The winner(?)

      На стене тикали часы. Шумел холодильник, из открытого окна дул холодный ветер, трепавший занавески. Петр только что приехал домой из аэропорта. Как-то пусто и одиноко. Может быть, немного ломит тело от отсутствия объятий. А дыхание замирало, когда Гуменник вспоминал этот взгляд. Эти губы, эти жгучие, отчаянные поцелуи, оставляющие ожоги на сердце и разрезающие его пополам. Петр глубоко вздохнул, досчитал до десяти, достал телефон из кармана черной куртки, снял ее и повесил на вешалку в прихожей. Отмывать ее от чужих (хотя какие же это чужие) слез не хотелось. Не сейчас. Может быть позже.       Гуменник кинул взгляд на телефон. Илья напишет где-то через шесть часов. Его самолет прилетит в Турцию, а оттуда он уже прямым рейсом — в Вирджинию. Домой, получается... А здесь? Здесь не дом?..       Он прошел в комнату. Незаправленная кровать разрушала общий порядок. Да вообще с приходом Малинина в эту квартиру порядок куда-то делся: везде лежали какие-то зарядки, телефон, наушники, ноутбук, вещи, футболки — любая другая мелочь, которой сейчас не было, отчего комната казалась такой пустой и безжизненной, что сжималось сердце. Петр сел на кровать. Вот так, прямо в уличной одежде, из аэропорта, не раздеваясь. Окинул темную комнату взглядом. Пробежался глазами по полкам, отмечая, нет ли забытых Малининым вещей. Почему-то защипало в носу. Гуменник зажмурился, сгоняя непрошеные слезы. Сейчас будто нельзя.       Да чего он вообще плачет-то, Господи? Они же не навсегда расстались, Илья же не навсегда уехал. Они будут видеться. Все будет в порядке. Они будут созваниваться, болтать до утра, писать друг другу каждый божий день, будут обмениваться новостями и шутками, флиртом и приколами. Они же... будут? Да? Будут?..       А сердце все равно было не на месте. Все ощущалось таким чужим, таким пустым, таким отчужденным, будто его здесь никогда и не было. Вмиг стало грустно. Невыносимо грустно. Камень давил где-то в области груди, доводя Петра до вселенской печали, подпитываемой воспоминанием об их последнем, на долгое время, поцелуе. Гуменник обернулся. На другой половине кровати две недели спал Илья. Вообще, он спал на всей этой кровати, буквально кутаясь в объятиях Петра и путаясь в одеяле, из-за чего иногда, спросонья, ругался на английском в ночной тишине.       Сколько раз за это время квартира успела увидеть их без одежды? Сколько успела услышать рваных вздохов, смеха, насколько успела пропитаться любовью вдоль и поперек? Сколько она успела увидеть их объятий и поцелуев? А теперь все это было пустынным и темным. Гуменник вспомнил, что буквально сутки назад ловил своими губами чужие стоны и чувствовал любимого человека рядом. Его передернуло. От холода. От тоски. От того, что он уже скучал. Неимоверно хотел вернуть Илью обратно: посадить за стол на кухне, налить ему кофе, вручить шоколад, а потом поцеловать и обнять так крепко, чтобы тот никуда и никогда не ушел.       Но было уже поздно: Малинин, разбитый в пух и прах, с потухшими глазами смотрел в иллюминатор самолета. Далеко отсюда. В небе. В таком же необъятном и недосягаемом, как чувства Петра, небе, которое смешивало в себе сейчас все оттенки темно-синего и фиолетового. Господи, за что же это наказание? Почему разлучил Ты с любимым человеком?       Иконы с верхних полок смотрели с сочувствием. Они смотрели с таким невероятным сочувствием, будто сам Бог жалел о своем решении и будто сам решил покаяться в нем. Гуменник перевел взгляд на лежащий на тумбочке телефон.

Я уже скучаю

2:49

Позвони, как сможешь

2:49

Люблю

2:50

      Три коротких сообщения, набранных холодными, почти ледяными пальцами. «Господи, за что же так со мной?» — думал Петр, откладывая гаджет и проводя ладонями по лицу. Он знал, что Илья сейчас никак не сможет их прочитать, потому что связи нет. Он знал, что Илья сидит сейчас такой же расстроенный, такой же убитый, считай, одиночеством. Он тоже скучает. Ему тоже плохо. Господи, помоги увидеть его еще раз...       Решение приходит как-то спонтанно. Петр отнимает ладони от лица и смотрит на образа, чьи золотые оклады переливаются в свете фар проезжающих машин, видных из-за незашторенного окна. Гуменник встает, идет к стеллажу с книгами, тянет руку к церковным свечкам, стоящим рядом с иконами, и направляется к кухне. Долго смотрит на газовую плиту, затем включает самую маленькую горелку, подносит к ней свечку и зажигает ее. Запах церковного воска бьет в нос и вызывает какие-то необъяснимые слезы, текущие по щекам. Гуменник жмурится, вытирает ладонью половину лица, выключает горелку и идет обратно в комнату.       Зажигая остальные свечки, стоявшие в подсвечниках, Петр в голове читал молитвы: и «Отче наш», и молитву Богородице — да все, которые знал, — и в конце добавлял от себя к Богу:

Помоги, Господи, встретиться с ним

поскорее, помоги ему долететь

удачно, Господи помоги.

