The winner(?)

      За окном мелькали красивые горы, части Аппалачинского хребта. Они возвышались своими зеленеющими склонами ввысь, к самому небу, мягко перетекали из одной в другую. Пушистые от разных видов деревьев, сливающиеся вдалеке в один рисунок, уходящий на задний план за тенью, которая падала на них с легких и больших облаков, горы казались такими далекими и величественными, такими, какими Илья помнил их с самого детства.       Вирджиния славилась своими холмами, извилистыми дорогами и иногда переменчивым климатом. Летом здесь было частенько невыносимо жарко, как, например, сейчас. Малинин, открыв окно на пассажирском сидении, пил какой-то энергетик, который успел умыкнуть от Пети и кинуть себе в сумку, наслаждался сейчас всем, что происходило на данный момент. Уплывающие пейзажи не менялись, но и не приедались, потому что в ушах свистел ветер, кудрявые волосы разлетались, в лицо светило летнее, яркое солнце, чистое, красивое, как и все, что окружало сейчас Малинина. Его радостное, розовощекое лицо было настолько ослеплено улыбкой, что Петр лишь качал головой, стараясь следить за дорогой. Они пришли к небольшому компромиссу: Илья покупает себе три гадких банки этого жутко вредного и кислого нечто, которое, по его словам, он пьет раз в год по обещанию, а Петя ведет машину, потому что Петя и машины — это нечто, сравнимое с Петей и Раммштайн. Естественно, одними энергетиками ограничиться не получилось, пришлось еще подарить от всего радостного сердца пару поцелуев, но кто такой Гуменник, чтобы отказывать его высочеству в утреннем, да и в принципе в повседневном счастье?       Воздух здесь, за городом, был не такой, как в России, на катке или где-либо еще. Он был наполнен свободной, какой-то своей чистой, почти ощутимой в легких жилкой, тянущейся из хвойных, лиственных деревьев, растущих здесь уже много-много лет. Петя был уже в горах в прошлом году в Америке, но сейчас все ощущалось по-другому, как-то более живо, более невероятно. Будто все так, как и должно быть. И эта трасса, по которой они летели, потому что, цитата Гуменника: «Тебя что, Роман Константинович никогда быстро по безлюдной дороге не вез так, что у тебя в глазах темнеет? Вот и меня нет, дай насладиться детством», и этот полный эйфории в открытое окно протяжный выкрик, и эта громкая музыка, которую врубил Илья, согласовав с Петей, — все это было правильным. Нужным. И Гуменник ощутил себя на своем месте. Он просто понял, что должен быть здесь, среди этих гор, среди всей этой летящей вокруг пыли и летящего ветра, среди этого смеха, каких-то мини-влогов, которые Малинин записывал то на свой телефон, то на телефон Петра, естественно, без его особого согласия. — Илья, забьешь мне память, — сказал Гуменник, — прибью. — Минет сделаю — забудешь, — фыркнул тогда фигурист, нажимая на красную кнопочку, поворачивая на себя заднюю камеру обязательно с включенной широкоуголкой 0,5. Петр помнит, как поперхнулся, но на подкорке записал. Вспомнит, когда будет для этого возможность.       Первая часть маршрута, что пролегала на части штата Вирджинии и штата Теннеси, должна была пройти за сутки с небольшими двумя остановками: одна на прогуляться, другая на сон. У Петра с Ильей был строгий договор, который включал в себя пункты о смене водителя, если тот устанет. Они оба взрослые и выносливые, так что это не было проблемой. Второй пункт был о том, что приставать к человеку за рулем нельзя. В плане ручку на коленку — нельзя. Малинин тогда раздраженно выдохнул, развел руками и сказал, что даже не собирался. Гуменник лишь склонил голову на бок, и его брови взлетели вверх. А третий пункт: обязательная ночевка. Илье вообще было плевать, где спать. Он мог уснуть везде: в самолете, в раздевалке, на стуле в гримерке, в аэропорту, в машине на пассажирском, — не было разницы, где покемарить часик другой. Фигурист объяснял это жестким графиком, в который он влился в какой-то момент и просто не вышел. Многочасовые перелеты, частые шоу в разных штатах, городах и странах, иногда постоянные тренировки, съемки, пресс-конференции.. Он просто привык отдыхать везде, где была бы возможность отдохнуть. Естественно, что за межсезонье он немного выдохнул и успокоился, но это не сделало его способность спать везде более незаметной.       