The winner(?)

      Они об этом не говорили. Не говорили об отце Гуменника, не говорили о том, что сказал Роман Скорняков, они не говорили, потому что их поцелуи были громче любых слов. Касания, сжигающие изнутри, стоны и рваные вздохи в темной квартире, мягкий звук падающей на пол куртки около только что закрытой на замок двери — все это было громче, чем они могли бы сказать.       Они оба перенервничали. Переэмоционировали и к вечеру просто взорвались. Особенно Гуменник, потому что теперь его крестик не обжигал кожу на груди. Теперь она жгла крестик. Только это не ощущалось чужеродно. Наконец-то, не ощущалось.

***

      Стоит ли говорить, что они проснулись ближе к обеду? И если Петр по привычке встал раньше Ильи, хотя тоже, знаете, встать в девять и в двенадцать разные вещи, то Малинин, походу, отрубился в край. Он проснулся только к двум часам дня, встал с кровати, посидел пять минут и посмотрел в одну точку, пока мимо спальни не прошел Гуменник с кружкой кофе, по счету, вроде бы, третьей. — А я думал, ты умер, — сказал он, смотря на вдупляющего Илью. — Я буду жить вечно, — ответил Малинин, проморгался, потер лицо руками и сфокусировал взгляд на Петре, — Good morning. — Ну, ты почти угадал, — хмыкнул фигурист, — немного позже, но в целом.. — I need to take a shower, — заключил Илья, — totally passed out last night. — Перенервничал, — пожал плечами Петр, — поешь потом, бутерброды на столе.       Все еще сонный Илья кивнул. В голове было так пусто, что аж хорошо. После холодного душа он все-таки проснулся, и из полумертвого цыпленка стал похож на нормального человека. Откопав в дальнем кармане сумки контактные линзы и капли, Малинин точно пришел в себя, посмотрел на мир новыми красками в буквальном смысле, и, уже похожий на голливудскую звезду, зашел на кухню. — Теперь узнаю в тебе секс-символа с кучей фанаток, — кивнул Петр и улыбнулся на фак со стороны Малинина, — себе засунь его куда-нибудь. Мне надо на тренировку, пойдешь со мной? — Ты справляешься лучше, — подмигнул Илья, отворачиваясь и наливая себе чай. — С че..? Малинин, — цокнул фигурист, — запру в квартире, будешь здесь сидеть один и скучать. — Ну, зато ты не будешь, в чат тогда со мной лучше не заходи, — подмигнул ему Илья. Петр сделал жест рука-лицо и покачал головой. Господи, какой разврат и ужас. — Я уже понял, что ты бог квадов и гений флирта, а еще у тебя сегодня день феерии, я понял, — покивал Гуменник, на довольную улыбку Малинина, — но ты пойдешь на тренировку, нет? — Yeah, yeah, I'll go, — отмахнулся Илья, — а то правда запрешь в квартире. I know you. You’d totally do that. — Вот именно, — указал пальцем на него Петр, — вот именно. Нам с тобой, вообще, нужно было к двенадцати, — он поймал «виноватый» взгляд фигуриста и усмехнулся, — ну, я сказал Веронике Анатольевне, что важные дела. Были. — Yeah, сон до обеда — дело первой важности! — Спал до обеда только ты, Малинин, давай не обобщай. — А ты со мной спал. В смысле се.. — он увернулся от летящего кухонного полотенца.