      

      И все это сопровождалось темным, печальным взором Девы Марии, смотрящей прямо в душу, пока Христос на ее руках грустно улыбался, будто обращаясь с этой улыбкой к Гуменнику, говоря ему, что он должен вынести эту разлуку. Он обязан доказать, насколько сильно любит, насколько он может страдать, насколько сильно может биться его сердце, когда он вспоминал голубые глаза. Он обязан это доказать. И каждая икона, каждый святой смотрели на него с вызовом, смотрели на него с сочувствием, давая понять, насколько важно это расставание, расстояние, смешанное с непереносимой болью.       Слезы, хрустально-чистые и такие светлые, скатились по щекам, оставляя мокрую дорожку. Но взгляда Петр не отвел. Смотрел на Бога с икон, смотрел и просто пытался понять — зачем давать и забирать? Зачем так наказывать его? Зачем забирать любимые объятия, поцелуи, касания, зачем забирать все это и оставлять Гуменника здесь одного?       Да, они с Ильей могут созваниваться. Да, они могут говорить часами, но как это может заменить его присутствие рядом? Как это может заменить его живой взгляд напротив? Никак. От этого становилось тошно. От этого становилось очень плохо, так плохо, что хотелось вырвать сердце из груди.       Петр встал на колени, невидяще глядя перед собой. Опустил голову. И просто молил Бога, чтобы жизнь свела их еще раз — и поскорее. Пожалуйста, хоть бы поскорее снова его обнять, хоть бы поскорее поцеловать его, пожалуйста...       Ведь что может быть хуже для влюбленного сердца, которое разрывают на куски? Что может быть хуже для горящих любовью глаз, чем смотреть в такие же горящие глаза не перед собой, а на экране телефона? Что может быть хуже для теплых рук, ставшими вмиг ледяными, когда человек, которого он касался, уехал, причем так далеко?       Петр не знал ответа. А потому, подняв голову и встав с колен, он снова посмотрел на Деву Марию и сына ее. Посмотрел. Прикрыл глаза. Посмотрел снова. Обернулся, посмотрел на холодную, разворошенную постель, вернул взгляд обратно. — Господи, ну зачем?.. — хрипло спросил он. А Иисус лишь печально улыбался, глядя через стекло, на котором играли блики от золотого оклада, освещенного церковной свечкой.

Господь дал, Господь взял...

      И если нужно будет — отдаст обратно. И если увидит любовь и смирение, то вернет. Вернет и оставит рядом. И больше не заберет. А если заберет, то будет не так больно.       Сидя на холодном паркете спиной к книжному стеллажу, Петр думал именно так. Потому что, если бы он думал иначе, то, наверное, разорвал бы билеты еще ночью — так же, как разрывалось сейчас его сердце.

