Король Земли

Ключевое значение Короля Земли Таро Манара — тайные пороки, скрытые желания. Наша героиня знает о том, что этот странный мужичок стоит за её спиной, однако не поворачивается к нему, а продолжает пускать круги по воде, словно не замечая его. С другой стороны возможно и другое толкование (если мы посмотрим на мужчину как на главного персонажа): любовь к «подглядыванию», вуайеризм. В более общем смысле, без привязки к сексуальному аспекту — попытки разузнать, выведать какую-то информацию, но не напрямую, а через посредника — своего рода «прощупывание почвы». Посмотрите ещё раз на мутную, чёрную воду, которая сразу же бросается в глаза — мне она видится таким мерзким, грязным болотом, куда не то, что нырять, а даже случайно наступить было бы противно. Вот и девушка: вроде бы не хочет испачкаться (поэтому и пробует воду не рукой, а палкой), но в то же время не встаёт и не уходит из этого странного места. А возможно, ей даже доставляют удовольствие поползновения похотливого старикашки. Кажется, здесь порочны они оба. ______________ Солнце было в зените, и Стив, несмотря на высокую адаптивность своего организма к окружающей среде, мучился от жары. Неудобные, хоть и кожаные, ботинки буквально варили его ноги, а высокий воротничок впивался в шею. Но зрелище того стоило, как ни крути. И нет, его почти не мучила совесть — в последние годы с ней случилась некая трансформация, и это сильно упростило жизнь. Во всяком случае, самому Стиву.  Кусты надежно скрывали и в то же время оставляли хороший обзор. Он поверить не мог, что это происходит, но тем не менее он здесь. Чего он хотел добиться? Едва ли не впервые в жизни у него не было конкретного плана. Но и жизнь в последнее время была настолько непредсказуемой, что имей он хоть сто вариантов плана — вероятность, что ни один из них не сработает, была высокой. Поэтому он импровизировал и доимпровизировался до того, что стоит тут в сорокоградусной жаре и смотрит на человека, значащего для него слишком много.  Даже, наверное, он так сходу не смог бы решить, что будет лучше — остаться в тени или все-таки обнаружить себя и хоть перекинуться парой слов. Да, да, его тут не должно было быть, но зачем, черт возьми, вообще тогда нужны все эти дела на благо общества, мира, а иногда и Вселенной в целом, если ему лично не достается с этого ни единого, даже самого крошечного бонуса?  Он умер за этот мир — дважды — и теперь хотел что-то лично для себя. Он имел право, разве нет?  Мальчишки, нагишом растянувшиеся на желтом крупном песке, смеялись, о чем-то болтали, ели один на всех бутерброд, наверняка завернутый в промасленную бумагу чьей-то заботливой мамой, пили из большой армейской фляжки то ли воду, то ли чай (Стив надеялся, что не что-нибудь покрепче — больно длинными были их глотки и щедрыми порции) и тараторили на потрясающей смеси итальянского еще с чем-то таким, местечковым, наверняка щедро пересыпанным сленгом так, что ничего было не понять по существу — только в целом. Наконец, они сорвались всей стаей и побежали в воду, поднимая тучу брызг и горлопаня, обливая друг друга из сложенных ковшом ладоней и периодически полностью исчезая под водой, чтобы через полминуты вынырнуть в десятке футов.  Брок был там, среди этих мальчишек. В спешке Стив промахнулся на добрый десяток лет и попал сюда, на Сицилию, притянутый как магнитом к единственному человеку, которого не смог отпустить насовсем. У него была одна попытка увидеть его, одна лишняя ампула с частицами Пима и все, что он может теперь — это стоять в густой тени пышной южной растительности и смотреть на человека из которого когда-нибудь обязательно получится его, Стива, Брок, идеальный со всеми своими недостатками вместе. А пока что ему семнадцать. Семнадцать, боже ты мой, он еще даже школу не закончил.  Мальчишки снова выбрались из воды, но Брок не стал падать на горячий песок — постоял на камне, пытаясь обсохнуть, попрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из ушей, а Стив смотрел и смотрел на него — такого тонко-гибкого сейчас, похожего на себя-сорокалетнего только впечатлением, которое неизменно производил на Стива.  Мальчишки о чем-то спросили насмешливо, но Брок, ответив, принялся одеваться. Стив разобрал только слова “мать” и “дом”, логично предположив, что сорванца давно ждут дома и ему достанется за опоздание.  Это было очень по-Броковски — знать, что наказание неизбежно, и все равно делать так, как хочется, а не так, как от него требуют. От него вообще невозможно было получить что-либо против воли, заставить, вынудить. Брок или давал все сам, часто щедрее и больше, чем от него ожидалось, либо готов был на любой конфликт вплоть до драки, не желая делать того, чего не хотел.  Можно было искупаться — очень хотелось, но с учетом того, во что он впопыхах превратил свой нанокостюм, ткнув почти наугад в перечень одежды, отобранной по актуальности в этом времени, идея была не то чтобы плохой, но смелой — однозначно.  Жара была невыносимой, а потому Стив, мысленно желая здоровья Тони и его своеобразному чувству юмора, все-таки вышел из тени, скрывающей его, сам не понимая, почему упорствует и не меняет одеяние.  