Уже лет двадцать, как не двадцать

      Так приятно сохранить нечто неосязаемое, но существенное, пронести сквозь года, а главное знать, что это нечто останется и дальше, будет сопровождать до самого последнего вздоха.       Каждый день был похож на предыдущий, за исключением тех немногих, но существенных моментов, когда случалось остаться на каком-нибудь острове подольше и ввязаться в бой. Они повидали столько портов и судеб, что невозможно счесть, даже пролистав все бортовые журналы, выведенные аккуратными и не очень почерками самых прекрасных навигатора, доктора и археолога.       Они видели друг друга в разных положениях: при параде и... мягко говоря, нелицеприятном, пьяными и в бреду, обнаженными душой и телом. Он видел его не раз при смерти, а в ответ показывал себя, как на пике раздирающих сердце эмоций, так и носом в земле от отчаянья. И каждый – они были рядом, готовые поддержать и собрать по кусочкам, без слов, без осуждения, с легкими и горькими упреками, но честно, понимая и принимая.       Санжи не знал, как его воспринимает ходячий мох. Возможно, как очередную свою катану, как руки, готовящие онигири или как харизматичного и самого красивого мужчину, который почему-то остался без пассии. Хотя, вряд ли, почему Винсмоуку не везло с женщинами тот мог предположить, скорее даже активно участвовал. Как же Санжи льстило, что оставшись в очередной раз в захудалом баре, когда он активно знакомился с женщинами, используя самый искусный флирт, одной рукой мечник держал кружку с выпивкой, а другой его талию, он по-животному показывал, что это его территория и что дамам ничегошеньки не светит, хотя бы потому что для кока все уникальные девушки сливаются в вереницу очередных непокоренных сердец.       Но факт оставался фактом, Ророноа не мог объяснить, как он воспринимает своего накама. Он пытался, но все сравнения звучали либо по-варварски, либо абстрактно и глупо. Это было даже не: «Ты словно сакэ выдержанное на вершине горы, выпить которое можно только переступив через себя и пожертвовав жизнью» – хотя именно что-то такое представлял романтик, а: «Мне нравится, что с тобой всегда можно подраться, а потом поцеловаться». Такое больше смущало, чем проясняло ситуацию.       Но Зоро был откровенен, он не знал, что должен был испытывать, но эти чувства всегда были куда сложнее, интереснее и вкуснее, чем всё, что мог предложить блондин. Ему было спокойно, когда рядом находится повар, когда чувствовалось его присутствие в радиусе корабля во время дневного сна, когда чуткий нос улавливал запахи с кухни, когда они вместе лежали в вороньем гнезде среди гантель на мягком диване.       И именно Винсмоук первый понял, что к чему. Ему потребовалось немало времени, чтобы понять, что это больше, чем соперничество, это ещё и волнение за другого. Пару лет терзаний не прошли напрасно, живя среди накам ему разъяснили, что для любви достаточно проявлять искренний интерес к объекту симпатии. Чтобы проверить взаимность нужно делать небольшие намеки, прощупывать почву и сближаться за счет доверия.       Это было бы прекрасно, если бы речь не шла о тупоголовом мхе, который умеет только махать катанами. Санжи изворачиваться как мог, с того момента, как команда воссоединилась после поражения Кумой. Он уделял внимание всем, потому что соскучился, но строить глазки он стал не только Нами-суан и Робин-тян, но и... зеленоволосому.       В какой-то момент он стал ловить поддерживающие смешки от Нико, и поплыл. Он готовил, хорошо приправляя все своей любовью, но правая рука капитана просто съедал, запивал алкоголем, обязательно некультурно рыгал и просил добавки, будто маленькие сердечки, что посылал повар, не застревали у него в горле.       Потом Винсмоук перешел на слова. Что-что, а говорить его на Баратти научили. Так он впервые признался, что готов всегда готовить для Зоро, что ему это приятно и что уходить из команды ему было очень больно. Маримо тогда кивнул, почесал щеку и прикрыл глаза, проваливаясь в дрему. Как посчитал Санжи – это было грубо. Как казалось мечнику – спать важно, да и он же дослушал. Дослушал, принял к сведению, и стал больше времени уделять коку, чтобы чаще видеть его улыбку. Тогда Санжи стал больше говорить, ни о чем, просто, чтобы поделиться своими эмоциями и ему это нравилось.       