Гелиотропизм

Бледные руки бережно касались травы, костлявые пальцы вслепую срывали каждое попавшееся растение и цветок. Когда он разглядел пару четырехлистных клеверов между пальцами, Нагито склонил голову и с улыбкой переложил их в другую руку, к остальным собранным цветам, чтобы создать жалкое подобие букета. Глупость. Простой продукт скуки или праздности. Нагито застрял на этом острове, пока остальной мир пылает в огне, и все, что он мог с этим поделать, - это… вот эту штуку. Оскорбление, далекое от того, как должен выглядеть букет. Черт, если бы когда-нибудь устроили соревнование между этой вещицей и тем чудом, которое создал бы умелый цветовод-ультима если такой вообще существует, существует ли? Нагито не уверен, то он бы точно молился, чтобы молния ударила в его творение до того, как он подвергнется унижению, показывая это кому-либо. Мешанина из одуванчиков, лютиков, ромашек. Клевер и травинки в качестве финального штриха. Нелепая композиция, которую мать могла бы получить от своего пятилетнего ребенка, прежде чем улыбнуться и, не зная, куда это деть, выбросить в мусорку. Несмотря ни на что, в этой абсолютной банальности и неуклюжести было что-то, напоминающее ему о том парне. Что ж. Нагито поднял голову, позволяя солнцу согреть кожу, позволяя волнам, ласкающим песок, шептать ему, уставился на бескрайность голубого неба и на то, как оно сливалось с океаном на горизонте. В последнее время все напоминало ему о том парне. От простоты маленького цветка до солнечных лучей, или морских волн и пляжа, или неба и облаков и океана. Или, черт возьми, в самой жизни, в самой надежде, каждый раз, везде он мог видеть проблеск Хаджимэ Хинаты. Нагито поднял руку и выпустил букет в воздух, наблюдая, как легкий ветерок разносит цветы и травинки в стороны и уносит прочь. Все напоминало ему о Хаджимэ Хинате, и он не мог вспомнить Хаджимэ Хинату без этой тупой, сладкой боли, расцветающей в груди. Что-то, что Нагито поначалу принял за новую болезнь, теперь понимал как нечто необычное, более глубокое, возможно, более искреннее. … нечто более чистое? Мог ли Нагито так это воспринять? Так ли эта мысль звучала в его голове, что-то чистое, в его увядшем сердце? Возможно. Когда он тусовался с Хаджимэ, говорил с ним, оставался с ним, ни одна часть его мозга не обдумывала возможность падения самолета прямо ему на голову. Или очень-очень редкую, но возможную. Нагито проводил исследования, вероятность цунами, уничтожающего весь остров, оставляя его в живых как единственного выжившего в этом хаосе. Или шторм, или ураган, или то, что это снова симуляция, возвращающая их в очередную убийственную игру. Он был просто здесь, на красивом пляже под солнцем, он и Хаджимэ. Вот и все. Он вздохнул и лег в траву, и, нежась на солнце, поднял голову, чтобы увидеть, стоя вверх ногами, как силуэт в контровом свете направляется к нему — Хаджимэ Хината. Легок на помине, Нагито улыбнулся и безмолвно поблагодарил свою удачу. Он выглядел намного взрослее с момента пробуждения из симуляции. Может, дело было в его новом красном глазу, может, в том, что Трагедия оставила его тело слегка более мускулистым, но Нагито смотрел на его галстук, чуть-чуть ослабленный. Мило. - Комаэда. - Хината, - Нагито выпрямился так быстро, что почувствовал себя маленькой собачкой, радующейся хозяину. Он сбавил темп, сделав вид, что трава гораздо интереснее, чем Хаджимэ, стоящий рядом с ним. - Наслаждаешься природой? Хаджимэ хмыкнул. Он присел на корточки и поднял клевер, который Нагито выбросил, рассматривая его, рассеянно крутя между большим и