Было в происходящем что-то эдакое. Сродни тем снам, которые снились ему иногда. В них Стив делал, что хотел, не испытывая при этом ни стыда, ни смущения.  — Благословите, святой отец, — Брок оказался рядом как-то незаметно, подобравшись с грацией молодого льва, и Стив вдруг понял, что хотел этого. Быть замеченным.  По сути он всегда хотел быть замеченным Броком.  Слова, слышанные в последний раз в далекой юности, когда он сам был едва ли старше Брока, вспомнились вдруг. И Стив, перекрестив Брока, произнес:  — Да благословит тебя Господь и сохранит тебя; да озарит Господь лицо Свое на тебя и помилует тебя; да обратит Господь лицо Свое к тебе и дарует тебе мир.  Брок вдруг встал на колени и, глядя снизу вверх, прижал тыльную сторону ладони Стива к своим губам. Стива прошибло холодом, потом жаром, и он чувствовал себя порочным как никогда. Католический священник и совсем юный мальчик, стоящий перед ним на коленях.  Мальчик, судя по взгляду из-под ресниц, отлично понимающий контекст. И осознающий то, как это выглядит со стороны.  — Встань, сын мой, — хрипло и явно с ужасным акцентом попросил Стив.  И Брок поднялся, облизав губы — как десятки раз до этого. В той, прошлой-будущей жизни, когда он еще запросто опускался перед ним на колени, не требуя, впрочем, его благословить.  — В какой церкви вы служите мессу, святой отец? — спросил Брок, стоя очень близко. Вода капала с его волос на тонкую рубашку, оставляя на ней темные следы. — Я хочу послушать проповедь.  — Я здесь проездом, — ответил Стив, борясь с желанием сжать его до хруста, уволочь в какое-то безопасное место, запереть в сейфе, сохранить, не дать наделать глупостей, даже если ценой за его спасение будет весь остальной мир.  Пусть даже они никогда не встретятся.  — Где вы остановились? "У Карла"? Больше у нас особо негде переночевать. Я приглашаю вас на ужин. Мама будет счастлива. Вы путешествуете один?  — Я всегда один, — ответил Стив словами Сатаны из одного небезызвестного романа, и вдруг понял, что по сути и является сейчас Сатаной, соблазняющим этого мальчика.  Его Брока, господи. Почти не похожего на себя того, на много лет старше, хлебнувшего всего и разного.  — Брок, не приставай к Reverendo, — парень постарше, но чем-то неуловимо похожий на Брока, подошел ближе и чуть оттолкнул его от Стива, будто холодной водой плеснул.  — Я пригласил святого отца к нам на ужин, Пьетро, — отозвался Брок, по-прежнему глядя Стиву прямо в глаза, ничуть не смущенный. — Мамочка будет рада.  — Приходите, — присоединился к уговорам Пьетро. — Via dell'Indipendenza, 29. Придете? Нашей матери очень нужно... утешение.  Брок теперь смотрел почти умоляюще.  — К шести, — попросил он, и Стив вдруг вспомнил, что тот никогда ни о чем его не просил, даже когда был край — всегда пытался справиться сам. И вот к чему это привело.  — К шести, — кивнул наконец Стив, и Брок, закричав, исполнил какой-то совершенно дикий танец и, проорав "довечерасвятойотец", подхватил свою сумку и убежал, наверняка справедливо опасаясь, что Стив передумает.  — Спасибо, — произнес Пьетро, и Стив, благословляя его, пытался вспомнить, говорил ли Брок хоть когда-нибудь, что у него был старший брат.  По всему выходило, что нет.  Брок вообще мало ему говорил о себе — причину этого Стив понял очень поздно.  Слишком, преступно поздно.  — Что будет уместно принести к ужину? — спросил вдруг Стив. — Я не слишком хорошо знаком с местными обычаями.  Брок никогда и ни к кому не ходил с пустыми руками. И, с одной стороны, приучил к мысли, что ничего не принести неправильно, и в то же время — не заставлял выдумывать, что именно купить в каждом из многочисленных случаев, никогда не повторяясь и не ошибаясь.  — Ничего не... — Я настаиваю.  — Вино мама делает сама, фрукты растут в нашем саду... Правда, я не знаю, сеньо... падре.  — Хорошо, я что-нибудь придумаю. Беги к друзьям, — Стив вымученно ему улыбнулся, ушел за большой камень, разделся и наконец погрузился в зеленоватую, прозрачную, по-сентябрьски блестевшую на солнце воду.  Блаженство — вот что он испытал впервые за много-много лет, когда лег на едва заметно покачивающуюся водную гладь и закрыл глаза. Брок жив. Сам Стив выполнил миссию и разнес по местам камни. Он сегодня идет в гости, и Брок пустит его чуть дальше на запретную ранее территорию, хотя даже не подозревает об этом.  Стив вдруг понял, что молод. Мысль была до того странной и дикой, что он даже открыл глаза, разлепив мокрые ресницы, но, ослепленный солнцем, закрыл их снова. Лицо и грудь приятно припекало, никуда не нужно было спешить (Иисусе, как давно он не ощущал этого), он был свободен. От всего: обязательств, обстоятельств, даже тоска, которую он почти перестал замечать, теперь, отступив, обнаружила себя как разность пресловутого "до" и "после".  Ему всего сто лет. А по факту — сорок. Возраст, до которого он никогда не планировал дожить. И вот он покачивается на лазурных волнах, как пустая лодка, и может так весь день, всю ночь и следующий день, если захочет.  Но, наверное, действительно стоит найти этого Карло, владельца то ли гостиницы, то ли домашнего пансиона, упомянутого Броком. Как-то бросить якорь, пусть временно, но замедлиться, выдохнуть. Прежде чем бежать дальше.  Понять бы еще, зачем.  