***

— Вы сегодня парочкой? — хмыкнул Угожаев, ловя убийственный взгляд Гуменника. — Вы сговорились, скажите честно? — Петя повернулся на Илью, который молча стоял и со спокойным видом искал что-то в телефоне. — If we were conspiring, you’d be dead already, — сказал он и пожал плечами, поднимая взгляд на фигуриста. Тот закатил глаза и отошел к шкафчику, — а я могу к тебе сумку положить? — Можешь, — кивнул он не глядя и потом посмотрел на Николая. Тот переводил взгляд то с Гуменника на Илью, то Гуменника с Ильи. Выглядело комично, — Коля, глаза вылетят.       Тот вздохнул, цокнул, покачал головой и сказал, что пойдет на лед разминаться. В раздевалке остались только Петр, зашнуровывающий коньки, и Малинин, который сидел на лавочке и ждал, пока Гуменник закончит приготовления к тренировке.       Ну вот скучно было Малинину. Было ему прямо настолько скучно, что становилось весело. Вчерашний всплеск адреналина прошел, а эмоции остались, плюсом еще и усугублялись, когда Илья смотрел на Гуменника в спортивной футболке. Ну слабость у него такая, кто не без греха? А учитывая то, что Малинин сам — грех ходячий, то все вопросы отпадали сразу. Как же он залипал, когда Петр выгибался в спине и разминал руки, вставая со скамейки.       Илья мог только смотреть. Ну, или не только смотреть, впрочем. Если они задержатся минут на десять, ничего же критичного не случится? Точно? Не было никакой проблемы, если они немного поиграются? И естественно с подачи американского фигуриста, потому что нормальный человек на такой риск бы не пошел, а Илья любил рисковать. Даже слишком. Даже очень слишком. — Петя, — позвал его Малинин, ловя вопросительный взгляд Гуменника, — ты коньки плохо завязал. — Мне тоже так кажется, — вздохнул Петр, — сейчас перевяжу. Вот скоро важные старты, а я опять не в ногах. — А давай я помогу, — вызвался Илья, подходя к Гуменнику и садясь перед ним на холодный пол и развязывая шнурки на коньках. — Да встань ты, а увидит кто? — сопротивлялся Гуменник, пока не увидел взгляд голубых глаз, — Илья, нет. У меня тренировка.       Малинин хмыкнул, развязал шнурки и вытащил их из прорезей. — Еще слово, — шепнул он на ухо, вставая с колен, — и связывать буду тебя я, а не ты меня.       Игра «раззадорь Гуменника» была начата так же быстро, как и сказаны были эти слова. В спокойном взгляде карих глаз шевельнулось что-то более грехоподобное, чем предполагалось изначально. Ну, Малинину не привыкать, особенно привыкать не надо было к страстным поцелуям, ведь было их у него теперь полно. Как минимум, дней пять уже точно. А теплых рук, касающихся везде, где только можно, и то предостаточно. — И что ты мне предлагаешь вместо разминки? — тихо спросил Петр, нависая над Ильей, лежащим на неудобной синей лавочке. — Cardio, — хмыкнул Малинин, руки которого прижали над макушкой. — И что я скажу Веронике Анатольевне? — между делом спросил Петр, связывая длинным шнурком руки на запястьях Малинина вместе, — Что меня совращает американец? — You can say that you stopped wearing black T-shirts, — вдохнул Илья в губы Гуменнику, пытаясь дотянуться до него поцелуем.       Руки были завязаны над головой и прижаты ладонью Петра, поэтому притянуть того за затылок, как обычно делал Малинин, было практически невыполнимо. Оставалось хватать чужие губы и рваные вздохи от накатывающего возбуждения. Пока его все устраивало. Даже более чем.       Зацепившись частью шнурка за выступающий, немного торчащий гвоздь, и зафиксировав руки Ильи, Петр привстал. О, как же Малинин был хорош: раскрасневшийся, взъерошенный, хотя он и обычно был таким, но сейчас еще и взмокший, с задернутой футболкой он выглядел как божество, как падший ангел, смотревший своими небесно-голубыми глазами, в которых плескалось желание. — Нравлюсь? — передразнил Илья Гуменника, который раньше часто спрашивал это у Малинина, стоило тому хоть на секунду задержать взгляд на нем. — Честно? — спросил, вертя шнурок в руках Петр. — Очень даже нравишься.       Раньше Гуменник не замечал в себе каких-то садистских наклонностей, но когда в его жизни появился Малинин, все заиграло немного другими красками. Он был резким, эмоциональным, вспыльчивым, и Петр гасил своим мнимым спокойствием этот пожар. Но сейчас. Хотелось сбить эту спесь. Хотя бы немного. Хотя бы чуть-чуть.       