указательным пальцами. Затем он собрал все остальные цветы, которые еще не улетели далеко, и осторожно, с сосредоточенностью мастера, а скорее с такой сильной усталостью, что забыл ответить Нагито, начал восстанавливать букет. Когда он поднял голову, Нагито склонил свою. Хаджимэ моргнул: - Просто делаю небольшой перерыв. Как оказалось, все... - он неопределенно повел рукой, прежде чем закончить фразу цоканьем. Это все, что он мог сказать об этом. Это его маленький перерыв, и он не будет тратить его на то, чтобы жаловаться на то, что они все были самыми влиятельными террористами в мире. - Неважно. Мне просто нужно было побыть одному, понимаешь? - Хотеть побыть одному и наткнуться на меня из всех людей... Похоже, невезучий сегодня ты! - Нагито сделал паузу, ища в глазах Хаджимэ узнавание, признание. Он не нашел ничего. Хаджимэ, на самом деле, специально сосредоточился на букете, делая вид, что ничего не слышал. Хаджимэ устал от этого. Нагито знал это теперь, потому что Хаджимэ бесчисленное количество раз утешал его после его самоуничижения, затем бесчисленное количество раз говорил ему, что устал от этого, и теперь бесчисленное количество раз реагировал каменным молчанием, оставляя Нагито наедине со своими мыслями и выводом, что теперь он должен развлекать его вместо этого. Конечно. Хаджимэ устал, Хаджимэ расстроен из-за всего, что с ними происходит. Хаджимэ нуждается в утешении, развлечении и поддержке. Нагито снова и снова проводил ногтями по коже затылка в успокаивающем жесте. Он попытался посмотреть на Хаджимэ, в его глаза, но, чувствуя, что это слишком интенсивно, слишком интимно, его взгляд упал вместо этого на его рот... а затем на воротник рубашки, когда он понял, насколько еще более интимным Хаджимэ мог бы это счесть. - Все будет хорошо, Хината. Хаджимэ улыбнулся в знак согласия. - Конечно, будет, - сказал Нагито, - ведь только самая яркая надежда может расцвести из отчаяния, которое мы посеяли. Его улыбка слегка дрогнула. Теперь вся расслабленность превратилась во что-то более напряженное. У Хаджимэ была передозировка надеждой и отчаянием, стремянками и сильными надеждами, побеждающими слабые, или надеждами, побеждающими отчаяние, и ультима-надеждами, и прочей ерундой. Тем не менее, он снова кивнул: - Ага. Дальше только вверх. - Будущее вымощено надеждой, и это все благодаря вам! Пока ультимы вместе, пока твоя надежда сосуществует с его талантами... - Я не... Нагито моргнул. Хаджимэ смотрел в сторону моря, на этот раз скрестив руки чуть слишком крепко, словно боясь потеряться там. Он пожал плечами, и оба поняли невысказанное: не упоминай его. Так что оба молчали какое-то время. В тишине шептались волны. Нагито смотрел, как взгляд Хинаты скользит по морю на несколько секунд, прежде чем снова упасть на недоделанный букет в его руках. Хаджимэ созерцал его некоторое время, а затем то тут, то там вплетал маленькие травинки, позволяя им выглядывать. Нагито подтянул колени к груди и заметил, как Хаджимэ кусает губу, как хмурит брови, поднося букет ближе к лицу и очень, очень тщательно выдергивая некоторые цветы ради... разнообразия? Текстуры? Цвета? Чтобы там ни делал Хаджимэ, у него это отлично получалось, подумал Нагито. Он позволил себе мягко откинуться на траву, чувствуя, как волосы падают на лицо, в траву, обхватывая шею. Он позволил убаюкать себя этим звукам: волнам, ветру, птицам, дыханию Хаджимэ, шелесту травы, когда Хаджимэ проводил по ней рукой, и легкому хрусту стебля цветка или травинки, когда тот выбирал очередной элемент для своей красивой композиции. - Кстати, - Хаджимэ повернулся к Нагито, - я тебя почти не вижу в отеле, даже на обеде. Ты нас избегаешь? - Я остановился в мотеле на третьем острове. Хината уставился на него. Он хотел спросить почему, но в любом случае знал причины. Тем не менее, Нагито почувствовал необходимость объяснить: - Решил, что мне не совсем место среди вас, ребята. Его рот напрягся в улыбке. Нагито опустил взгляд: - К тому же, Соуда до сих пор смотрит на меня так, будто я собираюсь его убить. Сайонджи, Ханэда тоже... - он махнул рукой, - Что ж! Не могу их винить. - Казуичи на всех так смотрит. Тэрутэру, Пэко, Микан... черт, Гундхама тоже... хотя, наверное, не по тем же причинам. Это было неправильно. Неправильно и глупо. Конечно, Казуичи смотрел на всех так: это же Казуичи. Конечно, Микан не была избавлена ни от комментариев Хиёко, ни от криков и визгов Ибуки, и, конечно, Хаджимэ, нет, все видели взгляды, которые Махиру бросала на Пэко и Фуюхико. У всех них, как он догадывался, были... человеческие мотивы? Семья, месть, любовь, жертва. Нагито Комаэда, с другой стороны, отдал свою жизнь, пытаясь убить их всех, однажды или, может быть, даже дважды. Его мотив? Хаджимэ не знал, что страшнее: не понимать их или точно понимать, что толкнуло его на это. Во всем этом не было реальной, четкой рациональности. Хаджимэ знал это, все остальные на острове знали это. И Хаджимэ чувствовал постоянное напряжение, которое тот оставлял на острове, был он в комнате с ними или нет. Не ненависть, как таковая, и не насмешка. Вместо этого странная тишина, воцаряющаяся в комнате, словно призрак того, кто умер в симуляции, мог вернуться вместе со всеми образами бессмысленных убийств или попыток таковых. Хаджимэ, хоть и знал причины, хоть и вкусил то же отчаяние, что и Нагито, когда Дзюнко стояла перед ним, повторяя с ужасной улыбкой то, что он натворил, не мог заставить себя защищать Нагито в такие моменты. Может ли он винить себя? Может ли кто-то, может ли кто угодно смотреть на Нагито, не видя той жестокости, которую он так жалко пытался оправдать? Одна теория объясняла его поступки, самая безнадежная. Она пришла однажды ночью, вскоре после симуляции, когда Хаджимэ было поручено разбудить Нагито. Хаджимэ погрузился в документы из их жизни в Пике Надежды, пытаясь найти... в общем, все, что мог, о Нагито. Внешние причины, почему он не мог проснуться? Вещи, которые он любил, которые ИИ мог бы использовать, чтобы достучаться до него, может быть? И найти это было нетрудно: целый ворох диагнозов. Во всем этом наборе трехбуквенных аббревиатур больше всего выделялась лобно-височная деменция, диагностированная четыре года назад. Хаджимэ, а точнее его талант в неврологии, подсказал, насколько ожидаемо для кого-то с таким талантом заполучить в возрасте всего четырнадцати лет болезнь, предназначенную для сорокалетних. Он также рассказал ему, как это состояние отразится на его поведении. Одержимость, апатия, уплощенный аффект, расторможенность, импульсивность и социально неприемлемое поведение и это были те черты, которые он больше всего видел в личности Нагито. Его одержимость надеждой, его улыбка и смех в самые неподходящие моменты, похвала и самоуничижение. Хаджимэ задумался и некоторое время размышлял, есть ли способ вернуть проблеск того, кем Нагито был до болезни, но Хаджимэ знал, что так думать бессмысленно. Даже невролог в нем знал, что от увядания мозга спасения нет. Это была судьба, с которой Нагито уже давно смирился. Хаджимэ смотрел, как Нагито безучастно глядит в небо. Никаких выражений на лице, лишь смутное осознание того, что он чувствовал. Солнце