Петр же не был таким не привередливым. Да, он как-то не сильно и был привязан к тому, чтобы спать на мягкой перине с пуховой подушкой, но и везде уснуть тоже не мог. Однако поспать в машине Гуменник мог и запросто, если вымотается, а часть пути, то есть первый день почти полностью, ведет машину именно он, так что выматывание под конец дня ему обеспечено. Самое интересное, что удивило Петю, так это рабочий GPS и карты. Он отвык от нормального использования этих двух вещей в России, буквально передвигаясь по памяти и пытаясь вызвать автобус, если ему это было необходимо, так как машина иногда требовала хоть какого-то ТО, силой мысли, экстрасенсорными способностями и искренними молитвами. Однако здесь, среди бескрайний зеленых холмов, красивых видов, возвышающихся ближе к Теннеси гор, среди голубого неба и плавающих облаков, работало все. Илья даже не придал этому значения, напевая песню с Американского радио ему в динамик телефона уже минут десять, а Гуменник был удивлен и очень даже приятно.       Ощущения складывались такие, будто они оба в раю. Петя ощущал себя героем какого-то Американского фильма про путешественника. Не хватало только ковбойской шляпы с завязками, сапог и шпор на них, которые он так хотел себе купить какое-то время. Именно не декоративные, а найти такие, чтоб можно было разок надеть и на полочку положить, как коллекция. Сапоги-то ковбойские у него были, шляпа была, а шпор не было — упущение, считал Петр, но сильно не зацикливался на этом. — Илья, — позвал он Малинина, который пилил сторис в закрытый инстаграм, — подай сумку, лежит на заднем сидении. — Why? — потянувшись назад, спросил Илья, кладя среднюю сумку себе на колени. — Открой ее и достань мне шляпу. — What? — Дай надену ковбойскую шляпу. — Um, — вскинул брови фигурист, но сумку-таки открыл, — какую шляпу? Эту?       Краем глаза Петр увидел, как Илья достал сложенную в тулье, расправив ее рукой изнутри. — Да-да-да, — затараторил Гуменник, останавливаясь на светофоре с небольшим количеством машин, — дай, — взял он шляпу из рук Малинина, нацепил себе на макушку, поправил, повернулся снова, сделав движение шляпой, как ковбой, придерживая ее кончиками пальцев за край поля. — Я похож на жителя дикого запада? — Да, — уверенно кивнул фигурист, фоткая его на телефон, — Undoubtedly.       Пара фотографий на 0.5, приближенных камерой к носу, к подбородку, была, видимо, какой-то неотъемлемой частью, так как Илья обфоткал его всего. Петр корчил какие-то рожи и улыбался, пока Малинин фоткал его, смеялся и показывал ерунду на экране. Не важно было, чей это телефон, чья это камера, главное было то, что золотые кудри вьются в отблеске солнца, что голубые глаза искрятся счастьем, губы расцветают в улыбке, приподнимая щеки, показывая чуть видную ямочку на подбородке. Главное было, что Илья, под вечер, где-то часов через семь после начала поездки, задремал, положив голову на подушку, которую опер на стекло, выглядел так безмятежно и нереально, что Гуменник себе был готов что-нибудь отрубить, чтобы не остановить машину и не зацеловать бедного парнишу. В горах темнеет быстро, поэтому ближе к шести часам вечера солнце клонилось к горизонту, освещая закатными лучами вьющиеся волосы Малинина, его чуть дрожащие ресницы, отбрасывая на его лицо от оранжевого света холодные, темно-синие и фиолетовые тени.       