироваться, потому что он иначе сгорит от смущения и негодования. «Средненько». Сам он, сука, средненько.       Гуменник догнал Илью в раздевалке. — Ты еще скажи, что обиделся, — вздохнул он, разворачивая к себе фигуриста. — Нет, — фыркнул Малинин, — ты думаешь I’ve got nothing better to do? — А что тогда?       Как-то слишком быстро Илья вспомнил, что он недосягаемый король льда. Ну, после Ханю, конечно же. Поэтому, оглядев беглым взглядом потолок раздевалки и убедившись, что камер здесь нет, он схватил Петра за грудки и впился в губы. Тот быстро сообразил, что к чему и припер Малинина к железному шкафчику.       Резкий Илья был настолько возбужден тем, что он находится между разгоряченным после тренировки Гуменником и холодным металлом, что был готов попросить Петра разложить его прямо на скамье. Останавливало лишь то, что это была раздевалка, в которую мог зайти кто угодно и в любой момент, но, хватаясь за воротник и отчаянно выцеловывая губы Гуменника, Малинина это не волновало. Кто зайдет — ну, его проблемы, минус психика, что еще нужно сказать…       Иногда Петру казалось, что он садист. Ему нравилось доводить себя и Илью до исступления, умея целовать так, что у того подкашивались ноги. В нос ударил запах его же шампуня, в голове всплыли картинки обнаженного Малинина, шептавшего его имя на английском, и все стало так ясно, как никогда. Сколько бы Петр ни пытался отгонять от себя мысль, что это какая-то странная, ненормальная связь, его тянуло магнитом к этому взбалмошному, сумасшедше сексуальному фигуристу, который был просто бешеный во всех смыслах этого слова. С дуру напиться (не без подачи Петра) водкой после конфликта с отцом? Запросто. Потрахаться с Гуменником? Да пожалуйста, тот и сам не против получать порцию рьяных поцелуев и кое-чего еще. Ответить на поцелуй на лестнице? Ну, не берем этот случай, потому что тогда Малинин был в шоковом состоянии и был готов на все, чтобы ему стало легче. И как-то за два дня они оба уже не могли без этого. Спасибо Гуменнику, который сделал первый шаг. — You. — часто дышал Илья, снова целуя, безжалостно кусая чужие губы, — You're just… ты же улетишь, and am I supposed to do then? — Подумаем об этом потом, — ответил ему Петр, чувствуя, как чужие пальцы распускают его хвост и впутываются в волосы.       Талия у Ильи была тонкая, как и у любого фигуриста. Тело стройное, но накачанное от постоянных тренировок. И сейчас он был мокрым после проката произвольной три раза, во время которого он пытался доказать самому себе, что он может. А Илья и правда может. Никто с этим не спорил, не противился, и только лишь один Гуменник лечил его раны, зализывая шершавым языком.       Азартная улыбка заиграла на губах Малинина. — Bet you can’t fuck me right here? — Да ты с ума сошел, — выдохнул ему в губы Гуменник, чувствуя, как растет внутренне напряжение, — а если кто зайдет?       Не успел Илья сказать какую-то гадость, как открылась дверь. Петр пулей отлетел от Малинина, молниеносно сделав вид, что они вообще друг друга не знают и кто это вообще такой, этот ваш Илья Малинин. — Ilia! I was looking for you, — сказала Алиса Лью, зашедшая в раздевалку. — Гм, hello, — кратко поздоровался Гуменник с девушкой и вышел с коньками в руках из раздевалки. — Hello, — сощурилась девушка, а потом перевела взгляд на растрепанного Илью, — What's wrong with you, my dear friend? — сарказм лился через край. — Nothing, — пригладил растрепавшиеся волосы Малинин. — A, — многозначительно кивнула девушка, — were you guys making out here or something?       Илья аж подавился. — Are you nuts? Obviously not, — заверил он, — do you even know that his dad is a priest? — Yeah, I figured, explains why he walks around like he's holy, — еще раз оглядела она Малинина. — Cut the nonsense, please, — цокнул Илья и, подхватив под руку девушку, быстро сменил тему на короткую программу завтра. Все в порядке? 19:34

Yeah, I got out with some bullshit

19:35

Слава богу 19:35

DON’T EVEN START,

IT CLEARLY WASN’T GOD WHO HELPED US.

19:36