на лице. Трава на коже. - Если солнце светит ярче всех, - задумчиво произнес Нагито, - То мне лучше просто... не заслонять его свет... позволить людям, которые больше всего нуждаются в надежде, наслаждаться им, тебе не кажется? Хаджимэ сделал вдох чуть дольше, чем нужно. Нагито закрыл глаза и позволил себе чувствовать себя трупом, гниющим на лугу. - В любом случае... Микан нужно провести на мне кое-какие тесты. Он объявил это так, будто говорил о покупках или работе. Хаджимэ склонил голову. Его болезни были, в конце концов, тем, что Нагито никогда не озвучивал вслух, по крайней мере, ему. Тем не менее, Нагито оставался там, такой же безмятежный, как всегда. Это, по крайней мере, не изменилось. Но он открыл глаза и встретился взглядом с Хаджимэ, когда сел, его улыбка исчезла, сменившись тем же безучастным выражением. - Бесполезно скрывать это от тебя. Я знаю, что ты знаешь: ты смотришь на меня так же, как Микан. С жалостью. И ты знаешь, что не должен. Взгляд Хаджимэ задержался на том, как Нагито рвал травинки рядом с собой. Он попытался больше сосредоточиться на своем букете, но к тому времени его разум уже был охвачен мыслью об этой уверенности. Где-то должен же быть страх. Или, черт возьми, хоть какие-то мысли обо всем этом. Хаджимэ знал, что если бы у него одновременно были рак и деменция, он определенно думал бы об этом довольно часто. Нагито, с другой стороны, не знал, что обо всем этом и думать. Он мог довериться своей удаче. Он мог довериться тому, что Микан постучит в его дверь и скажет, что, сюрприз, у него ремиссия, просто так, без единого курса химиотерапии. А потом она скажет ему, что его рак, теперь исчезнувший, настолько укрепил его иммунную защиту, что и деменция тоже исчезла, и продолжительность его жизни теперь составляет сто тридцать лет (и это была бы та самая неудача во всем этом). Он также мог довериться фактам, а факты заключались в том, что он чувствовал слабость. Неестественную слабость. Такую, что ходьба более пяти минут оставляла его с затуманенным зрением и гипервентиляцией. Такую, что сон более 12 часов становился обычным делом. Нагито просыпался от того, что простыни были мокрыми от пота. Нагито начал падать в обмороки без видимой причины и проводил остаток дней с ужасными мигренями. Нагито заходился в кашле, который бросал его на колени. Микан, а также Хаджимэ, молча, постоянно спрашивали его: «Ты в порядке?», и правда заключалась в том, что Нагито понятия не имел. Ему также было все равно, чтобы это выяснять. Умереть — это то, с чем ему пришлось смириться еще со средней школы. Он не особенно боялся этого, перестал бояться, когда понял, насколько это неизбежно; но он и не приветствовал это. Когда это случится, а это случится, тогда случится, и на этом все. И что с того, в конце концов. Этого могло и вовсе не существовать. Он вспомнил себя в 15 лет в больнице и серьезное лицо врача, когда тот объявлял ему прогноз. Год, максимум. По его словам, он должен был умереть, даже не закончив обучение в Пике Надежды. Сейчас ему 19, и все в порядке. В основном. Так что, возможно, возможно, это действительно оно: ремиссия, его удача создала ультимативную иммунную защиту, и все хорошо. Нагито кивнул своим мыслям. Если там вообще еще есть какой-то рак или деменция, он, скорее всего, умрет в течение десяти лет, как минимум. Все хорошо. - ...