Преобразился и общий горный рельеф, который теперь напоминал огненный пожар, даже несмотря на зеленую листву: глянцевая, чуть блестящая, она отражала солнце от себя, покрывалась этим золотыми одеялом из света и опускающегося конца дня, насыщенного даже в дороге. Они с Ильей останавливались пару раз походить, поесть чего-нибудь типа бутербродов, размяться с непривычки, но скорее это нужно было Пете, потому что Малинину, будто бы, было все равно на долгое сидение. Они сняли пару прикольных видео на фоне леса еще днем, где Илья должен был сначала крутить двойной аксель, а потом он как-то резко передумывал и делал сальто, тем самым пугая бедного Гуменника, несколько раз схватившего сердечный приступ. Но потом, как только они садились в машину, Илья снова засыпал и спал, как пригретый в кроватке младенец. Проснулся он уже ближе к семи часам вечера, когда на телефоне замигал маячок в картах, что они приближаются к ближайшему ресторану со парковкой, где можно было организовать стоянку и поспать в машине. Петр все продумал, почти каждую часть их маршрута, поэтому даже места, где можно остановиться, на карте он отметил «маркером».       Заехав на парковку в дальнюю часть, Петр заглушил машину, прикрыл окно и открыл дверь, чтобы выйти и размять руки, шею, ноги, да себя в принципе, потому что последние два часа они ехали без остановок в целом. Малинин вышел, как огурчик, но тоже ради приличия повертел головой. — Давай мусор, который ты тут мне накидал, — скомандовал Гуменник, оклемавшись чуть-чуть от долгой дневной поездки, — выбросим все. — Вообще-то, I put it on here себе, — выделил последнее слово Илья, но бумажки от снеков все таки поднял. — Кто за рулем, тот и главный, — хмыкнул Гуменник, забирая шелестящие упаковки из чужих рук, — так что мне накидал.       Илья показал язык, взъерошил волосы, придавая им более взбитый и свежий вид. Петя сказал, что выбросит мусор, пойдет в туалет и потом закажет какой-нибудь еды, чтобы они поели горячего. Ох уж это русское неизменное горячее, без которого нормальный человек, в понимании Петра, жить не может: в обед обязательно должен быть суп, чтобы «желудок погреть чем-нибудь». Как будто Малинин маленький и ему обязательно нужно зачем-то греть этот желудок. Будто он сам не прогреется.       На телефон позвонили. Наконец-то, подумал Илья, смотря на смешную подпись на экране, вместе со смешной, давней трехгодичной фоткой, за слив которой ему обещали тюрьму, барак, повешение и гильотину с медным быком. — Well, what kind of people, and what do we have today, what holiday? — протянул саркастично в динамик Илья, прикладывая телефон к уху. — Well, it wasn't me who fell into the sunset with my lover on my honeymoon, — фыркнула Алиса в трубку, шурша чем-то на фоне. — Oh, go fuck yourself, — отмахнулся Малинин, опираясь на дверь машины, — I already thought you forgot about me. — Have you forgotten about your honeymoon? — Fuck you again, — Илья фыркнул и дернул головой, отгоняя назойливого комара, — We're not on our honeymoon. — On the honeymoon week? — громко засмеялась Лью. — I'll kill you, bitch, I swear to you with everything in the world, — ответил фигурист, — Why are you calling, just like that? — Let's do it on video-call. — According to which video, the Internet is not very good here, — он вздохнул, — I don't think it's going to load all right. — It's okay, you'll survive, — девушка фыркнула, отводя телефон от уха и включая Face Time, — Come on, accept the challenge, otherwise I'll kill you.       Илье ничего не оставалось делать, как переключить звонок на видео и поставить телефон на капот, облокотившись на руки. — Oh, — воскликнула Алиса, — You're pixelated. — Wow, — саркастично ответил Малинин, включая и выключая авиа-режим, — Here, now I see you. Hello, tiger shrimp. — The Hollywood boy spoke out, — потянулась девушка и поправила челку, чтобы та выглядела хоть чуть-чуть менее растрепанной, — What do I look like? — What a fool. — What about yourself? — So I'm not denying, — Илья встал, заведя руки за спину и потянулся, сцепив пальцы в замочек, — That I'm a fool. — And where is your fiancé? — He's not my fiancé, — закатил глаза Малинин, смотрясь в камеру и