Имена

Ссора вспыхнула неожиданно — из-за пустяка, сломанной пряжки на тренировочном костюме, которую Изуку случайно задел. Но сегодня это была не просто вспышка раздражения; это был взрыв, к которому они шли неделями, заряжаясь тишиной, взглядами и невысказанными словами. — Ты вечно всё ломаешь, гребаный Деку! — прорычал Кацуки, нависая над ним в пустом зале. Голос эхом разлетелся под высокими сводами, но в нем не было привычной уверенности — только надрыв. — У тебя руки только для того, чтобы крушить всё вокруг? — Я не нарочно, Каччан! — Изуку вскочил на ноги, отряхиваясь от пыли. В груди клокотала усталость, смешанная с обидой. — Ты сам лезешь напролом, не думая ни о ком! Я едва успел увернуться. Если бы ты просто иногда… — Что — просто? — перебил Кацуки, делая шаг вперед. Между ними оставались сантиметры — опасные, наэлектризованные сантиметры. В его глазах бушевал привычный гнев, но глубоко на дне, там, где он прятал всё самое настоящее, плескалось что-то другое. То, что не давало ему спать по ночам и гнало сюда, в этот спортзал, снова и снова. — Договаривай, раз начал! — Если бы ты просто иногда меня слушал, Кацуки! — выкрикнул Изуку, и это слово повисло в воздухе, тяжелое, как удар набата. Кацуки замер. Весь мир сузился до точки. Не «Каччан». Не прозвище, которым его наградили в детстве и которое он ненавидел и любил одновременно, потому что оно принадлежало только им двоим. Настоящее имя. Его имя. Из этих губ. Здесь, в пылу ссоры, где нет места играм. Жар ударил в виски, обжигая, лишая рассудка. Он хотел услышать это снова. Сейчас. Немедленно. Неважно зачем. Просто эта жажда вытеснила всё остальное. Он не думал. Просто рванул вперед. Его пальцы впились в зеленые волосы, дернули, заставляя Изуку запрокинуть голову. И тогда он поцеловал его — жестко, почти грубо, вкладывая в этот поцелуй всю свою ярость, всю растерянность и это новое, пугающее желание, которое зрело в нем так долго, что стало невыносимым. Изуку вздрогнул, но не оттолкнул. Наоборот — его пальцы вцепились в черную ткань костюма Кацуки, отвечая с той же отчаянной силой. Словно он тоже ждал. Всю жизнь ждал именно этого. — Еще, — выдохнул Кацуки хрипло, отрываясь от его губ на миллиметр. Их дыхание смешалось, горячее, прерывистое. — Скажи еще раз. — …Кацуки, — прошептал Изуку, и это прозвучало как признание, как молитва и как вызов одновременно. Больше слов не потребовалось. Кацуки, не выпуская его волос, развернул Изуку и толкнул к матам у стены. Он действовал резко, почти зверино, но в каждом движении чувствовалась пугающая сосредоточенность. Пряжка костюма жалобно звякнула, сдаваясь под его пальцами. Он срывал с Изуку защиту слой за слоем, и каждый обнаженный сантиметр кожи встречал жадные, влажные поцелуи. — Говори, — рычал он глухо, кусая нежную кожу шеи, проводя языком по ключице, спускаясь ниже, к яремной впадинке, где бешено бился пульс. — Не молчи. — Кацуки… — выдохнул Изуку, запрокидывая голову и открываясь еще больше. Его пальцы скользили по мощной спине Бакуго, чувствуя, как перекатываются мышцы под горячей, влажной кожей. — Кацуки, пожалуйста… Это «пожалуйста» прозвучало как спусковой крючок. Прелюдия была короткой — лишь разведка боем, стремительный обмен прикосновениями, поцелуями, укусами. Нежности не было места — только грубая, честная нужда друг в друге. Кацуки брал свое, заставляя Изуку произносить его имя снова и снова, и каждый раз, слыша этот хриплый, сорванный шепот, награждал его новым поцелуем — жестче, глубже, отчаяннее. Когда одежда полетела на пол, а Кацуки прижал разгоряченное тело Изуку к матам, накрывая его собой, мир для них обоих перестал существовать. Остались только они: сбитое дыхание, стук сердец, запах пота и кожи. Кацуки замер на мгновение, нависая сверху, глядя в лицо Изуку — раскрасневшееся, с припухшими губами, с глазами, полными не страха, а безграничного доверия и такого же дикого, первобытного желания. Это зрелище ударило под дых сильнее любого взрыва. — Изуку, — выдохнул он, и это имя обожгло ему губы. Он не называл его так годами. Никогда. А теперь это сорвалось само, вырвалось из самой глубины, куда он сам боялся заглядывать. Глаза Изуку распахнулись, в них вспыхнул свет — яркий, ослепительный, наполнивший всё вокруг теплом. — Кацуки, — ответил он, обвивая его шею руками и притягивая к себе. — Пожалуйста… не останавливайся. Это «пожалуйста» сломало последние преграды. То, что случилось потом, было бурей. Неистовой, всепоглощающей, безжалостной. Кацуки двигался резко, сильно, вкладывая в каждое движение всю свою нерастраченную нежность, которая годами копилась под маской злости и презрения. А Изуку принимал его, отвечал на каждый толчок, обвивал ногами его талию, впивался пальцами в плечи, царапал спину, кусал губы, чтобы не закричать слишком громко. — Кацуки… — всхлипывал он, срывая голос. — Да… вот так… — Каччан… сильнее, пожалуйста… еще… — Кацуки, я… я… — Изуку! — выдохнул Кацуки в момент наивысшего напряжения, и это имя прозвучало не как зов — как клятва. Клятва, которую он давал впервые в жизни и нарушить которую было страшнее смерти. А потом наступила тишина. Звенящая, хрупкая, наполненная лишь их тяжелым дыханием и глухим стуком сердец, которые никак не могли успокоиться. Кацуки лежал на Изуку, уткнувшись лицом в его плечо, позволяя себе эту слабость — просто быть рядом, чувствовать тепло чужого тела под собой. Изуку медленно поднял руку и осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся влажных блондинистых волос на затылке Кацуки. — Кацуки, — прошептал он. Просто так. Чтобы проверить, можно ли теперь. Тело Бакуго напряглось, но он не отстранился. Наоборот, прижался крепче, пряча лицо. — Заткнись, — буркнул он, но в его голосе не было злости. Только усталость, опустошение и… странное, незнакомое ему самому спокойствие. — И… не смей так орать на тренировках. Только… — он запнулся. — Только? — мягко переспросил Изуку, и его пальцы продолжили гладить напряженную спину Кацуки, разгоняя остатки напряжения. Кацуки шумно выдохнул, обжигая дыханием кожу Изуку. — Только когда мы одни. Понял, Изуку? Сердце Мидории сделало в груди ликующий кувырок. Он улыбнулся, глядя в высокий потолок спортзала, и крепче обнял того, кто наконец-то перестал быть для него просто «Каччаном». Кто стал Кацуки — настоящим, сложным, яростным, невыносимым и таким бесконечно любимым. — Понял, — прошептал он. А потом, совсем тихо, добавил, прижимаясь губами к пепельной макушке: — Мой Кацуки. Спина под его руками снова напряглась, а затем медленно, словно нехотя, расслабилась окончательно. Кацуки всё слышал. И, судя по тому, как его рука собственнически сжалась на талии Изуку, он был… согласен.