Я думаю... - Хаджимэ тщательно подбирал слова, - Если бы ты рассказал всем о своем состоянии... тогда, по крайней мере, они бы лучше понимали, понимаешь? На это Нагито решил, что, если он ничего не ответит, Хаджимэ просто перейдет к чему-то другому. Какой в этом смысл? Он никогда не говорил им, даже в старшей школе - Тиса была единственной, кто знал. С какой стати им волноваться? Они придут на его похороны? У них есть дела поважнее, чем беспокоиться о чем-то, что уже решено, конечно. Что это за понимание, которого ожидает Хаджимэ? Дурацкое «о, ты на самом деле безумен, мы все прощаем тебе попытку убить нас всех. Вместо этого мы все будем тебя жалеть». Нагито предпочел бы просто зайти в океан и никогда не возвращаться. Лучшее, что он мог сделать, - это думать о чем-то другом, кроме собственной смерти. Думать о надежде, которую распространит его смерть, или думать о море, небе и цветах. Хаджимэ, должно быть, довольно легко понял намек, потому что, когда Нагито повернулся, чтобы снова посмотреть на него, Хаджимэ стоял, вытянув одну руку к горизонту, склонив голову, глядя одним прищуренным глазом (красным, отметил Нагито) на только что законченный букет. Оставшись достаточно довольным собой, он с коротким кивком повернулся к Нагито и протянул ему букет. Нагито принял подарок, даже не успев осознать значение жеста, осознал он, что парень, которого он любит, вручает ему самый универсальный, распространенный символ любви. Нагито замер. Он уставился на букет. Он уставился на то, как его руки в одно мгновение из совершенно нормальных стали влажными, дрожащими. Букет? Я держу букет? Букет, который дал мне Хината-кун? Букет??? Он опустил голову, сам не видел, но Нагито нисколько не удивился бы, если бы его лицо стало ярко-красным, как помидор. Хаджимэ, с другой стороны, пришлось сидеть и наблюдать, как Нагито Комаэда, который угрожал взорвать весь остров, с чистым безумием в глазах, теперь сидит здесь, на лугу с видом на пляж, трясясь, держа в руках несколько цветов, которые собрал Хаджимэ. Зрелище должно было быть милым. Вместо этого он не знал, что думать об этой дихотомии. - Букет, - Нагито старался говорить как можно ровнее, - для меня? - Я просто хотел собрать те цветы, которые ты выбросил... это ничего такого. Он долго смотрел на композицию, снова и снова поворачивая ее в пальцах. Хаджимэ был прав: это, в конце концов, была та же самая попытка букета, которую Нагито сделал ранее. Слишком маленькая, чтобы так называться, хотя игра с рисунком, размерами и формами, несмотря на то, что это были те же самые цветы, делала его бесконечно лучше, чем жалкая попытка Нагито. Он знал, чем это могло быть вместо этого. Нагито повернулся к Хаджимэ, к его одежде. Осторожно, он засунул стебли в карман его рубашки, бережно уложив цветы так, чтобы они свисали наружу, как какая-нибудь гвоздика. Он выглядел как принц с этими цветами, любимый всем миром. Красивый. - Так больше подходит для бутоньерки, тебе не кажется? - Бутоньерки, - улыбка скривила губы Хаджимэ, скорее от недоумения, чем от веселья. Нагито слишком долго смотрел на Хаджимэ, на его одежду, на цветы, так долго, что, возможно, потерялся на несколько минут. Его рука потянулась к рубашке, и он застегнул еще две пуговицы, позволяя себе также поправить галстук, сделав его более официальным. Он поправил цветы и отступил назад, глядя, как солнце делает его кожу золотисто-коричневой. Он мог бы умереть прямо здесь и сейчас. - Как то, что женихи носят на свадьбах, - сказал Нагито. - ...