поправляя себе волосы, которые чуть запутались в машине. — Who are you garnishing for? — For your mother, Alysa, I like her. — Go to hell, — заржала девушка, — I will complain about you to your father. — He'll make a stew out of you, by the way, for skipping training. — Oh, okay, — перекатилась Лью на живот, поставив на подушку телефон. Вся картинка опять пошла рябью. — Fucking shit. Pixels again. — Because I said it would be bad to see, no, you're stubborn, — запричитал он, ходя из стороны в сторону. Потом подхватил телефон и поднял чуть-чуть повыше, надеясь словить хорошую сеть. — Помочь?       Петр как-то бесшумно подошел к Илье, сунул руки в карманы шорт и достал оттуда телефон, включил, посмотрел на время, вздохнул и положил его обратно в карман. — Oh, the fiancé is here! — Алиса, — вскинул брови Гуменник, забирая из рук Малинина телефон, улыбаясь, — How do you know that? — он засмеялся. — Hi, how are you? — Everything is fine, — отсалютовала Лью фигуристу, пока Илья за кадром разминал руки и расхаживался, — Do you tolerate raspberries? — I love raspberries, — Петр хмыкнул, зачесав пальцами волосы на макушку, — I don't really have a choice, — сказал он, краем глаза смотря на тем, как Малинин замер и продолжил расхаживаться. — Илья, — позвал его Гуменник, — я заказал суп. Себе и тебе. Не съешь — спишь на улице. — Okay, — закатил глаза фигурист. — I'm forcing him to eat soup, can you imagine? — покачал головой Петя, отводя глаза в сторону на проезжающие мимо машины, — просто кошмар. — What are you blackmailing him with? — When, how, — подмигнул Гуменник, сдувая упавшую прядку, — нет, wtf, when I was with long, it didn't happen.. — Let's go bald, — хохотнула Алиса. — I'll kill! — воскликнул Малинин, оказавшись в секунду рядом с Петром. — Никаких налысо! — No, well.. — девушка на экране зависла. Пошла рябь из пикселей и телефон выдал «Сбой вызова». — Держи, — отдал ему телефон Гуменник, — у тебя на повер-банке сколько заряда? Давай поставим в ресторане, чтобы хватило на ночь.       Прохлада опускалась на улицы и дороги. Воздух щекотал открытые руки, заставляя слегка ежиться. Петя, как обычно, оказался прав: горячий суп, хоть и в придорожном ресторане, самое-то на голодный желудок, который потреблял только бутерброды.       После небольшого подкрепления сразу захотелось спать. Малинин отвык вставать рано, поэтому вариант поспать был самый оптимальный. Петр достал из багажника плед, потому что другой уже был у Ильи на переднем сидении, пару подушек, пока Малинин откидывал спинки сидушек назад, чтобы можно было хоть как-то лечь.       Илья отрубился сразу. Он просто как по щелчку выключился, только его голова коснулась подушки под шеей. Казалось, ему и в правду не было разницы, где спать. Петр же смотрел на верхний люк машины и думал. Он, почему-то, обо всем думал. У него всегда было так: как только он выезжал на природу, то его голову заполняли все-все мысли, которые только могли бы быть. Но сейчас это были не неприятные, бесячие и назойливые думы, а что-то чистое, светлое и теплое. Что-то, что разливалось в солнечном сплетении густой, горячей патокой, что заставляло дышать глубже и легче, делая полноценные вздохи. Гуменник повернул голову направо: Малинин отвернул лицо к окну, неосознанно, по привычке, так как всегда спал с левой стороны от Петра. В ночной темноте Илья казался только беззащитней, ближе, еще ближе к сердцу. Петя улыбнулся. С Ильей все было как-то по-другому.       Он не удержался, рукой дотронувшись до его затылка, чувствуя под пальцами теплые кудрявые волосы, мягкие, пушистые. Гуменник погладил фигуриста по голове, тот зашевелился, но, видно, не проснулся. Петр прикрыл глаза, убрал руку, устроился на кресле поудобнее и, думая о чем-то своем, заснул. Впереди их ждали еще два дня дороги. Потом Гранд-Каньон. А потом дорога обратно. А потом еще несколько месяцев вместе. Им вместе. Большего счастья Петя и представить себе не мог.