Зоро же молча смотрел на запятобрового, одним глазом, полусонный, наблюдал. Большую часть времени мечник молчал, но не потому, что ему было нечего сказать, а потому что это не требовалось. Ему было интересней слушать мелодичный голос и воображать в своей голове новые приемы, которые дадут не проиграть ни в одном бою. Но когда тело отдыхало, мозг работал больше и вместе со взмахами катаны он представлял пластичное, но несокрушимое тело, стройные хризолитовые ноги, с аккуратными щиколотками, плохо выбритые, он ухмылялся, говоря, что хоть что-то мужское в поваре осталось.       Ророноа действовал ведомый инстинктами, которые подсказывали, как можно поднять настроение и уровень гормонов у близкого. Он приносил с охоты самых крупных и красивых животных, выбирал лучшие продукты, мылся раз в неделю (иногда чуть чаще), чтобы чувствительный поварской нос не морщился от запаха металла и пота, коего сам парень не замечал. В общем-то, тоже оказывал знаки внимания.       Только спустя еще пару лет они смогли обозначить свои взаимоотношения, когда после крупной вечеринки проснулись в одной кровати, оба уставшие, с искусанными губами и стоящими членами. Помочь друг другу с разрядкой оказалось достаточно приятно.       Так они стали любовниками. И Робин снова улыбалась той самой улыбкой, которой могла обладать только взрослая женщина, смотрящая на глупых детей. Да только с годами этот взгляд не проходил, а рука в волосах крепчала от нескончаемых тренировок. ***       Вокруг было мертвенно тихо. Санжи закусывал подол собственной рубашки, чтобы не начать хныкать от удовольствия, длинные распущенные волосы лезли в глаза и щекотали лицо. Колени то и дело разъезжались. Его руки удерживали сзади, выгибая спину, а в зад долбились с особым неистовством, в пол длинны. Пот тек от самого загривка вниз по позвоночнику прозрачными каплями.       Зоро порыкивал, чуть ли не начинал мурчать от вида собственного мужчины, у которого лопатки в этой позе превращались в крылья. Он не боялся, что блондин мог улететь, доверял ему. Ророноа перехватил наэлектризованные тело кока под грудь одной рукой, притягивая к своей груди, ласково собрал волосы легким взмахом и убрал на бок, чтобы примкнуть губами к соленой коже, облизывая и прикусывая, но не до синяков, здесь он знал меру. Второй ладонью нежно опустился по животу вниз и обхватил горячий и пульсирующий член, чтобы довести повара до пика.       От секундного бессилия Санжи упал прямо на зеленый халат Зоро, в ушах слегка звенело, но это ощущалось приятно, а слабость волнами плескалась под кожей. Ророноа кончил на белую рубашку, об этом еще не узнали, но как только повар поймет, точно даст ему затрещину и кусок мыла. Он усмехнулся и лег рядом, головой на грудь блондина, притираясь щекой, тут же зарываясь в распавшиеся мягкие и густые волосы. Но Санжи никак не отреагировал.       — Эй, Завитушка, ты в порядке? Ты, что, выпал из мира?       — На что я похож для тебя, Маримо? — Зоро фыркнул, чуть сильнее оттянул волосы на голове и чмокнул в самую грудь, чтобы показать, что он рядом, ему тысячу раз задавали этот вопрос и тысячу раз он не знал, что отвечать, поэтому говорил то, что приходило в голову первым, а сейчас первым в голове был сам Винсмоук.       — На Санжи. Ты похож сам на себя и ни на кого больше, так же как нет больше никого, кто был бы похож на тебя.       — И все так просто?       — Я лежу с тобой, потому что хочу тебя, а ты хочешь меня в ответ, разве нужно что-то большее?       Наверное, не нужно, но он не озвучил. У этого шести чувственного все было само собой разумеющиеся. Винсмоук попытался перевернуться, и поясница отдалась болью.       И его снова будто ткнули носом в истину. Им уже лет двадцать, как не двадцать, но они все так же существуют в пространстве друг друга. Зажимаются по углам корабля, приносят сюрпризы и поддерживают. Для Ророноа это было и так ясно, он хотел делать своего мужчину счастливым, но Санжи всегда нужно было какое-то объяснение.       Они лежали в вороньем гнезде на посту, но вряд ли кто-то сунется ночью на корабль с солнечным львенком на носу. Кок прикрыл глаза, сердце теплилось, когда он, засыпая, чувствовал легкое дыхание дремлющего мечника, и знал, что, если появится угроза, он первым выйдет на защиту.       Со мхом было спокойно, но их тела пылали рядом, будто в огне. Каждый похожий на предыдущий день они несли нечто особенное вместе: преданность, поддержку и не угасающую страсть.