Я знаю. Хаджимэ встал и посмотрел в сторону моря. Нагито лег так, чтобы под этим углом другой парень казался намного выше, божественнее и недосягаемее. Контровой свет превратил его в силуэт или что-то далекое, пятно, которое он мог бы встретить во сне, который запомнил бы лишь осколками, всплывающими тут и там в ближайшие десять лет (если, конечно, у него впереди вообще есть десять лет). Бог, подумал Нагито. Бог. Хаджимэ Хината. Он очнулся от мысли, что, возможно, есть вероятность, что где-то в мозгу Хаджимэ есть талант, позволяющий ему слышать именно то, о чем он думает. Он не знал, как бы тот объяснил тот факт, что он пялился на него и сравнивал с богом, и он, черт возьми, надеялся, что Хаджимэ не знает обо всех тех более грязных мыслях, которые были у него о нем. Вместо этого Нагито вернул внимание к букету, который Хаджимэ держал в петлице. - Он похож на тебя, знаешь, - задумчиво произнес он. - Заурядный. Хаджимэ повернулся к нему и выждал несколько ударов сердца, словно ожидая подвоха. Он вздохнул: - Спасибо. - ... но красивый. Я вижу заурядные вещи и вижу в них красоту, и это напоминает мне о тебе. Нагито сел. Он пожалел, что он всего на несколько сантиметров ниже Хаджимэ, чтобы можно было продолжать смотреть на его губы, чтобы это не было слишком странно, но и эту мысль он остановил на случай, если Хаджимэ все еще слушает. Вместо этого он теребил цветы. - Я много думал о тебе с тех пор, как проснулся, Хината. О том, как кто-то бездарный, как ты, смог вдохновить столько надежды в других. Я видел записи. Как ты противостоял Ультимативной Надежде и Ультимативному Отчаянию и создал новую надежду для себя... для нас. Последние слова он произнес с ноткой вопроса в голосе, словно сам еще не до конца верил в это. Его рука замерла на воротнике, ткань зажата между указательным и большим пальцами. - В этом нет никакого смысла, - взгляд Нагито потерялся где-то у линии шеи Хаджимэ, - И все же в этом есть смысл. Твоя надежда это новый вид красоты. Если бы он мог, если бы Хаджимэ подал ему хоть какой-то знак, взгляд, улыбку; тогда он бросился бы в его объятия прямо здесь и сейчас. Он точно знал, какая это была бы поза: его голова в ложбинке между шеей и плечом, правая рука, вцепившаяся в пространство между лопатками Хаджимэ, и левая рука, обвивающая его и покоящаяся на левом боку Хаджимэ. Он уже делал это, объятие, которое было возвращено, его пропитанный кровью костюм против его обнаженной кожи, его руки под его поврежденными бедрами, приподнимающие его, его темные волосы, касающиеся его рук. Давно ушедшее воспоминание, о котором он должен был бы бичевать себя только за то, что думает о нем. Нагито никогда не умел правильно читать намерения и выражения людей. Он знал это, это приводило к тому, что он бесил каждого человека, с которым когда-либо сталкивался, он прекрасно это осознавал. Но рука Хаджимэ коснулась руки Нагито, и парень успел только осознать, как его красивая загорелая кожа контрастирует с его болезненно-бледной, костлявой, прежде чем Хаджимэ заставил его разжать хватку и опустил его руку. Когда он поднял голову и позволил себе посмотреть на лицо Хаджимэ, он увидел эту смесь жалости и горечи, направленную не конкретно на него, застывшую там. - Комаэда, пожалуйста, - заговорил он, как родитель, вынужденный сообщить ребенку, что их питомец умер. Я не он. Больше нет. Волны бились о песок и разбивались о скалы, и какое-то время Нагито не мог найти ответа на это. Конечно, он скучал по Идзуру Камукуре. Конечно, он любил Хаджимэ Хинату. Конечно, он не мог стоять здесь и объяснять что-либо из этого Хаджимэ. Любовь - это не путь, который уготовила ему его удача, он знал это по надгробиям родителей, по крови, пропитавшей шерсть его собаки, когда та агонизировала на асфальте, по Тиаки Нанами и всем бесчисленным знакомым, которых его удача превратила в трупы. Одна только мысль