***

      Следующие полтора дня пролетели незаметно. Горы сменились широкими пейзажами равнин Оклахомы. Петр как будто попал ненадолго в Россию в Ростовскую область: настолько ему показалась эта трасса знакомой. Большие, горячие равнины. Они пересекли мост “Memphis & Arkansas”, соединяющий штат Теннеси и штат Арканзас и это, наверное, было единственными видовым подарком на второй день. Они с Ильей болтали о разном, пока тот вел машину, потому что уговор все еще был в силе, а Малинин уж слишком яро решил, что Петя устал за вчерашний день. Они с утра подкрепились, Илья поболтал с мамой по телефону, отчитался за все, хоть и не хотел этого делать, так как он же «аdult, independent и вообще, даже если и не так, то Петя же тут». Создавалось впечатление, будто бы Гуменнику доверяли раз в сто больше, чем Малинину. Хотя там ни у одного мозгов не было, ни у второго, только первый это старательно скрывал.       Третий день начался с пасмурной, почти дождливой погоды. Петя мысленно обрадовался, что ведет сегодня машину он, потому что ему было так спокойнее. Илья купил себе вкусного горячего шоколада, Гуменнику в автомате взял Американо, который Петр назвал ужасом и позором кофе (Илья в своем горячем шоколаде тоже разочаровался), и они поехали рассекать Америку дальше. Скучные, почти уже надоевшие равнинные пейзажи Оклахомы сиенились пустынными ландшафтами Нью-Мексико. Петя сразу нацепил ковбойскую шляпу, порадовался вышедшему из-за туч солнцу и сказал, что если Илья его модного не сфотографирует на фоне красных скал в ковбойской шляпе и в модной белой футболке, то они либо расстанутся, либо Петр отожмет у него машину. Ничего из этого выбирать Малинин не захотел, поэтому устроили Гуменнику самый классный фотосет в его жизни. А еще скрутили пару прыжков на видео. Пете в последний момент удалось отговорить Илью прыгать четверной аксель. От сальто отговорить, все же, не получилось.       Америка заражала своей свободной энергетикой, трепала волосы своим свистящим ветром, который дул в открытое окно с опущенными до упора стеклом. Драйв и адреналин в крови просто били по ушам, как песня “Sonne”, без которой Петр отказался ехать дальше, и которую пел на видео, которое снимал Илья, пока ел какую-то купленную им за заправке очередную гадость.

***

      На четвертый, последний день их маршрута в одну сторону, снова вел машину Илья. Им оставалось ехать около пяти-шести часов, поэтому они решили, что лучше выспятся утром четвертого дня, чтобы приехать к Гранд-Каньону к вечеру. Малинин убеждал Петю, что ночной Гранд-Каньон — это лучшее, что могло бы с ним случиться в жизни. Гуменник его особо не слушал, наблюдая за горящими идеей голубыми глазами.       Чем ближе они подъезжали к месту назначения, тем радостней щебетал Илья. Казалось, он рад просто находиться с Петром рядом, зная, что они увидят вдвоем это замечательное, пышущее каким-то невероятным величием место. К шести вечера солнце уже садилось за горизонт, как вдруг на телефон Пете поступил звонок от Влада. Тот, как оказалось, пытался пробиться Гуменнику вообще во все соцсети, и не только Влад: звонила мама, Вероника Анатольевна, какие-то еще знакомые фигуристы. Петр, казалось, поседел на месте. — Илья, — позвал он, — останови машину, припаркуйся на пару минут, — попросил Гуменник. — Did something happen? — вскинул брови Малинин, съезжая на обочину.       Петр открыл вызовы, ткнул на контакт «Брат» и услышал гудки. Трубку взяли почти сразу же. — АЛО, — заорал в трубку Дикиджи, — СУКА, ПЕТЯ, ТЫ ДОЛБОЕБ, Я ТЕБЕ МИНУТ ДЕСЯТЬ ЗВОНЮ! — Что случилось, — поморщился от громкости Петр, ставя телефон на громкую: Илья ему жестами показал так сделать, — почему мне звонят все? Я же сказал, что.. — ТЫ УЕБАН? СЕГОДНЯ ДЕВЯТОЕ ИЮЛЯ, ЕБАЛАЙ, — громко восклицал Влад, — СЕГОДНЯ, ДЕСЯТЬ МИНУТ НАЗАД, НАС ИСУ ДОПУСТИЛО НА МЕЖДУНАРОДНУЮ АРЕНУ!       