Но не сейчас, боже всеблагой, еще не сейчас.  *** “У Карло” оказался небольшим уютным семейным пансионом, где Стиву выделили милую комнатку во флигеле, с узкой кроватью, покрытой вышитым покрывалом, отороченным по краю кружевами. Хозяйка долго крестилась и не хотела брать деньги (спасибо Тони, снабдившего его долларами всех возможных годов, и конвертируемости самой американской валюты, которую принимали в любой дыре) и наконец оставила его одного, удивившись, что у падре совсем нет вещей, даже библии.  Стив никогда не был так близок к провалу, как говорится, но, с другой стороны, деньги, которые он отдал хозяйке, совершенно точно были настоящими, а уж что она там о нем подумала — его не касалось.  Пусть думает, что хочет.  Приняв душ и обновив одежду, Стив дал себе с десяток минут просто полежать, слушая тишину. Внутри у него все равно шевелилось беспокойство, будто он все равно куда-то опаздывал прямо сейчас.  Он знал за собой эту особенность: невозможность быстро погасить скорость, перестроиться на мирное существование. Какой бы тяжелой ни была миссия, он сразу после выгрузки на базе еще полсуток бегал, как заведенный, по горячим следам проводил совещания, писал отчеты. Пока не появлялся Брок, часто уже вздремнувший где-то, и не увозил его домой, почти насильно, и вот в его безопасном присутствии наконец получалось сбавить обороты, замедлиться, спокойно поесть и завалиться отсыпаться.  Как ни крути, все хорошее, спокойное, домашнее и безопасное в жизни Стива так или иначе было связано с Броком.  До самой его смерти.   Наверное, потому он и пришел сюда, в прошлое, где Брок еще мальчишка, понятия не имеющий о том, какой короткой и сложной будет его жизнь. Стив хотел запомнить его таким: беззаботно-юным, дерзким и вместе с тем явно понимающим о себе что-то такое, что Стив понял гораздо позже.  Он будет помнить Брока таким в той, другой жизни. Каждое одинокое утро он будет помнить его смеющимся, глядящим из-под мокрых ресниц, отряхивающимся от воды, как щенок.  Улица, на которой жила семья Брока, была узкой и совершенно точно пешеходной. Мощеная скользким выпуклым булыжником, она круто взбиралась вверх, наверняка проложенная по бывшей козьей тропе, и дома, образующие ее, крепились к белой скале, как ласточкины гнезда.  Солнце клонилось к закату, и Стив, остановившись около просвета между домами, расположенными чуть ниже по обрыву, долго смотрел, как солнце садится за море, неузнаваемо меняя все вокруг. Сердце ныло от такой красоты. Было в этом что-то такое знакомое, из детства, хотя в Бруклине в тридцатых наверняка не было ни кипарисов, ни одуряюще пахнущих на теплом воздухе ночных цветов, ни лавиной катящихся к морю склонов с четкими линиями виноградников, ни самого моря — такого синего, что глазам становилось больно.  Как мог Брок прижиться в холодном Нью-Йорке? Почему променял эту синь на вечно беспокойный океан и размеренную, честную жизнь на вечную торговлю смертью?  Впрочем, Стив, тоже никогда не знавший покоя, в этом смысле мог его понять — чувство, что он рожден для чего-то большего, наверняка было присуще не только ему. Хотя Брок никогда ни о чем подобном ему не говорил.  — Сюда, падре! — Брок, вышедший его встречать с большим старинным фонарем, который держал в высоко поднятой руке, помахал ему от поворота. — Еще расшибетесь в такой темноте. Тут света и не было никогда, все только обещают сделать. Проходите, — он толкнул низкую зеленую калитку, будто вырезанную в высоких двустворчатых воротах, и пропустил Стива вперед.  За воротами оказался настоящий райский сад, но будто сжатый до размеров небольшого двора, мощеного все тем же булыжником, посередине стоял накрытый стол, пылали свечи, ночные бабочки кружились вокруг них, и слышался гомон — живой, негромкий гомон большого дома.  — Половина деревни собралась, — недовольно заметил Брок. — Будто я вас для них позвал, падре. И ма туда же — растрезвонила всем тут же.  — О, — красивая еще молодая женщина выглянула в окно и заулыбалась Стиву, — Брок, не держи гостя на пороге!  Двор тут же наполнился гомоном высыпавших в него гостей, и Стив почувствовал себя будто в круговороте быстрой реки — его о чем-то спрашивали, он отвечал, наверняка невпопад, но, казалось, на это никто не обращал внимания. Тут были матроны в цветастых ситцевых юбках, мужчины в мешковатой одежде, выгоревшей на солнце, молодые девушки в легких сарафанах с открытыми плечами, тут же принявшиеся строить Стиву глазки, все время кто-то уходил, потом возвращался, неся вино, накрытые салфетками блюда, глубокие миски с фруктами, бутылки с маслом и наверняка чем-то еще. Пахло горячим хлебом, жареной рыбой, морем, цветами, теплом, юностью.  И домом, которого у Стива никогда не было.  За столом все говорили разом, отлично слыша друг друга, а Стив смотрел только на Брока. На то, как он не замечает, что половина девушек пришла сюда только ради него, на то, какой он живой и юный. И надеясь, что это не прошлое, а совершенно другая ветка реальности, и у этого Брока будет другая жизнь — долгая, счастливая.  Без вечной войны и любви к человеку, который не смог по достоинству его оценить.  