Пальцы нащупали замок на дорогих американских джинсах. Илья выгнулся, стоило Петру только коснуться его. Он горел. И, господи, сгорел бы с ним и Гуменник тоже. Приподнявшись, Малинин позволил спустить с себя одежду, но не до конца: они хоть и были влюбленными идиотами, но не идиотами точно, потому что если бы кто-то захотел зайти, то они хотя бы попытались быстро привести себя в порядок. Вряд ли, конечно, узел на запястьях развязался бы быстро, но у кого что, правильно? Вот и у Ильи в глазах потемнело, когда металлический эглет коснулся разгоряченной плоти. — You.. — не успел Малинин даже сказать и слова, как оно потонуло в стоне, сдерживаемым самыми невероятными усилиями: шершавые нитки, из которых состоял шнурок, кольцом обвились вокруг ствола, — fuck, — выдохнул Илья, закрывая глаза. — Нравится? — приблизился к уху Петр. — А я и не такое могу, — хмыкнул он, опалив горячим дыханием мочку, и обхватившей ладонью сделал движение, которое выбило из Малинина воздух.       Какой же он был горячий, когда не мог пошевелиться. Это было прекрасное зрелище, да и на слух тоже ничего, потому что когда у Ильи не хватало запаса русских слов, он начинал говорить на английском, а его голос вкупе с английскими словами, из которых понятно было только: «Petr» и еще что-то (Гуменник сам не помнит), звучал настолько возбуждающе, что становилось невыносимо.       Двигая рукой и периодически затягивая шнурок на члене, Гуменник молился, чтобы сюда никто не зашел. Потому что, увидев вот это, можно было неплохо потратиться на психиатра, что, впрочем, было не самой жестокой тратой. Когда наконечник своим холодом металла коснулся головки, Илья закатил глаза. — Peter, wait, I... — пытался сбивчиво сказать он, — пожалуйста.. — Что «пожалуйста»? — замедлился Гуменник. — You.. you know, — делая резкие вдохи, просил Малинин, путаясь в ощущениях. Как же ему было хорошо. — Что я знаю? Ты скажи, а то я глупый, — сказал Петр, — на меня посмотри и скажи, — взял он за подбородок фигуриста, возвращая запрокинутую голову на место и пытаясь не кончить от этого взгляда прямо сейчас. — I need you inside right now... — сказал Илья, щуря глаза и улыбаясь. Он знал, что он победил. А Петр и не сопротивлялся.       За этими словами последовал горячий, смазанный поцелуй. Касаний стало как-то в разы больше, Илья бы, наверное, остался бы на этой лавке, потому что чувства хлынули в голову, выбивая все мысли. Перед глазами показались звезды. Поцелуев стало много, потому что, если бы не они, то Малинин точно привлек лишнее внимание, а это никому особо не было нужно, особенно сейчас, когда они оба выглядели вот так, как выглядели.       Петр выбивал из Малинина рваные вздохи, пытаясь делать это тихо. Получалось плохо. Он не знал, сколько так прошло времени, но надеялся, что не много, потому что если его начнут искать, то будет явно не хорошо. Явно очень не хорошо.       Оглушительный оргазм накрыл их обоих. Гуменник заткнул Илью поцелуем, потому что иначе были бы последствия. Но как же им двоим было хорошо, потому что иначе и быть не могло — слишком много эмоций, слишком много адреналина, слишком много идей и слишком сексуальный Гуменник, который слишком нравится Илье. Было без вариантов, потому что этот день Илья запишет на подкорке как одну из самых крутых тренировок. Точнее, разминка перед тренировкой. Какая блять разница, когда на твоем члене шнурок, губы заняты поцелуем, а руки связаны где-то над головой?       Воздух кончился. Илья пытался отдышаться, пока Петр развязывал ему руки. — Смотри, есть проблема, — сказал он, — значит, у меня один шнурок грязный. — Как будто я в этом виноват, — хмыкнул Илья, застегивая джинсы и потирая запястья рук. — Как будто да, именно ты, поэтому дай свои шнурки ради бога, — цокнул Петр, пытаясь привести себя в порядок, кидая шнурок в шкаф и закрывая его. Он тоже пытался отдышаться, но получалось не очень. — Go ahead. In the skates in my bag, — протер лицо рукой Илья и поднялся с лавочки, — у меня теперь болит спина. — Кто начал первый? — вскинул бровь Гуменник, завязывая новые шнурки на коньках и поднимая взгляд на Илью.       Тот вздохнул, подошел к зеркалу и пригладил взъерошенные волосы. Поправил футболку, прогнулся в пояснице, покрутился из стороны в сторону, разминаясь, повернулся, оперся на стену и посмотрел на встающего со скамьи Петра. — Пойдем, — сказал он, — дамы вперед.       Малинин показал ему средний палец и вышел из раздевалки. — Вы чего так долго? — крикнула Дайнеко, слова которой заглушались звуком коньков на льду. — Шнурки лопнули, Вероника Анатольевна! — ответил громко Гуменник, пихая Малинина, сворачивающегося от хохота.