Петр замер. Его сердце пропустило удар. Он моргнул раз, моргнул два, медленно повернул голову на Илью, увидел такой же ошалевший взгляд и спросил хрипло: — Что? — ДА ТЫ ЕБНУТЫЙ ЧТО ЛИ, ИЛИ ТЫ В КОМЕ? ДЕВЯТОЕ. ИЮЛЯ. КОНФЕРЕНЦИЯ ИСУ, НУ, БЛЯТЬ, АЛО, ПЕТЯ, ТЫ СЛЫШИШЬ? — орал в трубку радостно Дикиджи, — ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ? НАС ДОПУСТИЛИ! ДОПУСТИЛИ, ПЕТЯ! ПЕТЕНЬКА, ПЕТЯ, БРАТ, ПЕТРУЧЧО, МЫ..       Дальше слова никакие Гуменник уже и правда не слышал. Он, наверное, был в состоянии шока. Открыл дверь, взял телефон, вышел из машины. Сглотнул, ощущая себя каким-то абсолютно новым человеком, которому дали столько шансов, что он растратил удачу до конца жизни. До конца своих дней. — Влад.. блять, серьезно? — только и спросил Петр, снимая свою ковбойскую шляпу и кидая ее на капот. — ДА, ПЕТРУЧЧО, ДА! ПЕТЯ, МЫ ЕДЕМ, НУ, КОНЕЧНО, ЕЩЕ НЕ ЕДЕМ, НО МЫ ЕДЕМ! МЫ УСПЕЕМ ВЫСТУПИТЬ НА МЕЖДУНАРОДКЕ! ПЕТЯ! — Мы успеем выступить на международке.. — покачал головой Петр, потихоньку начиная осознавать все, что с ним происходит. Получалось плохо, если честно. — Мы успеем выступить на международных соревнованиях.. — УСПЕЕМ ВЫСТУПИТЬ НА МЕЖДУНАРОДНЫХ СОРЕВНОВАНИЯХ! — Мы.. — ДА, МЫ! РОССИЯ! МЫ!       На лице засияла такая открытая улыбка, что Петя думал, будто умрет от счастья. Прямо сейчас. Он обернулся и посмотрел на Илью, который тоже вышел из машины. Тот улыбался точно также, держась двумя руками за голову. Гуменник думал, что заревет. Честно. Ему осталось несколько секунд до того, чтобы заплакать от радости, слушая громкие крики счастливого Влада, кричащего что-то ему все еще в динамик. Петр глубоко вздохнул, закрыл лицо руками, выдыхая воздух. Отнял ладони от лица и посмотрел на оранжевое солнце, уходящее далеко за горизонт. Зажмурился, прикрыл глаза, подставляя лицо теплому ветру.       Петр опустился на пыльный камень, откидывая голову и касаясь макушкой бампера. Рядом сел Илья. Гуменник дотянулся до телефона на капоте, поговорил о чем-то эдаком с Владом. Попрощался. Сбросил звонок. И молча смотрел на уходящий закат, который уступал время вечеру. — В прошлом году, — начал тихо Петр, — рассматривали только возвращение юниоров под флагом и гимном. Я даже не думал.. Честно, я.. — он замолчал, качая головой, — я в таком состоянии.. я в шоке. Я, как бы сказал Влад, в ахуе. — I believe, — улыбнулся Малинин, — но я so happy! It’s just.. это же самое cool event, Петь! Представь себе, теперь you will perform на мировых соревнованиях.. — Покажу Оптимуса Прайма еще раз. — Покажешь, — кивнул Илья, рукой находя ладонь Гуменника и сжимая ее, — you will show it again. Я просто сам in shock, я пока тоже не понимаю, what's going on.       Петр помолчал немного, а потом повернул голову. Илья смотрел вдаль. Его радостные голубые глаза почти светились счастьем и какой-то невероятной радостью. Солнце игралось в его волосах. Как и всегда. Оно всегда любило Малинина, солнце фигурного катания, которое сияло вопреки. И теперь у Петра появилась возможность сиять вместе с ним. Завоевывать медали. Видеться чаще.. — Мы будем чаще видеться, — сказал Гуменник, привлекая внимание фигуриста. — Я знаю, — Илья посмотрел на него, — You can't get rid of me now. — С чего бы мне этого хотеть?       И счастье затопило его с ног до головы, взрывая мозг эйфорией. Он притянул к себе Малинина, мягко целуя в губы, прижимая к себе за затылок, улыбаясь, как ненормальный, как самый удачливый человек на планете Земля, испытывающий такой восторг, который сейчас летел в небо салютом, фейерверком, ярким, цветным, громким и оглушительным. Петр отстранился, посмотрел Илье в глаза и снова поцеловал, услышав перед этим тихий, счастливый смех. Он зацеловывал его лицо, горячими губами касаясь щек, лба, носа, губ, буквально не в силах справиться с таким большим количеством эмоций, которые на него нахлынули водопадом с переливающимися каплями и брызгами. Малинин улыбался, прикрывая щурящиеся глаза, позволяя выпускать весь этот апогей радости.       Кто из них больше был счастлив — вопрос очень даже спорный.