Брок знал, что Стив смотрит. И совершенно точно понимал, почему. Об этом говорил и чуть напоказ громкий смех, косые взгляды и поглаживание горлышка бутылки — эту его привычку “думать руками” он изучил достаточно хорошо. Брок так делал — осознанно или нет — на каждом совместном выходе в бар. Если нельзя было уйти из него немедленно и оказаться в постели, руки Брока начинали жить своей жизнью, а во всех его движениях проскальзывал едва заметный эротизм. От него будто волны расходились, и окружающие это чувствовали, такие посиделки обычно заканчивались какими-нибудь неприличными песнями или проделками, шутками на грани фола.  Наконец, Брок обычно не выдерживал, уходил курить, утаскивал Стива с собой, и они целовались до боли в каком-нибудь закутке, и Брок был горячим, Стив и сейчас помнил его запах, вкус его горьких от дыма губ, и свое острое, ни с чем несравнимое счастье чувствовать себя живым и принадлежащим.  От выпитого вина кружилась голова, мать Брока, сидящая рядом, улыбалась, хотя от Стива не укрылось, что глаза ее давно опухли от слез и что слова о том, что она нуждается в утешении, были правдой. И связано это наверняка было с тем, что место во главе стола пустовало, хотя там стоял стакан, наполненный вином.  — Я помогу, — Стив поднялся вслед за матерью Брока, когда она взяла пустой кувшин и отправилась на кухню. — Спасибо за приглашение, синьора Бьянка.  — О, ну что вы, это большая честь для нас, падре. Брок сказал, вы тут проездом?  Они спустились в полуподвальную прохладную кухню, и Стив помог ей наполнить кувшин из небольшого бочонка, стоявшего на полу.  — Да, сеньора. Я американец. — Американец? Далеко же вас Судьба завела. Да видать, Деве Марии было угодно, чтобы вы у нас сегодня оказались. Ничего в жизни этой просто так не случается. На все воля Божия.  — Так и есть, — ответил Стив, вспоминая, что на нем надета ряса. — Пути Господни неисповедимы.  — Вот и мой Пьетро так говорил, — она неожиданно всхлипнула, и Стив легко обнял ее, хотя совершенно не умел утешать, никогда не находил нужных слов и молчал как дурак, прослыв черствым, хотя на самом деле был просто стеснительным и терялся в неловких ситуациях.  — Господь милостив к труженикам, сеньора. Он все прощает.  — Мой Пьетро не был праведником — Господь свидетель, я это понимаю. И людей убивал, на войне-то, и с мальчишками бывал строг. Да вот только лучше него на свете не было. И Брок на него похож, как две капли воды. Такой же prezzemolo, петрушка, которая во всех блюдах хороша. У нас так говорят про тех, кому до всего дело есть, даже если не спрашивают. И Брок… Я переживаю за него. Хочет военным стать, ругается со мной. Сейчас меньше, да и отец одобрял отчего-то его затею, говорил, все лучше, чем мафия. Ой, что-то я… Простите, падре, — она утерла лицо фартуком и отодвинулась. — Разнылась, как старая Флорентина на исповеди. Да вот только чует мое сердце — Брок судьбу отца повторит. Такой же горячий, нетерпимый. И не женить — ни на кого даже смотреть не хочет, как я ни стараюсь. Что мне делать с ним, святой отец? Стив не знал, что ей ответить. По сути у него не было для нее ничего, кроме правды.  — Моя мать говорила, что самая медленная вещь на свете — это звук. То, о чем мама говорит, доходит до детей к сорока годам.  Синьора Бьянка фыркнула и вдруг рассмеялась.  — Вот уж права так права ваша матушка, пусть Господь дарует ей долгую жизнь.  — Она не смогла прожить за меня, синьора Бьянка. И вы за Брока не сможете. Такова жизнь. Каждый живет ее как может. И хорошо, когда есть куда и к кому вернуться.  Она смотрела на него очень долго. Наверняка они сейчас с ней были одного возраста, но себя Стив вдруг ощутил намного старше.  — Броку всегда будет, куда вернуться, падре. Пока я жива, так и будет.  — Бьянка, куда ты там пропала? Вино совсем кончилось! — прокричали с улицы, и она выскочила, поправив волосы и вытерев глаза, как молодая девчонка, которую мать окликнула не вовремя.  Стив посмотрел на свои руки, не зная, как лучше уйти, и в то же время желая остаться. Брок, всегда чуткий к настроению других, хотя никогда особо этого не показывавший, появился тут же.  — Спасибо, — сказал он, опираясь плечом о косяк двери.  — За что? — За то, что успокоили ее. В наших местах слово священника все еще много значит для простых людей вроде мамы. И за то, что посоветовали ей отпустить меня — тоже. — Подслушивал? — Это грех? — с какой-то затаенной надеждой ответил Брок.  — Как и любая неправда. Я говорил это не для того, чтобы облегчить тебе побег, а в утешение ей.  — Я бы все равно уехал, — ничуть не сомневаясь в своем праве быть жестоким, ответил Брок. — Я задыхаюсь в этой дыре. В этом сонном царстве. Ненавижу работу на виноградниках и не хочу в сорок быть скрученным радикулитом старым пнем с распухшими от работы негнущимися пальцами.  — Как я уже сказал, никто за тебя не может прожить жизнь, Брок. Коротко и ярко — тоже неплохой вариант, не так ли? В конце концов, глупость — как смерть, создает проблемы исключительно окружающим.  Брок оказался вдруг близко-близко, обдавая своим запахом, щедро сдобренным запахом вина и сыра.  — Помолитесь о моей судьбе, падре. Если вы будете молиться, то я уверен, что со мной ничего не случится. Что со мной может случиться, если такие губы, как ваши, будут шептать мое имя прямо Господу в ухо?  — Тебе лучше прекратить прямо сейчас, — посоветовал ему Стив. — Не все слухи о священниках соответствуют истине.  — Но многие. Я в таких вещах не ошибаюсь.  — Иди к гостям, — с трудом произнес Стив, зная, что Брок чувствует, с каким трудом он сейчас удерживает себя в руках.  — Гости даже не заметят, что меня нет.  — Мария точно заметит.  — О, а ты наблюдательный. Мы даже целовались. Знаешь, что я почувствовал?  — Мне это не… — Ничего. Вообще ничего. Даже сотой доли того желания, которое испытываю, глядя на тебя.  Стив усмехнулся и прошел мимо него к выходу во двор.  — У тебя все еще будет, Брок. И необязательно для этого говорить подобное первому встречному, да еще в два раза старше.  — И священнику, да? — Верно.  Стив не помнил, как прошел остаток вечера — Брок не вернулся за стол, а без него все это не имело никакого смысла.  А потому он откланялся в первую же приличную паузу и ушел. В небе ярко горели звезды, а Стив думал о том, как странно складывается его жизнь, если на любой ветке любой из миллиардов реальностей Брок так действует на него.  Как парализующий сладкий яд. Что если все-таки можно было его спасти, но у Стива в который раз нашлись дела поважнее?  Что вообще могло быть важнее Брока, если жизнь без него опустела точно так же, как сегодняшнее застолье?  *** Можно было вернуться в привычную реальность. Просто нажать кнопку возврата на браслете и исчезнуть, чтобы собрать себя снова из микрочастиц на платформе у Тони. Обнять Баки, сказать спасибо Брюсу. Но Стив вдруг ощутил — не понял, а именно ощутил всем собой — точка выхода — это константа. И нет никакой разницы для тех, кто остался там, в будущем, сколько Стив проторчит в прошлом, потому что для них он появится обратно в ту же секунду.  И можно переночевать в уютной тишине пансиона, а потом сходить на рассвете искупаться. И не спеша вернуться, отяжелев от ощущения счастья бытия и предвкушая завтрак. Осмотреть окрестности, идти по улицам, выбирая теневую сторону, отвечать на приветствия местных, кланяясь им в ответ. Зайти в местную церквушку, посидеть в прохладе под гулким сводом, вспоминая воскресенья в далеком детстве, очень торжественные и по-своему радостные, когда мама вела его в церковь, а он ждал только окончания службы, чтобы поскорее настал обед и можно было сбежать с Баки на берег или на чердак — в зависимости от времени года. И сидеть рядом до темноты, рассказывая друг другу небылицы и мечтая о будущем.  Баки хотел тогда стать маклером, как его отец, а Стив мечтал о путешествиях и рисунках, которые можно было бы делать в далеких землях, как древние исследователи. Как Миклуха Маклай, например, проживший у дикарей половину жизни и вошедший в их легенды как живое божество.  Баки, смеясь, говорил, что Стива доконает первая же простуда еще в бруклинском порту при посадке на исследовательское судно, но Стив откуда-то знал, что вынесет все тяготы.  И он вынес, не так ли? И вот он в другой стране, одновременно в своем прошлом, если считать от настоящего, и в будущем, если считать от от момента смерти во льдах.  Кстати, где-то там в океане в этот самый момент лежит еще не обнаруженная "Валькирия". И он сам — тоже где-то там, во льдах, в которых планировал остаться навсегда.  Он тихо прокрался в свой флигель, стараясь никого не разбудить, принял душ и даже натянул халат, оставленный ему хозяйкой (что было нелишним, учитывая полное отсутствие не только библии, но и хотя бы минимального набора личных вещей).  Спать не хотелось, и Стив долго сидел у окна, слушая звуки южной ночи. Вдали слышался тихий плеск волн, где-то далеко романтично всхлипывала гитара, лаяла собака, кто-то совсем-совсем далеко пел. Шелестела листва, в траве кто-то шуршал. Стив прикрыл глаза, думая о том, что прорву лет не ощущал такого покоя, как сейчас, а может быть, и никогда. В детстве у него были обязанности: ходить в школу, делать уроки, помогать по дому, беречься от простуд и прочих хворей. В армии у него не было свободного времени вообще, столько всего нужно было успеть, а зачастую быть в нескольких местах одновременно. Потом был короткий период между "воскрешением" и Мстителями, но сам он внутри был настолько беспокоен, столько сил уходило на то, чтобы догнать прогресс, время, изменившийся культурный код, что на отдых и самокопание тоже времени особо не оставалось.   Потом Мстители, ссора с Тони, щелчок, погоня за камнями...  И вот теперь он дышит ночной прохладой посреди "нигде" — не в прошлом и не в будущем, а именно что ощущает себя в настоящем. И настоящим.  Наверное, потому, что знает: он еще никуда не опоздал. Броку всего семнадцать, Танос еще не собрал камни, даже мысль такая не пришла ему в голову, она сам еще мертв и все проблемы будут когда-нибудь потом, после. В новом веке и даже тысячелетии. А сегодня — сверчки, шорох ежа в траве и звезды — такие огромные и яркие, какими они никогда не бывают в городе.  *** Он проснулся еще до рассвета, проспав не более четырех часов, но выспавшись до приятной бодрости, когда хочется активного начала дня: пробежки, заплыва на несколько миль в прохладной воде, и потом пить кофе в тени розового куста в крошечном дворике, хрустя огромным круассаном с мармеладом.  