***

      Вирджиния встретила их прохладным вечером. А для Ильи это ощущалось так, будто его засунули на арктический полюс — и это точно было не из-за погоды: такое тянущее ощущение одиночества накатило на него, когда он зашел в свою комнату в родительском доме, всегда радостно приветствовавшем его вкусным запахом маминой домашней еды и кошачьей шерстью в воздухе, что стало так плохо — не описать словами.       И кровать не такая, и подушка неудобная, и холодно в постели было — и все было не так. Татьяна Малинина спрашивала его о поездке в Россию: как он побывал в Санкт-Петербурге, с кем познакомился, как покатался с тренерами, а у Ильи в голове проносились моменты с Гуменником. И хотелось плакать.       Да, дома была мама, сестра младшая, распаковывающая матрешки и варенье из шишек, были кошки его любимые, трущиеся холодными влажными носиками о его руки, потому что они тоже скучали — но Петра не было. Не было родных карих глаз, не было полуулыбок, которые Малинин смазано целовал, не было запаха блинчиков — русских блинчиков, которые Гуменник готовил ему на завтрак. Не было этого. Не было ощущения дома. И стало так тошно, что Татьяна спросила, как он себя чувствует. Илья кинул взгляд на отца, незаметно покачал головой, сказал, что все в порядке, что это усталость после перелета, и ушел в комнату под предлогом разбирать вещи.       Дверь закрылась за его спиной. Темнота встретила его мутным туманом. Малинин глубоко вздохнул, закрыл глаза и спустился вниз по двери, опустившись на пол. Ощущения были такие, будто иголками насквозь протыкают сердце. Вселенская тоска, смешанная с чем-то невероятно огромным и ужасным, поднималась волнами и, не затухая, давила, прессуя Илью под гнетом собственных воспоминаний.       Нет рядом родной улыбки, взгляда теплого — темно и глухо. Нет ничего, что напоминало бы в его комнате о Гуменнике. Только часто-часто бьющееся сердце, только стоящие в глазах слезы — и больше будто ничего. Да как так можно-то, а? Как так можно, вот вчера буквально целовать его, а сейчас даже не иметь возможности обнять? Как же так?.. Как же это так — почему сердце обливается кровью, почему Илья чувствует вкус горечи на своих губах вместо жарких поцелуев, почему вместо теплых объятий он слышит стук своего сердца и чувствует кожей холодную, ничего не обещающую мрачную пустоту?       Илья нащупал телефон в кармане домашних штанов, открыл инстаграм, зашел в чаты и посмотрел на родную фотографию, человек на которой стал для него солнцем, небом, землей и сердцем. Как же сейчас его не хватало, как не хватало его рядом — его, такого любимого и родного, такого нужного? Почему?..       Три непрочитанных сообщения мигали в чате. Я уже скучаю 02:49 Позвони, как сможешь 02:49 Люблю 02:50       Малинин улыбнулся. Петр еще вчера написал ему, но связи не было, телефон не слушался и не грузил. Илья, недолго думая, нажал на звонок. Сколько там у них сейчас? Если у Ильи на данный момент был час ночи, то у Гуменника — семь вечера. — Алло, — послышалось в трубке после пары гудков. — Привет, ты дома? — Hey, — выдохнул Илья. Как-то сразу стало дышать спокойнее. — Да, дома, приехали час назад. — Вы так долго с аэропорта добирались? — удивился Гуменник, чем-то шурша в трубке. — Yeah, пока чемоданы, пока такси, пока пробки, — выдохнул Малинин, улыбаясь, — Do you miss me? В трубке послышалась тишина. Недолгая — будто Гуменник обдумывал вопрос. — А ты? — Ну я первый спросил. — Очень, — сказал Петр, — спал плохо. Прыгал тоже плохо. День отстой, — а потом, помолчав, добавил: — Без тебя теперь все дни такие будут. — Я даже ложиться спать не хочу, — признался Малинин, — я не усну, мне кажется. Я привык просто... с тобой. Close to me, понимаешь?       Гуменник замолчал. А что еще можно было сказать? Он чувствовал то же самое, он не спал полночи, ворочался и не мог найти себе места. Все такое... такое не такое. Все было не так. Все было пустое и без Ильи. А если не было рядом Ильи, то ничего и не было нужно. — Ложись спать, — сказал Петр. — Звонок не выключай только. — По видео поговоришь со мной?       Сколько мольбы слышалось в этой просьбе. Гуменнику показалось, что если сейчас он увидит Малинина в телефоне, а не рядом, то разревется, как девчонка. И все его смирение и молчаливые молитвы выйдут куда-то в никуда. — Конечно, — вздохнул он. А как иначе?       Илья нажал кнопку и включил камеру. Его освещало только само видео Петра, горящее на экране. — Ты чего в темноте сидишь? И так слепой, — хмыкнул Гуменник, ставя телефон на кухонный гарнитур и облокачиваясь на него локтями. — Ничего я не слепой. I don't wanna turn on the light, — покачал головой Малинин, скользя взглядом по знакомой фигуре. Ну почему он не с ним... — Не хочу видеть, что я в Вирджинии.       Петр покачал головой, снова посмотрел в камеру и грустно улыбнулся. — Ты плакал, — заметил он. — Из нас двоих реветь, как эмоциональная девчонка, должен я, — цокнул Малинин, вставая с пола. — Где ты сидел? — нахмурился Гуменник, шурша на фоне какой-то упаковкой. — On the floor, — пожал плечами Илья и сел на кровать. — Сейчас, надеюсь, на постели или на стуле? — On the bed. Mine, unfortunately, — грустно усмехнулся Илья и лег на спину, устраивая телефон в подушках.

***

— Из нас двоих реветь, как эмоциональная девчонка, должен я, — отдалось эхом.       Петр хмыкнул и перевел взгляд на приоткрытую дверь спальни, в которой они с Ильей буквально два дня назад лежали в объятиях друг друга.       С верхней полки стеллажа на него смотрела печальная Дева Мария, окутанная мягким сиянием свечи. И казалось, что сейчас она горькими слезами плачет за их любовь.

Люблю твоё присутствие мгновения,

Когда я чувствую твой взгляд,

Твоё я вижу поведение,

Когда твои глаза горят.

И чувство нежного волнения,

Когда слова идут подряд,

Когда ты просто существуешь рядом,

Когда с тобою нет толпы ребят.

И не назвать это обрядом,

И не сказать об этом, как говорят

Те люди, что сидели рядом,

Что это просто чувство.

Нет, это любовь.