***

      Приехали они к Гранд-Каньону через полтора часа. Уже почти окончательно стемнело. Лишь вдалеке виднелась розовая полоска все еще пытающегося остаться заката. Он все равно будет здесь миллионы лет, каждый вечер опускаясь на скалы. Каждый вечер его будут съедать по кусочку яркие звезды, прохладный ветер будет сдувать алые облака, открывая темно-синее небо.       В машине Петя созвонился со всеми: и с радостной и плачущей Вероникой Анатольевной, и с кем-то из сборной, и с Колей Угожаевым, да со всеми, до кого смог дозвониться. Даже поговорил с мамой, от чего у Малинина непроизвольно выступил холодный пот на спине. Ну, это ж.. Мама.. А мама Пети вроде как не знала о всяких интересных вещах своего сына. Наверное, не знала. Илья спрашивал про это, Петр лишь пожимал плечами, говоря о том, что вроде как знает только Олег Леонидович, то бишь его отец. А как там было на самом деле — никто не знает.       В национальном парке можно было находиться круглосуточно. Илья припарковал машину на ближайшей к смотровой площадке стоянке и заглушил двигатель.       Чем быстрее темнело, тем ярче становилось небо. От большого количества звезд Петр испытал ощущение, будто он находится в Питере, в период белых ночей, — настолько было светло.       Гуменник осмотрелся, сел на холодный камень поджав под себя ноги. Чувства, лившиеся час назад через край, сейчас схлынули, оставив после себя приятную радостную негу, которая грела прямо от сердца. Илья сидел рядом, смотря на открывшееся перед ним небо. — Красиво, — выдохнул Петя, запрокинув голову, — спасибо. — For what? — удивлено спросил Малинин, вскидывая светлые брови и поворачивая на Гуменника голову. — За то, что привез сюда.       Илья счастливо улыбнулся. Запустил пятерню в светлые волосы, откидывая их назад. — Петь, — позвал он через время, — Tell me, а у тебя никогда не было такого ощущения.. — фигурист запнулся, подбирая слова, — As if things were supposed to be wrong from the beginning? — В смысле? — Ну.. — протянул Илья, — что ты должен быть в этом месте с another person или.. Это будто дежавю. — А, — только и сказал Петр, — я понял, о чем ты. Было. — Я просто думаю иногда, — Малинин тихо засмеялся, — No, I became как-то много думать. Ладно, я просто думаю иногда, um, вот.. Что, вот, а вдруг you have to be здесь не со мной? Или.. — Я уже был здесь. С Лизой, ты должен был видеть фотографии.       Илья ничего на это не ответил. Только сжал губы в тонкую линию и дернул плечом. Он видел. — Но это.. это все не так, — продолжил Гуменник, смотря на звезды, — это все не так, Илья. С тобой тут как-то все по-другому. — В смысле? — С любимым человеком все по-другому ощущается.       Малинин хотел было что-то сказать, но не смог. Он посмотрел на Петра. Тот сидел, внимательно смотря на небо. Его спокойные, карие глаза казались сейчас какими-то другими. Все в нем было каким-то другим. И волосы, что рассыпались по макушке, щекотали, наверное, челкой лоб, чуть доставали до поджатых плеч, и топорщащиеся рукава кофты, линия челюсти, резкая, плавная линия скулы, его четкий профиль, отпечатавшийся где-то в глубине мозга, где-то на подкорке, — все было другим.       Эти мерцающие в темноте звезды на небе.. Они сияли так ярко, так красиво, как, наверное, не сияли никогда. — Ты любуешься мной что ли? — улыбнулся Гуменник, наконец нарушая тишину и поворачивая голову, — Нравлюсь? — А я тебе? — Настолько нравишься, что я испытываю жуткое чувство дежавю, — сказал Петр, — дежавю от того, будто в прошлой жизни мы тоже были рядом.