Как же хорошо просто жить, почему он понял это так поздно? Он поменял настройки костюма, выбрав простую рубашку и летние брюки, и пошел к морю. Было по-утреннему прохладно, из травы, росшей вдоль тропки, спускавшейся к берегу, вспархивали небольшие яркие бабочки. Ящерицы, сонно-замедленные, выбирались на камни в ожидании, пока солнце выйдет и припечет как следует. На берегу не было ни души, только большая рыбацкая лодка темнела на песке, видимо, возила хозяина на ночной лов осьминогов и зазевавшихся рыб. Вода показалась Стиву почти холодной, но он быстро зашел по пояс и с удовольствием нырнул, быстро уходя на глубину, наслаждаясь тем, как быстро остывает тело, как смываются остатки сонливости и ночной мечтательности. Он плыл и плыл, периодически выныривая, чтобы отдышаться, наслаждаясь тем, как вода, дальше от берега, постепенно освещается встающим из-за гор солнцем, как хорошо можно различить камни и мелких рыбок на казавшемся далеком песке под толщей воды. Впереди был длинный, почти бесконечный день, и как когда-то давно, совсем в детстве, в те несколько раз, когда мать отвозила его на ранчо к дальним родственникам "набраться сил", можно делать почти что угодно.  Он свободен. Сейчас, в этой точке реальности — да. И наверняка выгрыз себе право провести несколько по-настоящему счастливых дней, прежде чем снова взвалить на себя груз ответственности за все на свете в мире, в котором нет Брока.  Когда Стив, покачиваясь от ставшего вдруг непривычным весом собственного тела, вышел из воды, около стопки его вещей сидел абсолютно голый Брок. Мокрый — явно тоже успел освежиться — и какой-то отчаянно-решительный, он глядел с вызовом, и Стив, к сожалению, слишком хорошо знал это его настроение, которое про себя называл "и что ты мне сделаешь?" — Доброе утро, — поздоровался Стив и взял прихваченное из пансиона полотенце, чтобы вытереть лицо. — Разве ты не должен быть на пути к школе?  — Сегодня суббота, — буркнул Брок, но Стив даже не видя его, знал, что мальчишка его разглядывает. — Как намолить такие мышцы?  — Чудеса Господа неисчислимы, — ответил Стив фразой отца Иеронима, служившего в Бруклине в Пресвитерианском соборе в тридцатых.  — Ну не знаю, — хмыкнул Брок, — кому, глядя на такое, захочется думать о душе, а не о грехе.  — Именно поэтому священники не ходят в обычной одежде. Чтобы не отвлекать верующих от мыслей о Вечности и не ввергать во грех.  — Господь должен бы создавать отцов как можно более уродливыми, может, тогда его замысел удастся. А лишать кого-то настолько красивого радостей плоти — само по себе... нерациональное использование ресурсов.  — А ты богохульник, — кинув полотенце на песок, Стив уселся с другой стороны от стопки одежды и посмотрел на воду. — Впрочем, у каждого свой путь и он не может быть для всех одинаково верным, что бы ни говорило Святое Писание.  — И ты богохульник, — подумав, решил Брок.  — Я за свободу воли, — ответил ему Стив. — И считаю, что невозможно насильно сделать кого-то счастливым. И вразрез с убеждениями. — Ты странный священник, — заметил Брок, и Стив почувствовал, что тот прожигает его взглядом, хотя не смотрел на него. — Насколько ты странный?  — Мы не переходили на "ты". Ни вчера, ни сегодня.  — Я сделал это в одностороннем порядке. Ты можешь попробовать меня переубедить.  — Зачем?  — Поставить меня на место.  — А ты не на нем?  Брок открыл рот, когда Стив на него посмотрел, невольно улыбаясь, и не нашелся с ответом.  — Я бы послушал твою проповедь.  — У меня сейчас нет прихода. Я просто путешествую.  — Что ищешь?  Стив задумался, подкидывая найденный на песке камень, решая, нужно ли откровенничать с этим Броком, рискуя навсегда изменить будущее.  — Себя, — решился все-таки сказать правду он. — То, что когда-то у меня было, но потом как-то потерялось, и теперь иногда я не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается то, чему меня учили. О чем думаю я, а что — по привычке повторяю за другими.  — Мы все повторяем за другими, — без тени сомнения ответил Брок. — Это так и работает. Мы получаем готовые ответы на большую часть вопросов от семьи и потом всю жизнь почти не выходим за пределы этого поля. Мама говорит — лгать плохо. Бить тех, кто слабее — плохо. Хотеть секса до свадьбы — плохо, на то мы и люди, чтобы уметь с собой совладать.  — А ты что думаешь?  - А я думаю, что все равно все лгут. "Какое красивое платье, Мария!" — передразнил он кого-то тоненьким голоском. — "Ах, все будет хорошо, все наладится, если молиться". Это не ложь?  — Это вежливость.  — В чем разница?  — В том, что ты не причиняешь лишней боли, если не в силах сделать Марию красивее или помочь кому-то чем-то, кроме доброго слова, дающего надежду.  — Но Мария могла бы скинуть десяток фунтов, а Федерико вместо молитвы и надежды, что само рассосется, мог бы взяться за ум и бросить пить. — И они сами должны этого захотеть, — ответил Стив. — Прийти к определенным выводам своим умом.  — Хорошо. А если бить только сильных, то что делать сильным, если я слабее? И им тоже нельзя?  — Договариваться, — ответил Стив, хотя сам в это не верил.  — Чушь, — фыркнул Брок. — Есть люди, которые выстрелят в тебя раньше, чем ты откроешь рот, чтобы привести аргументы. И что же, дать себя убить?  — Это сложно, — согласился Стив. — Пожалуй, только Иисус знал ответ на этот вопрос. Но он тебе не понравится.  — "Подставь другую щеку"? Спасибо, но нет. Предпочту ударить первым.  — Тогда тебе следует всегда быть готовым к последствиям и четко их осознавать.  — Ты о том, что я погублю душу и попаду в ад?  — Нет, — Стив прикрыл глаза, наслаждаясь этим разговором. — Я о том, что ты не всегда будешь быстрее своего... оппонента. И сильнее. И сообразительнее. И нужно быть готовым к тому, что, возможно, придется подниматься. Снова и снова. Хотя бы для того, чтобы с такими взглядами на жизнь продолжать себя уважать, не прикрываясь христианской моралью.  Брок смотрел на него, раскрыв влажный рот. Как никогда не делал, будучи сорокалетним и уже наверняка совершивший определенные выводы на личном опыте.  — Тебя били, да?  — Неоднократно, — ответил Стив, снова чувствуя, что улыбается. — И часто я сам затевал драку, зная, что не смогу победить.  — Не умеешь молчать?  — Не считаю нужным. И никогда особо не считал, даже если было страшно и грозило последствиями в виде сломанного носа.  — Ты мне нравишься, — решил Брок. — Не только потому, что ты будто оживший Дионис выглядишь.  — Я не кудрявый.  — Кто там знает, каким был Дионис? — отмахнулся Брок. — И это возвращает нас к вопросу секса до свадьбы.  — Свобода воли, — напомнил Стив. — И честность. Если ты заявляешь, что любишь и на этом основании добиваешься взаимности — это одно. Ты обманываешь другого человека и внушаешь ему ложную надежду на то, что у вас может быть долго и счастливо. А если вы оба знаете, на что идете, что между вами нет ничего, кроме взаимного желания — это другое. И каждый из вас делает осознанный выбор.  — Странный ты священник, — в который раз пришел к логичному выводу Брок. — И именно поэтому я еще спрошу. Что, если я не хочу жениться? Вообще, никогда? Хотя бы потому, что "жениться" от слова "жена", а я еще в десять лет понял, что женщины мне вообще не нравятся.  — "Плодитесь и размножайтесь", — процитировал Стив. — Если бы люди не нарушали и остальные заповеди, тогда был бы толк в том, чтобы следовать и этой. А так... Столько войн, столько зла и горя, что, возможно, не имеет смысла приводить в этот мир других людей, обрекая их на жизнь.  — Ты поэтому стал священником? — после паузы спросил Брок.  — В мире есть много других способов избежать женитьбы, - рассмеялся Стив. — Гораздо менее заковыристых. — Я уеду, — обняв колени, пообещал Брок. — Мать не даст мне жизни со всеми этими бесконечными Мариями, Аннами и Франческами. И она не примет того, какой я. Никогда. Она католичка, и...  — И любит тебя. Вчера это было очевиднее некуда.  — Она еще от смерти отца не отошла.  — И все равно любит тебя. Но выбор всегда останется за тобой.  — А я ведь подкараулил тебя совсем для другого, — со вздохом сообщил ему Брок. — Ты так на меня смотрел вчера, будто это я оживший Иисус.  Он положил голову на колени и теперь смотрел на Стива чуть снизу вверх, как-то даже расстроенно, с досадой. Будто Стив заболтал его и сбил с пути, заставил поменять планы.  — И что ты собирался сделать? — с любопытством спросил Стив.  — Не знаю, — хмыкнул Брок. — Просто я видел тебя во сне совсем другим. Ты улыбался мне и держал за руку. Я проснулся с таким ощущением счастья, что даже подумал, что уже умер. А еще я откуда-то знал, что ты придешь купаться утром. Многие приезжие так делают, пока не привыкнут, что море на том же месте каждый день. Я хочу тебя поцеловать, — без особого перехода сообщил он. — И чтобы никто не видел и не нужно было куда-то спешить, бояться, что застанут. И чтобы ты был не против.   — И то, что я священник, конечно, ни при чем.  — Намекаешь на сладость запретного плода? — верно понял его Брок. — Ну, добавляет, конечно, остроты. Но будь ты хоть рабочим с виноградников, боюсь, ничего бы особо не поменялось. Никогда не видел никого настолько... белого. Сурового и доброго одновременно. И терпеливого, но будто не со всеми. И красивого, конечно, но об этом ты, думаю, и так в курсе.  — У тебя вся жизнь впереди, Брок. И свой человек в ней обязательно тебе встретится — вот увидишь. И, возможно, он даже не будет в два с лишним раза тебя старше и уж тем более ему не обязательно быть священником, чтобы тебя заинтересовать.  — Когда ты смотрел на меня вчера на берегу, я будто горел весь. Я знал, что ты смотришь, и мне хотелось снять с себя вообще все, хотя на мне ничего и так не было. Только чтобы ты смотрел. И чтобы ты был первым, чтобы больше ни на кого и никогда ты так не смотрел, как на меня. Я хотел быть самым, понимаешь? Есть, наверное, в этом что-то дурацкое, да? Детское. Мама любит рассказывать, как я с криком и слезами в три года требовал ангела с верхушки рождественской елки и орал, пока отец не поднял меня и я его не содрал, едва не завалив елку. А потом забыл о нем, наигравшись, буквально у вечеру того же дня. Он, кстати, был тоже белокурым и в платье. Тебе крыльев только не хватает.  — Я предпочту остаться на верхушке ели, — улыбнулся Стив и потрепал его по мокрым волосам. — И никакие крики и слезы меня оттуда не снимут. Мы не всегда получаем то, чего хотим.  — А мы хотим?  — Даже если хотим. Очень. Но всегда есть вещи важнее.  — Если бы ты стал моим, для меня никогда в жизни не было бы ничего важнее, — Брок поймал его ладонь и прижал к своей щеке, прикрыв глаза. А потом медленно, несколько раз коснулся губами середины ладони и, отпустив, посмотрел на Стива совсем иначе, будто повзрослев на десяток лет. — Но я помню о свободе воли. И о том, что нельзя заставить, потому что это будет не по-настоящему.  Стив поднялся и принялся одеваться, стараясь владеть лицом, чтобы даже такое эмпатичное существо, как семнадцатилетний Брок, ничего не мог по нему понять.  — Я уезжаю сегодня, — сказал ему Стив. — И наверняка мы больше не увидимся. Но я бы хотел, чтобы ты помнил этот разговор. Как можно дольше и лучше.  — Я тебе обещаю, — Брок поднялся во весь рост — голо-загорелый, тревожно заглядывающий в глаза, и Стив старался не смотреть никуда, кроме этих глаз, огромных, темных, как спелые маслины. — И как я хотел с тобой всего — тоже.  Стив ушел, не оглядываясь. Ни о каком кофе в тени он уже не мечтал. Потому что да, тоже хотел всего с Броком, которому не было даже хоть сколько-нибудь приличных восемнадцати, испытывал ужас от своей порочности и в то же время — какую-то сладкую боль от того, что ничего не будет. Что желание так и останется желанием, но можно не совать голову в песок, отрицая сам факт его наличия.  И его безусловную взаимность.  ***  Он сказал хозяйке пансиона, что уезжает, выпил, все же, крошечную чашку обжигающе-горячего кофе, почти на ходу, и, расплатившись и за следующие сутки, ушел, не в силах отделаться от ощущения, что сбегает.  Он нажал на кнопку возвращения, едва покинув пределы деревеньки и укрывшись в гуще оливковых зарослей, и прежде чем провалиться в квантовый туннель, Стив все-таки успел осознать, что что-то пошло не так.  Потому что сознание его померкло, и в переплетение временных вариантов реальности он упал уже без сознания.  *** Солнце окрашивало веки красным. Мир вокруг будто стал концентратом абсолютного счастья, тепла и уюта. Воплощением какой-то безусловной любви. Стив приоткрыл глаза и увидел легкую тонкую занавеску, раздуваемую ветром, как парус.   Сознание медленно пробивалось сквозь туман сна, и Стив никак не мог вспомнить, кто он и где находится.  И с кем — дошло вдруг до него, когда он сначала осознал, а потом и ощутил, что спит не один. Поперек живота была перекинута смуглая рука с тонким ободком кольца на безымянном пальце, а сзади прижимался кто-то горячий.  — Я вспомнил, на кого ты похож, — сонно произнес знакомый голос Стиву в затылок, и Стив зажмурился до боли, желая и одновременно панически боясь проснуться. — Одного священника. Подростком я втрескался в него с первого взгляда. Мне казалось, что я такой юно-порочный соблазнитель, на раз-два затащу его в койку. Хотя что бы я с ним в этой койке тогда делал — в душе не ебу. Нецелованный порочный соблазнитель, ага. А он был такой... взрослый, спокойный, чистый. И насквозь меня видел. Почти не помню его лица, только свое безумное желание повалить его на песок и дать выход той жаркой мути, которую он поднимал во мне, залить его ею с головы до ног, испачкать, извалять в себе. Быть нужным. А он говорил со мной, как со взрослым. Как с равным. И я... будто очнулся. Проснулся, знаешь? И до сих пор ему благодарен, просто не помнил об этом. А вчера ты уснул с этой своей морщинкой между бровями, она разгладилась от поцелуя, и я вспомнил. Какое счастье, Роджерс, что ты не священник, а? Я бы с ума сошел, если бы ты не стал моим.  Стив осторожно развернулся к нему лицом, будто боясь, что реальность рассыпется от одного его неосторожного движения, и Брок исчезнет. Но тот смотрел на него с улыбкой, солнце путалось в его волосах, и Стиву в этот момент даже было неважно, какой сейчас год и где они территориально — судя по солнцу, это явно не Нью-Йорк, — а только сам факт, что Брок лежит рядом, имел сейчас значение.  — Я сплю? — одними губами спросил Стив, и Брок улыбнулся.  — Если и да, то это хороший сон. И я знаю хороший способ тебя разбудить.  Стив погладил тонкий росчерк шрама на его шее, там, где в привычной реальности пуля попала под защитный шлем и пробила сонную артерию, и поблагодарил бога за то, что в этой, похоже, случилось иначе. Может, Стив все-таки успел его прикрыть, оттолкнуть?  Или они умерли вместе, в один день, и не было тех мучительных лет без Брока, когда он плыл, как по течению мутной реки?  Или он оказался в каком-нибудь из бесчисленного количества вариантов реальности, куда его выкинуло из квантового тоннеля? У него будет время разобраться, верно?  — Какой это способ? — спросил Стив, целуя шрам на его шее.  — Ты уже не спишь.  — Сплю. Реальность просто не может быть настолько идеальной.  — Тогда я тебя разбужу разок-другой своим секретным способом, и мы через окно сбежим купаться, пока мама не изловила тебя для лобызаний.  — Ревнивец.  — Осталось решить, кого к кому я больше ревную, — не стал спорить Брок. — Тебя к матери или ее к тебе.  — Я все еще сплю, — напомнил Стив, и Брок, рассмеявшись, навалился сверху всей своей прекрасной живой горячей тяжестью.  Какой бы реальности ни принадлежала эта ветка, он не собирался с нее уходить.  Он собирался жить.