стоять здесь и сказать ему «я люблю тебя» застревала в горле. Вместо этого вырвался простой, тусклый шепот: - Да, я знаю. - Что бы ты и он ни делали в прошлом... это не я. И я - не он. Нагито не мог смотреть никуда, кроме как в сторону от Хаджимэ: - Я знаю. - Я... прости. - Тебе не нужно извиняться. К тому моменту оба смотрели в сторону моря, просто чтобы не смотреть друг на друга. Хаджимэ выждал несколько ударов сердца, прежде чем потянуться к букету, который Нагито засунул ему в карман, чтобы некоторое время смотреть на него, и, как догадался Нагито, потому что бросить его на землю было бы слишком жестоко, вернул его обратно с улыбкой. - Мне нужно возвращаться. Просто хотел проведать тебя. Нагито кивнул. В этот момент задерживать его было бы просто слишком жалко. Но он смотрел, как тот уходит, и опустил взгляд на луг, на котором они были, и то, что он хотел сказать ему все это время, всплыло на поверхность. - Эй, Хината. Он обернулся. Солнце, фильтруемое тенями листвы, покрывало его кожу и глаз золотистыми, бронзовыми пятнами. - Какой у тебя любимый цветок? - улыбнулся Нагито. Хаджимэ потребовалось некоторое время, чтобы осознать вопрос, его детскость и абсурдность. Хаджимэ не мог сказать, что он из тех, кто останавливается, чтобы понюхать цветы. Но был один конкретный, который ему нравился, несмотря ни на что... - ... Подсолнухи. Брошено как-то так. Ему нравились цвета, нравилось, как красивы поля подсолнухов. Если бы он чувствовал себя немного более поэтично, он бы сказал, что находил в них сходство с собой в том, как они всегда поворачиваются к солнцу: можно было бы провести какую-то метафору о его прошлом «я» и Пике Надежды, подумал он. Улыбка Нагито стала шире: это был ответ, который он хотел услышать. Они действительно напоминали ему о Хаджимэ, в конце концов. Он ничего не сказал, просто помахал на прощание. Хаджимэ не стал допытываться или что-то еще. С улыбкой, которую он дал исключительно для того, чтобы ответить на прощание, он развернулся и ушел прочь. Он был нужен на главном острове, Нагито не винил его за это. Когда он убедился, что Хаджимэ полностью скрылся из виду, его взгляд упал на его собственную руку, тянущуюся к карману, из которого он достал одно единственное, запачканное кровью семечко подсолнуха и поднес его к небу. Он уставился на него. Не считая того факта, что оно вышло из его собственного тела и что оно было, возможно, немного крупнее, чем должны быть семена подсолнуха; это было совершенно нормальное семечко, и оно даже начало прорастать у него в кармане. Нагито задался вопросом, нормально ли это, поскольку он предполагал, что для роста ему нужны почва или вода, но он заключил, что оно вместо этого питалось его кровью. Как странно, подумал он, надеюсь, из него не вырастет подсолнух-вампир. Но это было оно - семечко подсолнуха, которое Нагито выкашлял пару часов назад и решил сохранить в кармане, пока не получит подтверждения от Хаджимэ. Он понятия не имел, откуда оно взялось или как попало к нему в организм, но сейчас это волновало его меньше всего. Аккуратно убирая семечко обратно в карман, Нагито думал лишь о том, как мог бы - ради Хаджимэ - засадить этим семенами всё поле, чтобы подарить ему собственный маленький уголок для отдыха. «Любимый цветок Хинаты, магическим образом появившийся из меня...» он закрыл глаза, подставляя лицо солнечным лучам. «Ну, это какой-то новый вид удачи». Руки дрожали, когда он сжал их на коленях. Волны стихли, и в наступившей тишине он слышал лишь шелест листвы на ветру и собственный вздох в предвкушении грядущей неудачи.